декамерон

На дворе стоит теплый май, липкий ветер лениво поднимает тонкую рубашку, что мама так старательно гладила с утра. Донхек слабо улыбается и прикрывает глаза, позволяя воздуху щекотать нежную кожу, и вдыхает так глубоко, как только может, стараясь запомнить этот самый момент, потому что знает, что такое больше никогда не повторится. Ему двенадцать, медовый запах заполняет все вокруг, и пусть такое долгожданное и любимое им лето ещё не здесь, но Донхеку кажется, что счастливей, чем сейчас, он не станет никогда. Этот момент отпечатывается у Донхека на внутренней стороне век, на подкорке, потому что каждый раз, вдыхая родной воздух он вспоминает это: ему двенадцать, он сидит на мокрой от росы подушке травы, и пытается запомнить все в мельчайших деталях. Он любит все и знает все здесь, и поэтому чувствует себя чем-то вроде Симбы из любимого мультика, засмотренного до дыр – такой же простой, слитый воедино со всем его окружающим, и всеми любимый. Правда, его королевство, в отличие от того, что в мультике, ограничевается полутемным двором-колодцем и соседним берегом реки, но для такого маленького Донхека и это – огромное пространство. Здесь румяное небо целует его с каждым закатом, а полупрозрачная ледяная вода в реке ласково лижет его вечно содранные пятки, и больше ничто не тревожит его; только, может быть, страх остаться совсем одному. К счастью, такого никогда не происходит. Донхек с детства учится делить и делиться, будь то последняя растаявшая в кармане карамельная конфета, заботливо вложенная мамой с утра, или свежий вечерний ветер, который любит появляться каждый раз, когда они приходят на обмелевшую реку. Донхек любит заботиться. Пусть он и не самый старший среди ребят, но он всегда наблюдает за каждым из них; Джено не любит ходить позади, если узкие и пыльные дорожки родного двора не вмещают всех – и Донхек меняется с ним местами. Джемин, который так часто болеет, вечно забывает теплую курточку – и Донхек с радостью отдает свою, потирая вмиг холодеющие ладони. Ренджун (самый старший и самый тихий) путает слова и до сих пор не умеет определять время – Донхек помогает ему и в этом. Он отдает всего себя, не требуя ничего взамен, – и это не та приторная забота вроде вечных вопросов "ты кушал сегодня? с тобой точно все в порядке? вы еще не устали?", а полупрозрачная и незаметная, как родительская или даже материнская, но от этого не теряющая свою цену. Донхек в то время еще слишком маленький и не понимает простой истины: они нуждаются в нем также, как он в них. Однажды они собираются на пляже у реки, и погода не лучшая – солнце заслоняют толстые серебристые тучи, и ласточки летают слишком низко, – но они даже не думают уходить. Донхек по привычке сидит на влажной траве и запускает длинные пальцы в волосы лежащего на нем Ренджуна. Джено сидит чуть дальше, а Джемин, самый бесстрашный, аккуратно пробует пальцами ног воду, затем ступая чуть дальше. – Если бы, допустим, – тихо начинает Джемин, оборачиваясь на остальных, – я, Ренджуни и Джено тонули, – и Донхек тут же упирается взглядом в знакомую речку и на него самого, – кого бы ты спас? Ветер потихоньку усиливается, в воздухе уже висит влага – то ли от реки, то ли от приближающегося ливня, – и Донхек глубоко вдыхает свежий воздух, так, как будто тонуть собрался он, и это последнее, что он почувствует – теплый весенний воздух в наполненных водой легких. Джемин, не отвлекаясь, смотрит на него, и Джено шипит каждый раз, когда еще совсем маленькие волны речки мочат края его разодранных джинсов. – Я думаю, – вздыхает Донхек, – я бы утонул вместе с вами. Он сам точно не помнит, как они так подружились: просто эти четверо всегда были вместе, вот так, испокон веков, и эта дружба существовала задолго до того, как они родились и даже познакомились. Они никогда не ссорились, да и поначалу вообще мало говорили друг с другом, а больше предпочитали молчать; это молчание было приятное, не неловкое, и каждый находил в нем что-то свое. Донхек всегда знал, что они доверяют друг другу больше, чем следовало бы, и эта звенящая тишина немного помогала исправить это – скрыть что-то, недоговорить, промолчать о чем-то, что не стоит обсуждать. Возможно, эта тишина была даже важнее, чем все их разговоры. // Годы шли, и они взрослели вместе с их потрёпанным двором-колодцем. Донхеку до ужаса нравилось смотреть, как на лицах его друзей отражается время: как появляются еле заметные морщины и щетина, как голоса становятся ниже и грознее, и как каждый из них становится грубее, мужественнее, красивей, и он гадает, знает ли кто-то из них, что он сам не поменялся совсем. В то время, как Джемин, Джено и Ренджун потихоньку перерождались блестящими от солнца и беззаботными подростками, Донхек каждое утро проводил перед зеркалом – тихо и аккуратно, как мышонок, чтобы никто не дай бог не узнал, – и смотрел на себя. Это старая привычка, оставшаяся еще с детства, когда мама ругала его за каждое пятно на новых рубашках, но теперь он смотрел на нынешнего себя, а не на то, что считал собой – не на испачканные землей шорты и синяки и ссадины; зеркало уже не такое огромное, как казалось еще года три назад, а вполне подходит его росту, и это, пожалуй, единственное заметное изменение. Да, он, бесспорно, становится выше и взрослее, но его кожа такая же смуглая и в мелких ранках от колючих кустов, его глаза все также отливают миндалем, и он все еще хрупкий и нуждающийся в других. В один день мама все-таки замечает его, взъерошенного и полусонного, в одной пижаме, перед зеркалом, и легко смеется, перебирая мокрое белье. Донхек тут же вздрагивает. – Ты красивый, – улыбается мама, и Донхек обмякает от теплоты ее голоса, – кому-то обязательно с тобой повезет. Донхек все бессонные ночи проводит, все также, перед зеркалом, пытаясь понять, что она имеет в виду. // Пусть понемногу во дворе становится ребят больше, но они вчетвером также держатся вместе, и Донхек считает это самой удивительной вещью на планете. Они все также любят молчать, пока остальные все больше кричат, покрывая ужасными словами все, что видят, и кажется, что грязь, капающая с их языков, поражает все вокруг. Одним промозглым апрелем в соседний подъезд приезжает еще одна семья: мама, папа и дочка. Нет, конечно, у них и раньше были девочки во дворе, но они всегда сидели по домам и пропадали так же быстро, как и появлялись, словно перелетные птицы, остающиеся перезимовать, но эта девочка была действительно необычной. Йери, так ее звали, Йери с ее блестящими волосами ниже пояса, глазами-полумесяцами и самым заразительным смехом на свете. Каждый знакомый Донхеку мальчик хоть раз называл ее имя, ласково и тепло, девочка часто была предметом дружеских споров и даже секретов. "Йери-нуна, тебе нравится кто-то? Йери-нуна, почему бы тебе не пойти с нами купаться? Йери-нуна, хорошо выглядишь сегодня," – и ребята, и даже взрослые, все жаждали ее внимания, все желали хоть раз стать причиной ее жемчужной скромной улыбки. Донхек всегда знал, что она чувствует себя до ужаса одинокой. Огромное вишневое дерево, которое росло во дворе, распускалось и цвело каждой весной, – и с Йери, сидящей под ним с набухшей и пахнущей пылью книжкой в руках, оно казалось почему-то даже более пышным и нежным, чем прежде. Она была даже тише, чем Ренджун, к постоянному молчанию которого Донхек давно привык, и с ней было необьяснимо спокойно. В жаркие дни она молча позволяла Донхеку садиться рядом, в тень раскидистых ветвей, и тихо читала, перебирая локоны его волос. Донхековы друзья никогда не видели в ней угрозы – потому что она была гораздо больше, чем просто девочкой, потому что в ней была спрятана ужасающе нежная сила, которой не было больше ни у кого; Йери была соткана из самых старых книжек и блестящей пыльцы, ее губы, розовые и мягкие, как цветы вишни, рассказывали фантастические сказки так же мягко, как хранили самые страшные девичьи секреты. В нее было невозможно не влюбиться, но у Донхека почему-то никак не получалось. Теперь их было уже пятеро, но они были наравне друг с другом: высокие и смуглые мальчики, считавшие золотой речной песок родным, и маленькое бледное божество, которое больше всего на свете боялось холода и одиночества. Никто из них не рвался защищать ее, как обычно мальчишки защищают девочек – возможно потому, что не от кого было защищать, или потому, что она умела постоять за себя сама. Река с каждым годом редеет, и иногда Донхек задумывается о том, что она когда-нибудь точно обмелеет до конца, когда-нибудь трава высохнет, а они все вырастут и уедут, и что такого, как раньше, никогда не повторится. Он, наверное, даже не вспомнит их имен, забудет, откуда у него шрамы под коленкой и на каком этаже он жил – и эти мысли, возможно, делает его самым слабым на свете: очень страшно забыть себя настоящего. Но Джено все также не любит ходить позади остальных, Джемин все еще постоянно простужается, а Ренджун начинает реже путать слова и все чаще складывает из них что-то свое, до боли красивое и сказочное, иногда разрешая почитать свой разорванный дневник. Зато Донхек никогда не перестает наблюдать. Вся его жизнь проходит в крохотном дворе-колодце, среди четырех смотрящих друг на друга в упор стен, словно скрытых в старинной музыкальной шкатулке, и Донхек снова боится даже задуматься о том, что будет, когда все это испарится. Он все отодвигает этот день, крутит на языке вопрос, который так боится задать, и время ощущается резинкой, которая бьет в разы больнее, если ее оттянуть. Но пока он здесь, и у него есть теплый сладкий ветер и стройные полупрозрачные ручейки вместо когда-то протекавшей реки, пока он может прятать пальцы в длинных блестящих волосах Джено и слушать, как Йери читает ему вслух, пока он может наблюдать за ними – все, наверное, хорошо.