Четыре и один

— Угадал, — говорит Хэ Сюань и, поскольку скрываться больше не имеет смысла, принимает свой настоящий облик. Волосы, больше не собранные в высокий хвост, падают на плечи, золотая вышивка на черных одеждах неуловимо меняется, становится темным серебром высоких волн. И черты лица теперь немного другие — похожи, да, Хэ Сюань никогда не использовал внешность настоящего Мин И, только свою собственную — но все же отличаются. — Ты здесь, чтобы убить меня? — странно, но Ши Уду не смотрит на него так, словно видит впервые, словно они вовсе не знакомы, словно не было всех этих лет вместе. Наоборот, кажется, что для него совсем неважно то, кто он, пока это он. — Так ты все это время был со мной из-за мести, — Ши Уду выглядит так, словно ощущает себя преданным. — Нет, — Хэ Сюань отрицательно качает головой. — Да, я занял место Повелителя Земли, чтобы узнать правду. Но все, что я делал с тобой, мне хотелось делать. И что, у меня есть повод тебя убить? — заставляет он себя задать вопрос, на который — почему-то — не хочет услышать ответ. — Есть, и весомый, — Ши Уду не сомневается и не отступает, начиная рассказывать. И Хэ Сюань уверен — он не хочет знать то, что ему придется узнать. Ши Уду говорит с видимым усилием, отстраненно, не глядя на него и так сильно стискивая в руках расшитый ворот, что светло-синяя отделка едва не рвется под сомкнутыми пальцами. Хэ Сюань слушает про Демона пустых слов, про совпадающие имена и время, про смену судеб — и не может поверить. Не хочет поверить. И каждое слово, произнесенное Ши Уду, ранит не хуже тех самых ножей из Фу Гу. Тишина, накрывающая их после того, как сказано все, что можно, кажется совершенно невыносимой. Но ни один, ни другой не спешат ее нарушить. Гнев и отчаяние поднимаются внутри темной волной, захлестывают, тянут за собой в глубину, когда Хэ Сюань, наконец, начинает говорить — сначала тихо, едва слышно, а потом все громче и громче, почти срываясь на крик, хотя это ничего уже не изменит. — Ты разрушил мою жизнь тогда, и ты разрушил ее еще раз, теперь, — хуже всего то, что он чувствует совсем не ненависть, как бы ни пытался, как бы ни был должен. — Свою жизнь я сейчас разрушил тоже, — Ши Уду невесело усмехается и произносит серьезно. — Не впутывай в это Цинсюаня, он все равно ничего не знает. А со мной можешь делать, что хочешь, — он бросает свой веер к ногам Хэ Сюаня. Светлые звенья чуть раскрываются, и знак воды мерцает синеватым в тусклом вечернем свете. Хэ Сюань смотрит на веер мрачно и устало, но не двигается с места, не делает ничего, что стоило бы сделать, что он должен сделать. — Если бы все было так просто! — он ощущает себя мертвым еще раз. — Как я могу не убить тебя, зная, что ты сделал с моей семьей. И как я мог убить тебя, зная, кем ты для меня стал. Он и не думал раньше, что воспоминания могут быть столь болезненными. Синеватый фонарик в ночном небе, особенный среди сотен других. Алые листья клена, шершавый ствол, нагретый солнцем и невесомый, едва ощутимый, а потом все более уверенный поцелуй. Алые с золотом девичьи одежды и нетерпеливо отброшенные в сторону шпильки. Ши Уду на полу рядом с ним, печати над веером, прозрачные капли разлившейся воды и то, как он прижимается — и Хэ Сюань ощущает тепло. — Я понимаю, сейчас бессмысленно что-то говорить в свое оправдание, но у меня не было другого выбора. Я испробовал все, что мог, — голос Ши Уду звучит глухо, он так и сжимает в руках тонкую ткань ворота и не смотрит ни на веер, ни на Хэ Сюаня. — И поэтому ты решил убить меня и тех, кто мне дорог? — ярость мешается с горечью, когда он отступает на шаг. Ши Уду в ответ на это молча подходит и дотрагивается до его плеча, дразня ускользающим, больше ему не принадлежащим теплом. И это становится последней каплей. — Ты не имеешь права меня касаться! — кричит на него Хэ Сюань, швыряя к стене, с силой вжимая в холодную поверхность. Гнев затапливает мысли, оставляя одну-единственную — что все это слишком, слишком, слишком… Он вырывает Ши Уду руки, даже не понимая толком, что делает, просто чтобы не дать еще раз себя коснуться. Потому что любое его прикосновение теперь невыносимо. Кровь заливает алым светлые одежды Ши Уду, остается размазанными пятнами на его щеке, змеится липкими дорожками по золотистой вышивке на ковре. Синие глаза темнеют от боли, и Ши Уду до крови прокусывает губу, но по-прежнему не произносит ни слова. И, смыкая пальцы на его шее, зарываясь пальцами в волосы и грубо их дергая, Хэ Сюань думает лишь о том, что он должен, что у него нет выбора, что он не имеет права поступить иначе. — Мне тоже больно от того, что это ты, — выдыхает Ши Уду, а потом подается вперед и обнимает его — и Хэ Сюань ощущает тепло, тепло, несмотря ни на что — пустыми, окровавленными рукавами.