декамерон

яблони во дворе сыплются я на них ступнями как космонавт заново привыкаю к объёму земли В. Хлебникова

Донхек никогда не представлял жизни за пределами его города – даже городом это все язык не поворачивался назвать; все здесь было вроде как игрушечное, не похожее на настоящие города – уменьшенное в несколько раз, вроде прототипа, миниатюры, что иногда выставляют в краеведческих музеях или в вертепах; такой городок мог бы служить обложкой сборнику сказок. Донхеков дом стоял огромной плиткой песочного печенья, точно пряничный, похожий на рождественский, изъеденный дырками окон, и издалека он казался оазисом среди пустынного пыльного района. На самом же деле, дом был таким же полупустым, и оттого еще больше напоминал макет чего-то огромного, и никогда прежде не построенного. Люди приезжали и уезжали через пару месяцев, никто не задерживался здесь надолго, и квартиры годами пылились, пока не находились новые недолгие постояльцы. Донхеку все больше нравилось сравнивать родные места с бескрайней пустыней – чувствовать себя странником, повязшим в зыбучих песках, так и не узнавшим, существует ли жизнь за пределами или это все – просто мираж. В последнее время он старался почаще думать о море. Соленое, гораздо солонее, чем приготовленный на скорую руку мамин суп или кровь из разодранной губы, гораздо глубже и теплее реки, бескрайнее, почти как его родной город или даже космос (о котором он даже и не думал мечтать). Море казалось решением всех его бесчисленных проблем, ответом на вопросы и источником необходимых знаний; к морю тянуло, и Донхек чувствовал, что непременно станет в тысячи раз счастливей, увидив его однажды. Он хранил море в секрете от всех – оно казалось слишком личным, даже скромным, как будто Донхек мог подержать его на ладошке, как склизкую лягушку, которая так и норовила выпрыгнуть обратно в траву. В то же время, Джено любил рассуждать о самолётах. Они часто пролетали где-то между перистых облаков, даже в дождливую погоду, и всегда перетягивали на себя внимание, шумно рассекая небо. Казалось, что самолётов было даже больше, чем машин или людей – но они гораздо быстрее исчезали из вида, оставляя белые пастельные полосы как напоминание. Донхек не находил в них ничего особенного; самолеты были сами по себе, Донхек тоже. В конце-концов, у них было человеческое происхождение, в отличии от моря, и все о них Донхеку казалось заведомо известным и скучным. Джено же думал о них как о редких тропических птицах, перелетающих с ветки на ветку, прячущихся между огромных восковых листьев – как о живых, редких и ужасно важных. В моменты, когда эти важные металлические птицы пролетали над их головами, Джено обязательно замолкал и напрягался, сосредотачиваясь и пытаясь все запомнить: откуда самолет летел, куда, какого был цвета, имел ли световой сигнал на крыльях. Донхеку поначалу казалось это увлечение несерьезным и слишком ребяческим, но июнь сменялся сентябрем, темнеть начинало рано, и он все чаще встречался взглядом с Джено, стоящим на балконе в одной пижаме, пристально глядящим на небо. – Я хочу стать летчиком, – признался он однажды, в очередной раз наблюдая за пролетающим самолётом. Джемин просто молча кивнул головой, как он всегда делал, не особо принимая во внимание такие слова. – Это круто, – промычал Ренджун, не отрывая взгляда от облаков, – ты крутой. Будешь крутым, в смысле. Моя мама хотела бы, чтобы я тоже стал летчиком. Донхек наблюдал за этим и думал, думал, проворачивал у себя в голове тысячи событий и вселенных, в которых высокий и стройный Джено в крахмальной белой рубашке машет ему рукой перед огромным застывшим двигателем, где он потеет и волнуется, сажая огромный пассажирский самолёт, где получает награду за наградой – и чувствовал, как по спине медленно поднимались мурашки. Он чувствовал, что они взрослеют, и ничего страшнее этого не было. // В день, когда во дворе не было совсем никого, кроме бушующего ветра, создающего маленькие вихри из дорожной пыли, Донхек клал голову Йери на плечо, и, тяжело сопя, принимался рассказывать ей обо всем. Он рассказывал, как представляет Джено ответственным за сотни людей, что он думает по поводу самолетов, в которые Джено так влюблен, и даже про то, как страшно ему взрослеть и видеть, как все мысли и видения, казавшиеся ему туманными и далекими еще совсем недавно, претворяются в реальность. Здесь, под тенистыми ветвями и в нежных обьятиях Йери все казалось таким неважным и пустяковым, и он иногда сам дивился тому, как можно так переживать по пустякам. Йери умела любую тревогу превратить в что-то ужасно нежное и легкое, – и она учила Донхека играть в прятки со своими страхами. Прятаться вечно не получается. // В последних числах мая Донхек все время возится на улице. Ему всегда нравился сладкий пухнущий воздух поздней весны, тающий на дне легких и уже предвещающий скорую жару, и Донхеку не хотелось пропустить хоть один прохладный и свежий день, сидя дома. Летняя скука уже постепенно овладевает их и без того застывшим во времени городом, поэтому Донхек занимает себя самыми простыми вещами: то просто с утра до ночи кругами обходит район, от подьезда и до речки, то помогает Йери носить книжки в библиотеку. Это, кстати, получается максимально бесполезно, потому что библиотекаря вечно нет на месте, и им приходится таскаться туда почти каждый день. Хрупкие и покрасневшие от раннего загара ручки Йери неумело обхватывают стопку толстых томов, и она тяжело выдыхает, даже не намекая на то, что, наверное, весит раза в три меньше треклятых книг, и что ей действительно очень тяжело. Донхек замечает, но не вмешивается, – он уж точно знает, как Йери не любит, когда ей помогают, – и легко хватает пару книжек с пола. На одной из них блестит позолотой название на английском, и Донхек резко напрягается, не замечая, как вокруг поднимается хлопьями пыль. – Это "Великий Гэтсби", – тихо говорит Йери, не отводя взгляда от донхековых рук, – Фрэнсис Скотт Фитцджеральд. – Красивая, – мычит в ответ Донхек, – о чем? Йери тяжело вздыхает, и опускается и корточки, выпуская из рук тяжелую стопку. Донхек медленно водит пальцем по выгравированным буквам, присматривается к ним – английский казался ему ужасно странным, – и пытается догадаться, о чем может рассказываться в книге с таким пафосным названием. – О любви, – пожимает плечами Йери, и ее длинные блестящие волосы рассыпаются локонами по плечам. Книга, по сравнению с остальными, не такая пухлая и пыльная, – видимо, Йери читала ее совсем недавно; время вокруг них внезапно застывает, словно пахучий акрил, как и всегда бывает, когда кто-то упоминает это слово. Любовь. Что-то очень похожее на море, думает Донхек. – Если хочешь, можешь оставить. Она, правда, на английском, но я могу прочитать тебе как-нибудь. – Хорошо, – отвечает он, незаметно перетаскивая к себе пару книжек из чужой стопки, – только не забудь. – Тебе такое обязательно понравится, – продолжает Йери, – там про необычную любовь. Про боль, про деньги, и про разлуку, и про время. Про то, как человек позволил себе хотеть одну-единственную вещь, которую он не мог купить. Донхек глубоко вздыхает. // Детство кончается за день до того, как начинается лето. В этот день мама выглядит гораздо праздничнее и опрятней, чем обычно, и вся сияет, и Донхек думает, что происходит что-то удивительное, когда она подходит к нему, берет его ладони в свои и нежно целует их. Они не отводят друг от друга взгляда, и Донхек все видит в ней свое собственное отражение, не дающее ему покоя. Она легко смеется, прикрывая глаза, и затем произносит: – Донхек-а, милый, – он сглатывает, ощущая неладное, – помнишь, ты всегда хотел увидеть море? Внутри все переворачивается, будто это самое море сейчас умещается в таком маленьком Донхеке. Море. Прозрачное, теплое, точно раз в пять больше его любимой реки, соленое, и теперь такое до боли близкое. – У меня есть кое-что для тебя, – продолжает ворковать мама, – ты поедешь к морю, Донхек-а, милый, ты увидишь море. – С тобой? – выдавливает он, вытирая тыльной стороной ладони еще сухие щеки. – Лучше, чем со мной, – она улыбается, но легче Донхеку не становится, и какая-то тугая тревога заседает у него между рёбер, все плотнее и плотнее, – собирай вещи, милый, ты все лето проведешь у моря. У тебя там появится много новых друзей, Донхек-а, не переживай. А я буду ждать дома. Дома. Мама будет ждать дома. Донхек не привык плакать при ком-то – он вообще мало когда плакал, все старался быть сильным, быть опорой, быть тем, кто заботится, но сам не понимает, как проводит следующие полтора часа на маминых руках, и почему его румяные щеки так больно жжет. Внутри ломается что-то очень хрупкое и теплое, и Донхек наконец-то чувствует, каково это – разочаровываться в собственных желаниях. То детское и нежное, что кроилось в том заветном слове из четырех букв, рушится об ужасающую реальность, и осколки такой вроде невесомой и милой мечты режут подушечки донхековых пальцев. За считанные секунды (и за пару сказанных фраз) все, что он так долго воспитывал в себе, к чему привыкал, что любил и что знал, испаряется; и пусть это кажется пустяком – провести пару месяцев в другом месте, с другими людьми, не так, как обычно, – но для Донхека это самая настоящая трагедия. Дом уже давно засел где-то глубоко внутри него самого, стал его частью, и Донхек никогда не думал, что сможет увидеть что-то кроме него, поэтому расставаться, даже на такое короткое время, расставаться со всем, чем ты дорожишь, казалось похожим на смерть. Мама аккуратно гладит его по голове и обьясняет, что у него есть время до вечера – собрать вещи, приготовиться, попрощаться с ребятами. Он молча кивает, изо всех сил стараясь выглядеть благодарным, но это плохо получается, поэтому он просто тихо просит оставить себя одного. Мама поджимает губы, – у Донхека в груди что-то колет в этот самый момент, – и поворачивает скрипучую ручку двери в его комнату. Донхек остается наедине со своим бескрайним морем. Никаких больше книжек на английском, теплых обьятий, никаких резвых криков и тихих вечерних разговоров, никаких самолетов, стихов, никаких прикосновений и поглаживаний по голове, никакого Ренджуна, Джено, Джемина, никакой Йери, совсем н и ч е г о. Донхеку кажется, что он снова совсем один на всем свете.