Tea for two

       У Луки был выходной, и большую его часть он потратил на выполнение домашних заданий. Однако он не добился того прогресса, на который рассчитывал. Если быть честным, его слишком часто отвлекала пара серых глаз, в которых бушевала буря.        Они с Элиоттом продолжали разговаривать, когда тот приходил в кофейню, но еще чаще они переписывались друг с другом. Иногда они просто посылали глупые мемы, но, случалось, они действительно говорили о прошедшем дне, своей жизни, и переписка могла длиться часами.        Настало время Луке начать долгий и честный разговор с самим собой о том, насколько сильны его чувства к Элиотту. Он не думал, что «нравится» ‒ подходящее название всему этому. Может быть, «очень-очень нравится» было немного ближе к истине... Но на самом деле даже этого все еще было недостаточно, не так ли?        Лука обхватил голову руками и застонал.        Он был так пиздецки глуп.        После его глупой влюбленности в Эмиля, он теперь должен влюбиться в его близнеца?        Хотя он никогда не испытывал к Эмилю таких сильных чувств, как к Элиотту.        И это была не просто влюбленность в какого-то красивого парня постарше.        Конечно, Элиотт был красив. Горяч, великолепен, прекрасен, не прилагая усилий.        Он был также умен, талантлив, остроумен, когда того хотел, и честен. А еще он был таким невероятно милым и нежным. Он был добр ко всем, кроме самого себя.        Лука просто хотел защитить Элиотта, завернуть его в тысячу одеял, обнять, лелеять его, дать ему почувствовать всю радость и счастье, которых он заслуживал.        Он ненавидел тот факт, что Элиотт считал себя обузой, проблемой. Когда к прилавку подходили другие посетители, он как-то съеживался, словно боялся, что займет слишком много места. Он даже не любил просить Луку о вещах, которые в буквальном смысле входили в его обязанности, например, о салфетке. Его голос становился еще тише, руки теребили то, что он держал, и он говорил таким чертовски извиняющимся тоном.        Лука также думал о загадочных заявлениях Эмиля, обо всем, что пришлось пережить Элиотту, или о том, когда Элиотт не появлялся в кофейне около недели.        Лука чувствовал, что Элиотт нуждается в таком количестве заботы, каким Лука может обеспечить, и этого все равно было бы недостаточно.

***

       Несколько дней назад Элиотт спросил, есть ли у Луки какие-нибудь планы на выходные. Как всегда, когда он о чем-то спрашивал, голос Элиотта звучал почти печально. Поэтому Лука быстро ответил отрицательно, даже не проверив, есть ли у него планы с друзьями, он мог бы их все отменить. Потом Элиотт нерешительно спросил о том случае, когда Лука предложил зайти к нему сделать чаю, и сердце Луки забилось так быстро, что ему показалось, будто он мог бы побить рекорд.        И вот теперь они здесь. Элиотт зашел сразу после окончания смены Луки, и они вместе отправились к нему домой. Лука почему-то нервничал, и ничего не помогало, потому что Элиотт не казался намного спокойнее.        Луку провели на кухню, и он, верный своему слову, начал заваривать чай. Лука понятия не имел, зачем Элиотт пригласил его, и повернулся, прислонившись к кухонной стойке, ожидая, пока закипит вода.        Элиотт стоял возле стола, уставившись на что-то, хотя Лука не мог разобрать, на что именно.        ‒ Ты, наверное, удивляешься, почему я попросил тебя прийти, ‒ неожиданно сказал он.        Лука промычал в ответ, и Элиотт продолжил:        ‒ Я хотел... Я подумал, что должен рассказать тебе о том времени, когда я некоторое время не приходил в кофейню.        Лука затаил дыхание.        ‒ Но ты не обязан, Элиотт, ты же знаешь, правда? Я имею в виду, если ты хочешь, я буду рад выслушать, но ты не обязан ничего рассказывать мне, если не уверен на сто процентов, что хочешь этого.        ‒ Нет... Я хочу. Я просто боюсь, что ты возненавидишь меня, как только я это сделаю.        О. Боже. Луке хотелось сказать Элиотту, что он никогда не сможет ненавидеть его, что на самом деле он думает, что легко сможет полюбить его, но он чувствовал, что Элиотту это сейчас не нужно. Поэтому он кивнул и спокойно сказал:        ‒ Хорошо, почему бы тебе ни присесть, я принесу нам чаю, и тогда мы сможем поговорить. Я не думаю, что буду ненавидеть тебя, Элиотт, что бы там ни было.        Элиотт послушался, сел на диван и взял у Луки кружку дымящегося чая. Лука сел в кресло и стал пить свой чай, ожидая, когда Элиотт заговорит.        ‒ Так вот, когда я... когда я не приходил на той неделе, я... я просто не мог... У меня был эпизод.        Лука ждал объяснений, но Элиотт молчал.        ‒ Эпизод? ‒ мягко подтолкнул он.        Элиотт обхватил себя руками, и лицо его вытянулось. Казалось, он съежился на диване и не смотрел на Луку. Его голос был едва ли громче шепота, когда он наконец заговорил.        ‒ У меня психическое расстройство. Я биполярен.        Ох.        Лука этого не ожидал.        С другой стороны, это определенно не был конец света, вопреки тому, во что, казалось, верил Элиотт, если судить по его поведению.        ‒ Ладно, ‒ спокойно сказал он. ‒ И?        Элиотт вскинул голову.        ‒ Что, и? Это ужасно, Лука. Это значит...        ‒ Что ты имеешь в виду, говоря, что это ужасно? Ладно, конечно, это не то, о чем ты мог бы мечтать. Но ты же не умираешь, Элиотт!        Теперь Элиотт выглядел расстроенным.        ‒ С таким же успехом это может случиться! Мне придется иметь дело с этим всю оставшуюся жизнь, Лука! Точно так же, как и всем, кто является частью моей жизни.        ‒ Я все еще не понимаю, почему это так ужасно для тебя, Элиотт. Многие люди страдают психическими заболеваниями. Они прекрасно справляются.        Элиотт усмехнулся.        ‒ Как будто ты знаешь. Ты понятия не имеешь, что значит иметь дело с человеком, который неделями не может даже встать с постели, Лука. Ты понятия не имеешь, каково это ‒ жить с сумасшедшим.        Лука вскочил, чувствуя разочарование.        ‒ Не знаю, значит? Моя мама ‒ шизофреничка, Элиотт. Мой отец бросил нас, когда мне было пятнадцать, и я заботился о ней самостоятельно. Конечно, в какой-то момент это стало слишком тяжело для нас обоих, и через некоторое время она переехала жить в лечебницу, но не говори мне, что я понятия не имею, о чем говорю, Элиотт!        Элиотт откинулся на подушки, как будто Лука ударил его. Блять, выругался себе под нос Лука. Он подошел и осторожно сел рядом с Элиоттом, коснувшись его руки.        ‒ Я знаю, каково это, Элиотт. Это не всегда легко, ты прав. Иногда я навещаю маму, а она даже не понимает, кто я такой. Но большую часть времени она просто замечательная мать. Она любит меня, безусловно, и я люблю ее. Значит, у тебя есть эта штука. Это не так уж сильно отличается от диабета, не так ли? Ты должен принимать лекарства каждый день до конца своей жизни, и иногда, даже если ты принимаешь их добросовестно, что-то пойдет не так, и потребуется немного времени и усилий, чтобы снова все вернуть на свои места. Все не так плохо, как ты думаешь, Элиотт. Ты все еще остаешься собой.        Он посмотрел на Элиотта и снова выругался, увидев, что по его лицу текут слезы.        ‒ Черт, Элиотт, мне так жаль... Не плачь, пожалуйста…        Он обнял Элиотта, не думая, просто желая быть рядом с этим грустным сильным мальчиком, который нес на своих плечах всю тяжесть мира.        Элиотт рыдал, уткнувшись в плечо Луки, а Лука просто обнимал его, шепча нежные слова на ухо Элиотту, лаская его спину, проводя рукой по волосам Элиотта, пока рыдания не стихли.        ‒ Мне так жаль, Элиотт... Я не должен был так реагировать... Пожалуйста, не сердись на меня.        Элиотт поднял на него большие ясные глаза, полные непролитых слез.        ‒ Нет, Лука... ты не должен извиняться. Ты действительно имел в виду то, что сказал? О твоей маме? О том... о том, что это не так уж плохо?        ‒ Конечно. Зачем мне лгать об этом?        Элиотт долго молчал.        ‒ Моя бывшая, она... она сказала, что со мной невозможно жить. Мы были вместе пять лет, Лука, и она сказала, что никто не сможет любить сумасшедшего.        ‒ Во-первых, ты не чокнутый и не сумасшедший, Элиотт. Пожалуйста, больше не называй себя таковым, потому что это просто неправда. А во-вторых, она ошиблась. Клянусь, так оно и было, Элиотт.        ‒ Не знаю... если она не смогла остаться со мной, то зачем кому-то еще? Мы уже были вместе, когда мне поставили первый диагноз, еще в старших классах, и между нами все было хорошо. Но потом все изменилось. Она изменилась. Наверное, я тоже... я делал некоторые глупости, когда был в маниакальной фазе, Лука, и она продолжала говорить, что я превратил ее жизнь в ад. А потом она начала контролировать меня. Пересчитывать таблетки, чтобы убедиться, что я их принимаю. Проверять меня каждую минуту каждого дня. Ждать меня в кабинете психотерапевта. Если я опаздывал на пять минут, она была бы в истерике, готовая вызвать полицию. Всякий раз, когда я говорил что-то, что ей не нравилось, она винила в этом мое биполярное расстройство. Когда я допоздна засиживался за картиной, она говорила, что у меня начинается приступ. Она сама все придумала, Лука. Не похоже было, чтобы Элиотт был чем-то еще, кроме биполярного расстройства.        Луке хотелось встряхнуть эту девушку, закричать ей в лицо о том, как разрушительны были ее действия, как сильно она ранила это прекрасное нежное создание в его объятиях. Плевок в ее кофе не уменьшит его возмущения. Может быть, надо будет плюнуть в чашку, а потом швырнуть ей ее в лицо, смутно подумал он.        – А потом она... она изменила мне, Лука. Она... она сказала, что не может справиться с этим, что она всегда должна заботиться обо мне, что она тоже хочет, чтобы о ней заботились. Что она нашла кого-то другого, кого-то получше меня.        ‒ Боже, Элиотт. Похоже, что если кто и сумасшедший, так это она, серьезно.        ‒ Может, и нет, Лука. Она... она ушла к лучшей версии меня. Ко мне, но без биполярного расстройства, без проваленных выпускных экзаменов, без депрессии и сумасшедших эпизодов и всего того дерьма, что идет в комплекте. Вот к чему она стремилась, Лука.        Он пристально посмотрел на Луку. Луке потребовалось поразительно много времени, чтобы понять, о чем он говорит, но, когда он это сделал, вся кровь отхлынула от его лица.        ‒ Она... она... Ты хочешь сказать, что она встречалась с Эмилем?        ‒ Не встречалась. Встречается.        ‒ Блядский нахуй, ‒ прошептал Лука.        Элиотт горько рассмеялся.        ‒ Можешь повторить это еще раз.        ‒ Люсиль ‒ твоя бывшая?        Элиотт промычал в ответ.        ‒ Она изменила тебе с твоим собственным близнецом?        Элиотт кивнул, и на его лице промелькнула тень самоуничижения.        ‒ А почему бы и нет? Я ее не виню. Она смогла взять меня, но без всего моего багажа.        ‒ Остановись, Элиотт! Это не твой багаж, это то, кто ты есть! Может быть, твое биполярное расстройство ‒ это то, что помогает тебе создавать свое искусство. Может быть, именно это и делает тебя таким эмпатом. Может быть, именно это делает тебя таким нежным и заботливым. Может быть, это то, что заставляет тебя любить чай, и енотов, и странные вкусовые сочетания. Может быть, это то, что делает тебя вдумчивым, смелым, умным, терпеливым и честным. С Эмилем у нее ничего подобного нет.        Элиотт пожал плечами.        ‒ У нее также нет депрессивного Элиотта, не принимающего душ в течение недели. Или маниакального Элиотта, который не спит сутками.        ‒ Все равно. Не уверен, что она получила лучшую часть сделки, Элиотт.        ‒ Значит, ты не выбрал бы Эмиля, если бы мог?        Голос Элиотта звучал очень-очень тихо.        ‒ Не выбрал бы. Ты же мой друг. Я бы не бросил тебя, чтобы подружиться с ним. В следующий раз мне придется плюнуть в кофе Эмиля. Как он мог так поступить с тобой?        Было немного больно называть Элиотта своим другом, хотя он хотел бы быть для него гораздо больше, чем другом, если бы мог. Но Элиотт нуждался в нем прямо сейчас, и будь он проклят, если не будет здесь ради него.        ‒ В этом нет необходимости. Он был влюблен в Люсиль еще до меня, когда мы были детьми. Наверное, он так и не смог по-настоящему забыть ее. Он пытался сказать ей «нет», когда она пришла к нему, но... она может быть убедительной, когда захочет. Он давно смирился с тем, что она выбрала меня, но, когда она сказала ему, что сделала неправильный выбор и хочет быть с ним, он больше не мог отрицать своих чувств. Это было трудно, я могу тебе сказать. Я не разговаривал с ним почти год. Но он мой близнец. Он знает меня лучше, чем кто-либо другой. Так что теперь мы разговариваем. Иногда. Мы просто не упоминаем Люсиль.        ‒ Ладно, если ты не хочешь, я не буду плевать ему в кофе. Но я буду смотреть на него неодобрительно, когда он войдет в следующий раз.        Элиотт рассмеялся тонким булькающим смехом, но для Луки это был самый чудесный звук в мире.        Лука продолжил.        ‒ Ты заслуживаешь, чтобы тебя слушали, Элиотт, и ты заслуживаешь, чтобы тебя любили. Ты имеешь право быть здесь, ты имеешь право быть тем, кто ты есть.        Услышав эти слова, Элиотт заплакал, но Лука знал, что ему необходимо было их услышать. Он понял, что Элиотт каким-то образом впитал в себя все жалобы, которые он мог получить за то, что его слишком много, он слишком громкий, слишком импульсивный, слишком хаотичный, слишком дикий, и превратил их в тюрьму для себя.        Когда рыдания утихли, Лука подошел к дивану и осторожно обнял Элиотта, который тут же растворился в нем. Лука нежно погладил его по волосам, желая унять всю боль Элиотта.        ‒ Тебя не так уж и много, Элиотт. Тебя вполне достаточно. Тебе позволено быть именно тем, кто ты есть.