декамерон

Весь вечер Донхек проводит в окружении всяких домашних причуд вроде выдыхающего горячий пар утюга и запаха стирального порошка, от которого щипет глаза. Мама постоянно кричала ему что-то из ванной, и он только невнятно мычал в ответ, пропуская все мимо ушей. Добрую половину времени Донхек провел напротив чемодана – огромного, обтесанного со всех сторон, напоминающего старый дутый шкаф, – просто смотря на него и пытаясь думать о том, чем думал раньше, водил пальцами по побелевшим царапинам, и аккуратно складывал внутрь одну за другой свои отглаженные белые рубашки. Время текло необыкновенно медленно, а рубашек как будто становилось все больше и больше, но Донхек старался скрывать свою огромную и тягучую скуку, чтобы не дай бог не расстроить маму. Он даже и не думал ни с кем прощаться. Гораздо проще исчезнуть, стереть свое имя, раствориться так, чтобы никто даже не вспомнил о нем. Джемин, наверное, даже не заметит, что он исчез, – а если и заметит, то, как обычно, просто промолчит; зато вот Йери точно заметит. Кто же теперь будет таскать ей книжки или заставлять читать длинные скучные романы вслух? А Ренджун, а Джено, а река, а пыльные дорожки, а стопки дисков с мультиками и кучи хлипких тетрадок неразобранных тетрадок– Стоп. Донхек делает глубокий вдох. Они справятся и без него. В конце концов, он же не какой-то центр земли. Ничто не закончится, солнце так и будет заходит и янтарно опускаться, колючий летний ветер так и будет дуть, Йери не прекратит читать свои книжки, а Джено так и будет засматриваться на каждый пролетающий самолет. Все будет как прежде. Только без него. Он представляет, как на следующий день ребята выходят во двор и не находят его. Как время вдруг замирает, как они все ждут его у дверей подъезда, пять минут, полчаса, час, как не дожидаются и идут втроем, может, берут Йери с собой, как плетутся по вытоптанной траве, и как всем, наконец хватает места. Как солнце печет их головы, и как Ренджун теперь кладет голову не на его колени; как Йери теперь не читает вслух, а все чаще оглядывается по сторонам – пришел ли Донхек, все ли с ним в порядке, нужна ли ее помощь. Так проходит день, другой, солнце поднимается выше и жжёт еще жарче, они меняют льняные рубашки на тонкие майки, выходят во двор все реже и реже – прячась ли от июльского зноя, или просто потому, что с каждым днем становится все скучнее и грустнее; и как в один день не выходят вовсе, потому что нет больше чего-то, что хранило бы их вместе. По ощущениям, что-то похожее на конец света. – Это каких-то три месяца, – шепотом произносит Донхек, – а кажется, будто целая вечность. // День заканчивается как-то быстрее, чем обычно. Донхек ложится гораздо раньше, будто перед днем своего рождения, все ждет, чтобы завтрашнее утро наступило поскорее, но еще часа два просто ворочается, оставляя на коже вмятины от складок пряно пахнущей простыни. Темнеет медленно, но и рассветает тоже, и как только Донхек чувствует, что глаза смыкаются, в голову приходят новые мысли – разной степени паршивости, но все, как правило, об одном, – и приходится снова утыкаться полублестящими глазами в чернеющий потолок. Он чувствует слишком много. Страх, боль, разочарование, все эти неприятные взрослые слова, встречавшиеся раньше только в книжках, вдруг накатывают на него волной. Так страшно не знать, что будет дальше, особенно, если ты думаешь об этом постоянно. Он пытается думать об этом под другим углом: вроде как, поехать проветрить мозги, посмотреть что-то новое и интересное звучит не так плохо, но перед глазами стоит родной двор, все его прошлые пятнадцать июней, каждый шрам и каждый синяк, полученный вместе с ними, и все надуманные преимущества растворяются перед лицом времени. Он слишком любит все это, слишком привык, и никакие моря и горы не смогут заменить его холодную обмелевшую речку и приторный вечерный ветер, бесстыдно поднимающий его рубашку. Это, по сути, единственное, что у него когда-либо было. Под утро он все-таки засыпает, и будит его мама – нежными поцелуями в лоб и тихим (как всегда) шепотом на ухо. Обычно на утро все ночные волнения и переживания будто рассеиваются перед предстоящим днем, но в этот раз все становится еще хуже, и Донхеку просто страшно открывать глаза. Он даже не спешит к завтраку, не скользит взглядом по часам – и так знает, что слишком рано. С кухни приятно тянет запах еды, точнее – яичницы, которую мама всегда готовит с утра, но Донхек даже не думает о еде. – Ты со всеми поговорил напоследок? – спрашивает мама, перелистывая старый номер какого-то глянцевого журнала. Донхек закусывает губу и быстро кивает, стараясь не встречаться с ней глазами. – Тогда, – решительно выдыхает она, перелистывая на следующую страницу и аккуратно подцепляя вилкой блестящий кусок омлета, – за нами заедут, в смысле, на машине. Ты же не против? – Нет, все в порядке, – выдыхает он в ответ, – все хорошо. Приятного аппетита. Он умывается ледяной водой, стараясь смыть остатки сна и заодно свое угрюмое настроение, но ничего не выходит; вода больно жжет щеки, от чего Донхек шипит сквозь зубы, потирая глаза кулаками. Капли капают за ворот домашней растянутой футболки, и его с головы до ног покрывают мурашки. Настенный календарь блестит гордой единицей и мелкой подписью чуть ниже: июнь. Донхек успевает только сделать пару глотков воды с лимоном из тяжелого хрустального графина, снова намочив горло футболки. Мама, в нежно-голубом ситцевом платье и с неяркой подводкой, неумело проведенной старым химическим карандашом, уже зовет его из коридора, с чемоданом-гигантом в руках – из-за него она кажется еще более хрупкой и маленькой. – Ну давай, растяпа, – нежно произносит она, – давай быстрее. Во дворе, бодрящим утренней прохладой, стоит маленькая светло-желтая машина, а рядом с ней незнакомый мужчина. У Донхека не хватает сил запомнить его имя, но мужчина тепло улыбается и треплет по нерасчесанным волосам, принимает чемодан у мамы, легко закидывая его в маленький багажник. От него пахнет табаком и дешевым одеколоном, совсем не так, как пахло бы от мамы или даже от Йери или любого другого из его знакомых; в то же время, запах кажется до ужаса знакомым. Мужчина галантно раскрывает перед ним дверь, которая так и норовит оторваться в любой момент, и Донхек смущается, устало улыбнувшись, не даёт никому понять, что это, вообще-то, его первая поездка на большой настоящей машине, да еще и в такую даль; в нос ударяет теперь еще и тяжелый запах бензина и какой-то машинной терпкости, которая всегда сопровождает длинные душные поездки, и голова вмиг начинает гудеть. Донхек все старается подольше постоять на свежем воздухе, запомнить двор в деталях, в закатном тумане, и только после очередного маминого тихого замечания наконец садится на заднее сидение. Она все обьясняет ему про каких-то друзей, про дом, про море, но Донхек уже клюет носом – последствия бессоной ночи, – и сам не замечая, кладет голову ей на плечо, совсем так, как будто он сейчас под раскидистой тенью цветущей вишни вместе с Йери читает очередную грустную сказку, как будто это все не про него. Как будто это все не с ним. Сон выходит каким-то смазанным и неспокойным, потому что сквозь зной и духоту Донхек замечает сначала бескрайние подсолнуховые поля, высокие и стройные сосны по сторонам от серпантина, затем, наконец, сами горы, спокойные и величественные, и даже проблески моря. Оно совсем не такое, каким представлялось; темная, кипящая гладь, даже немного пугающая, и все такая же далекая, как была раньше. Никакого облегчения, хотя, может это только пока. Проходит еще пара часов, которые Донхек проводит за наблюдением пейзажей за трясущимся окном; мама ведет какую-то светскую беседу с водителем, иногда легко поправляя темные кудрявые волосы, но Донхек совсем не вслушивается; наверное, они, как и все взрослые, говорят про погоду или про деньги. Когда, наконец, вблизи показываются дома, его тело снова наполняется тягучим ожиданием, пусть уже не таким томительным и колющим. Мама говорила, что здесь тоже будет много ребят, и, может быть, Донхеку стоит подружиться хоть с кем-нибудь, чтобы совсем не сойти с ума. – Боже мой, – вдруг вздыхает мама, прижимая Донхека ближе к себе, – смотри. Донхек поворачивает голову в окно – и видит перед собой огромную усадьбу. Таких больших и величественных зданий он не видел никогда – только, может, слушал рассказы про громадные особняки в книжках или на картинках, но вживую все казалось в разы больше и шикарнее. За домом был разбит огромный сад, уже цветущий и пахнущий лучше, чем любые дорогие духи; больше всего поражали огромные окна до пола, совсем не такие узкие и мышиные, какие были в родной многоэтажке, а воздух – здесь он был совсем другим: мягким и сладким на вкус. Совсем как золотая клетка. – Тебе попозже покажут тут все, – говорит мама, мягко подталкивая его к выходу – но Донхек слишком занят рассматриванием всех мельчайших деталей дома, – ну же, вылезай скорее. Мамины каблуки приятно цокают по мраморным длинным ступенькам, и, – как Донхек и думал, – дом внутри кажется еще красивее и даже чем-то напоминает дворец. Донхек, не особо стесняясь, рассматривает потолок с полуоткрытым ртом, пока мама не произносит негромко: – Донхек, познакомься, – она крепко придерживает его за плечи, – это миссис Ли. Миссис Ли была очень опрятно одета, и Донхек про себя отметил, что она, может быть, была не на много старше его мамы. Она сидела в одном из обитых шелком кресел, сложив руки на коленях, и жеманно улыбалась. – Надеюсь, мальчики подружатся, – сладко пропела она, – родной, иди скорей сюда. Донхек успеевает услышать, как кто-то быстро-быстро пробегает вниз по лестнице – и останавливается прямо перед ним. Мальчик, может, чуть старше его самого, смешно коверкает слова и быстро говорит что-то матери, выражаясь с ужасно странным акцентом, его неловкие повадки вызывают смех, но Донхек не смеется, а просто жалеет – его, за то что такой неуклюжий, и себя, за то, что обречен проторчать целую вечность с таким новым другом. Он воспринимает его больше как шута или домашнего питомца – длинноногий, бледный, понятия не имеющий, что значит веселиться так, как делал это Донхек раньше, похожий на принцессу, с детства запертую в высокой башне; о нем нужно много заботиться, и у Донхека сейчас совсем нет на это времени – на заботу о ком-то, кроме самого себя. Их формально знакомят, заставляют протягивать друг другу руки, совсем как взрослых, и почтительно кланяться, выдавливая улыбки и подобие радости друг другу. Мальчик представляется Марком, и Донхек изо всех сил старается не выглядеть удивленным, потому что кого-то с таким странным именем он встречает первый раз. Марк, Марк, Марк – проговаривает он про себя, катая слово по языку, словно новую подушечку клубничной жвачки, все никак не решаясь разжевать. Их родители начинают что-то оживленно обсуждать, постоянно упоминая, что их мальчишки обязательно сдружаться и им абсолютно точно будет интересно вместе, и Донхек еле сдавливает ком в горле. Какая-то тупая неприязнь и скука наполняет его изнутри, растекаясь по венам, наполняя легкие, и с каждым словом эта невиданная и незнакомая раньше ненависть крепчает, становится туже и толще, отдаваясь дрожью на кончиках пальцев. На мгновение Донхек даже забывает про стыд и смотрит этому Марку в глаза, так яро и остро, как только может, мысленно называет его всеми известными противными словами, и не находит в его взгляде ничего похожего на то, что испытывает он сам; тогда он внезапно приходит в себя, краснеет, снова выдавливает улыбку – ту самую, так любимую его мамой, и отводит взгляд, но это черное противное ощущение не покидает его. Ни спустя минуту, ни пятнадцать, ни даже через четыре часа. Донхек боится, что это останется с ним навсегда.