Четыре и один

Черные урны на алтаре кажутся серебристыми в призрачном свете, когда Хэ Сюань подходит ближе, смотрит на них задумчиво и долго. Теперь их на одну больше, не четыре, а пять, и это до сих пор ощущается странно и непривычно, несмотря на прошедшее время. И, находясь здесь, невозможно не поддаться воспоминаниям, счастливым и грустным. Моменты прошлого тянут за собой в глубину, словно все вокруг вдруг оказалось скрыто под водой, и Хэ Сюань не сопротивляется этому, позволяя себе остаться еще немного дольше в безмолвном уединении. Тем оглушительнее звучит звон разбившейся посуды из комнаты. Острые осколки блюда на полу — крупные, с зазубринами, и совсем мелкие, похожие на серебристую пыль или светлый речной песок. Рассыпавшийся рис — теплый, с едва заметным паром над ним, и влажно поблескивающий. И расстроенное выражение на лице Ши Уду. Его руки чуть дрожат, и Хэ Сюань сразу понимает, в чем дело. — Снова больно? — он осторожно задирает рукава одежд Ши Уду, мрачнеет, касаясь его шрамов — жесткие, неровные, болезненные линии. Он медленно проводит по ним пальцами, невесомо поглаживает, словно извиняясь, спускается ниже, к ладоням. Руки у Ши Уду теперь всегда холодные, и Хэ Сюань с удивлением понимает, что ему нравится не только тепло Ши Уду, но и его холод. — Нет. Просто плохо слушаются, — неохотно отвечает Ши Уду, с нескрываемой досадой глядя на разлетевшееся осколками блюдо. — Ничего особенного, — отмахивается он от возможных вопросов. *** Хэ Сюань не может убить его. Должен, обязан, не имеет права не сделать — но не может. Ши Уду прижимается к нему, пачкает своей кровью лицо, руки, черные с серебром одежды, говорит что-то — что-то совершенно невозможное. Хэ Сюань одновременно слышит и не слышит, что именно, разрозненные звуки отказываются складываться в знакомые слова и предложения. Он вообще больше не воспринимает происходящее, как имеющее к нему хоть какое-то отношение. А потом Ши Уду теряет сознание, и Хэ Сюань подхватывает его, ощущая, как ярость и отчаяние тают, выцветая до усталости и опустошенности. Несколько шагов до кровати кажутся вечностью. Его сила струится над искалеченными руками Ши Уду, окутывает их влажным холодом, вновь соединяя поврежденные кости и кожу. Хэ Сюань не помнит, как рисует ломаные линии для Сжатия тысячи ли, как относит Ши Уду на руках во Дворец Вод и Ветров, как опускает его на кровать и кладет рядом, так и оставшийся полураскрытым веер. И бесконечно долго всматривается в бледное лицо Ши Уду, в глубокие тени, залегшие под глазами, в испачканные потемневшей, застывшей кровью одежды, прежде чем уйти. Возвращение в Чертог Сумрачных вод Хэ Сюань не помнит тоже. И начинает хоть немного осознавать происходящее, лишь оказавшись на пороге темницы настоящего Повелителя Земли. Тяжелые, прочные цепи разлетаются в пыль от накрывших их черных волн, Хэ Сюань и не думает сдерживаться, вымещая в этом ледяном потоке все, что чувствует. — Убирайся. У меня нет больше причин держать тебя здесь, — его голос холоден настолько же, как и подчиняющаяся ему вода. Повелителю Земли не нужно повторять дважды, и через несколько мгновений Хэ Сюань впервые за долгое время остается в полном одиночестве. Чувство вины, глубокое и темное, разливается внутри и не отпускает, не позволяет думать ни о чем другом, не позволяет сосредоточиться хоть на чем-то. Хэ Сюань падает на колени у алтаря с урнами, кланяется им и едва слышно просит о прощении. О прощении, которого он не достоин.