декамерон

Весь день проходит как-то мутно и бездарно; Донхек успевает пару раз обойти весь дом, но так и не запоминает расположение комнат – за ним вечно хвостиком плетется этот Марк, и сосредоточиться очень сложно. Мама обещает остаться хотя бы до ужина, хотя все повторяет, что ей скорее нужно уезжать, и Донхек все старается держатся к ней ближе, потому что она, вроде как, единственное, что он считает здесь родным и знакомым; на фоне огромных картин и цветочных ваз мама кажется слишком простой и невычурной, почти полупрозрачной, будто ее совсем легко потерять здесь, среди дорогой мебели и напускного лоска, поэтому Донхек крепко держит ее за руку, как маленький ребенок. Ему показывают его комнату, просторную, с окнами в пол, выходящими на сад, и с огромной кроватью, тоже уставленную свежими цветами и старинными украшениями, и Донхеку даже начинает казаться, что все это у него вот-вот отберут, так и не дав насладиться в полной мере всей роскошью. Больше всего ему приглянулся большой платяной шкаф, как из сказочных книжек, будто в нем спрятана целая маленькая страна – но внутри не оказывается ничего, кроме пустых деревянных вешалок и зимних пледов. Зато полки напротив были полностью заполнены книгами, и причем самыми разными: на французском и английском, совсем старые издания и новенькие блестящие сборники, были даже просто сшитые листки без обложек, и от этого изобилия у Донхека шла голова кругом. Во всей комнате стоял непередаваемый аромат свежести, от всевозможных цветов – лилий, роз, даже обычных полевых букетов, или от идеальной чистоты и порядка, наведенного совсем недавно (Донхек знает это, потому что даже под кроватью нету ни единой пылинки), и он всерьез задумывается о том, чтобы все три месяца просто просидеть в этой самой комнате в гордом одиночестве, среди книг и цветов. Ужин подают шикарный, и, Донхек, предполагая, что от него будут требовать идеальных манер и поведения в таком доме, предусмотрительно меняет заношенную любимую футболку на рубашку, отглаженную до приятного хруста. Спина ужасно ноет от того, что приходится постоянно держать идеальную осанку – тут даже обычный прием пищи сродни какому-то пиру, и ему кажется, что нужно вести себя подобающе. Марка сажают за столом напротив, и он смотрит на Донхека практически в упор все время, так, что аж кровь в жилах стынет. Донхек понимает, что он, вроде как, изучает его самого: проходит взглядом но донхековым смуглым рукам (на несколько тонов темнее чем его аристократически бледная, почти фарфоровая кожа), высматривает каждую родинку, и, когда думает, что Донхек не замечает, даже смотрит в глаза. Это не влюбленный или яростный взгляд, скорее просто скучающий (Марку будто больше нечем себя занять), и Донхек где-то в глубине души ощущает себя диковинной игрушкой. Они еще не успели познакомиться, даже слова друг другу не сказали, но Донхек уже уверен, что ничего общего у них и быть не может; Марк кажется слишком изысканным, изнеженным, рожденным в мире из ваты и сладкого аромата садовых роз. Такие, как он, не привыкли разделять с кем-то рассветы или закаты, не привыкли ценить ледяную воду, лижущую смуглую кожу, ни испепеляющую жару, золотящую волосы, ни только распустившиеся почки на ветках фруктовых деревьев. Марк не имел в себе ни капли того, чем был переполнен Донхек. Если представить, что этот огромный дом – просто большая песочница, вроде той, что стояла в донхековом дворе когда-то, то Донхек – тот, кто стирает колени в кровь, протирает новые шорты, стараясь построить самый красивый песочный замок, а Марк, смеясь, на него наступает. Донхек создает, а Марк ломает. В этот момент Донхеку предлагают прохладный лимонад, и он, удивляясь самому себе, не отказывается. К вечеру жара спадает, но становится в разы душнее, как перед грозой, поэтому он кладет себе целую горку льда и делает глоток – скорее просто от скуки, чем от настоящей жажды. Миссис Ли продолжает мило ворковать с мамой о каких-то мелочах, о погоде и о правильном приготовлении рождественской индейки – когда речь заходит об этом, Донхек еле сдерживает смех, потому что ну какая индейка в июне, – и в целом все выглядит слишком приторно и слишком хорошо, как пример идеального общения за ужином в старой книжке с выцветшими иллюстрациями. Марк, не особо заинтересованный в беседе, уныло ковыряет вилкой какой-то замудренный десерт. Было бы гораздо веселее, если бы напротив сидели Джено или Йери – по крайней мере, с ними было в разы спокойнее. При них не нужно было держать спину, не сдерживать смех, в общем, можно было делать все, чего здесь Донхек себе позволить не мог. Донхек никогда не думал, что в таком громадном доме, до верхов уставленном раритетной фурнитурой и позолотой, может быть скучнее, чем в его пустынном дворе. Наверное, дело в окружении. // После маминого уезда почти ничего не меняется. Мужчина, чьего имени Донхек так и не вспомнил, спокойно отвез ее обратно, уже налегке, и Донхек даже не подумал бежать за машиной вслед – в конце концов, он должен был держать лицо, хотя очень хотелось заплакать. После ужина он долго держал ее за руку, стараясь запомнить мельчайшие детали ее лица: все морщинки, родинки, небольшие ямочки под глазами и полуопущенные ресницы, потому что очень боялся забыть ее (даже всего на одно лето). Но даже в такой вроде трогательный и личный момент Донхек слышит рев мотора и краем глаза, сквозь муть подступающих слез, замечает, как на него смотрит Марк, прожигающе и пристально, словно снайпер, наводящий прицел. Затем, вся первая неделя июня проходит как в тумане. Донхек практически не выходит из своей комнаты, как и хотел с самого начала, разве что на завтрак и на ужин, и – очень редко – в сад, но только когда точно знает, что никого там не встретит. Впрочем, он особенно обходительно старается вести себя с Миссис Ли, которая теперь каждые пару часов тихонько стучится в дверь его комнаты, интересуется, как он себя чувствует и не хочет ли чего-нибудь, постоянно приговаривая, что ему здесь никого не стоит стесняться. Донхеку было неловко поначалу отказываться от ее заботы, но через пару дней и это наскучило, и он все чаще старался делать вид, что спит или ужасно занят чтением. Он старается почти не вспоминать о делах, оставшихся дома, точнее даже не о делах, а о всем том, чем он мог бы заниматься, оставшись дома. Каждый день ходить к речке, болтать о всякой чепухе, и вместо того, чтобы самому стараться вчитываться в мелкие выцветшие буквы, он бы мог слушать голос Йери, тихий и спокойный, словно липкий мед, рассказывающий ему очередную сказку. Вместо этого он наслаждается, точнее пытается наслаждаться шумом близкого моря, не таким теплым и родным, но таким же успокаивающим и щебетанием птиц перед рассветом (он никак не может отделаться от привычки вставать рано). С Марком они так и не поговорили, и Донхек сам не очень понимает, из-за кого из них двоих между ними все еще держится атмосфера неловкости; в моменты ужасной скуки, когда даже книжки и жасминовый чай не помогали справиться с тоской по дому, Донхек задумывался о том, чтобы просто постучаться в соседнюю дверь – маркова комната была следующей по коридору, – и попробовать начать все заново, обсудить, как настоящие взрослые, погоду и скорый обед, но вспоминая его прожигающий взгляд – внутри все закипало желчью. Он сам не понимал, откуда шло это чувство, но оно было сильным и крепким, возможно, самым сложным из тех, что Донхек когда-либо ощущал. Марк, наверное, думал также и о нем – со жгучей злобой и неприязнью, скрытой под идеальными манерами и высоко поднятым подбородком, совсем как у его матери. В один день, кажется, в субботу, миссис Ли снова аккуратно постучалась, и, подождав пару секунд, зашла, сразу же затворив за собой дверь. — Донхек, – ласково проговорила она. — мне тоже нужно уехать ненадолго. Донхек нехотя оторвал глаза от новой книжки, которую успел дочитать только до середины, и, медленно про себя повторив ее слова, наконец, понял, что она имеет в виду. — Без проблем, – ответил Донхек как-то слишком небрежно. — а кто со мной... с нами останется? — Не беспокойся об этом, – она расплылась в улыбке. — тут много прислуги, да и вы, вроде, уже не маленькие. Марк знает, как тут все устроено, и, думаю, будет не против помочь тебе, если возникнет проблема. Донхека немного смущала ее манерная речь, и само упоминание Марка тоже смущало, но он, подавив горечь, все же улыбнулся, и, загнув страничку книги пальцем, снова посмотрел на Миссис Ли. — Хорошо. – снова повторил он, кивая головой. — Я думаю, мы справимся тут сами. Не волнуйтесь, я не доставлю вам проблем. Когда Вы уезжаете? — Завтра с утра, – чуть тише проговорила Миссис Ли, — дела в городе, думаю, я задержусь надолго. Но Марк, – снова повторила Миссис Ли, — Марк поможет, если что. Ты не бойся, он хороший мальчик, не стесняйся его так. Он тебя не обидит. Донхек еще сдерживается, чтобы не фыркнуть. Еще бы, не обидит – они даже из комнат не выходят. — Ну вот и славно, – одобрительно кивает она, направляясь к выходу. — если что-то понадобится, я в гостиной. Донхек кивнул и легко ей улыбнулся, поскорее снова раскрыв книгу уже на помятой и загнутой страничке, хотя, если честно, желания читать дальше не было никакого. Сердце билось в разы быстрее, и дышать становилось тяжело, будто что-то тяжелое и бурлящее уронили на него разом. Его оставляют наедине с Марком на целую вечность? Нельзя будет просто отсидеться в комнате? Им действительно придется терпеть друг друга? Донхек шумно выдыхает и трясет головой, пытаясь отогнать все плохие мысли, но это не очень помогает. Тогда он сглатывает подступающий ком в горле и снова раскрывает книжку. Каждая строчка дается тяжело, потому что на глаза снова набегают противные слезы, но он, потирая глаза, продолжает нехотя читать дальше, просто чтобы отвлечься. Из приоткрытого окна сладко тянет вечерней прохладой и Донхек, в очередной раз отвлекшись от чтения, смотрит на отрыващийся ему вид. Внизу, около пышных кустов, копошится садовник; Донхек уже привык к прислуге, которой тут было и так не очень много, но они почти не напоминали о себе, а сливались с роскошным убранством дома, больше походя на живые статуи. Донхек никогда не понимал, каково это – оставлять всю работу по дому на других людей. Что же тогда они делают тут целыми днями? Закатывают пиры и читают книжки в саду? Звучит ужасно скучно. А закатывать пиры и читать книжки в разы скучнее наедине с Марком; будто он всю жизнь только этим и занимался. До ужина остается полчаса – тут все распланировано почти до секунд, и если поначалу это казалось непривычно и странно, то сейчас Донхек с радостью считал оставшиеся минуты, глядя на старинные часы с маятником, стоящие в его комнате, – поэтому он все гадает, чем себя занять. Было бы круто принять ванну; здесь есть куча примочек вроде душистых бальзамов и масел для тела, но Донхек все не решался ими воспользоваться, хотя они больше напоминали какие-то волшебные колбочки с зельями и отварами. Однако, времени оставалось не так много, поэтому лучше было бы выйти прогуляться в сад: там сейчас как раз никого не было, можно подышать свежим воздухом первый раз за день. В общем, занятий было очень много, и Донхек, сидя на краю кровати, изо всех сил размышлял, что было бы рациональнее, так, как если бы сидел сейчас на качелях во дворе и обсуждал с Джемином, Ренджуном и Джено планы до вечера. Внезапно ручка двери снова дернулась, и вместе с ней дернулся Донхек; книжка выпала у него из рук, раскрывшись, будто веер, и сам он застыл с полуоткрытым ртом. С другой стороны, волноваться было не о чем – скорее всего, это просто Миссис Ли забыла договорить о предстоящей поездке, и теперь вернулась – но она бы постучалась? Через пару мгновений из дверного проема на него смотрел Марк. Все внутри моментально сжалось, и Донхек даже не успел среагировать: напрячься ему или наоборот, сделать вид, что абсолютно расслаблен и не боится его, будто ему совершенно все равно, но тело непослушно замерло и не поддавалось ни одному нормальному движению. Книжка, сделав пару переворотов страниц уже самостоятельно, тоже замерла на полу. — Донхек? – хрипло выдавил Марк, выглядя еще нелепей. Его волосы были взьерошены, так, будто он только проснулся – на это намекали и следы от измятого белья на его фарфоровых щеках и растянутая футболка, открывающая вид на ключицы (но Донхек даже не думал туда смотреть). Марк выглядел максимально испуганным и безобидным, Донхек бы никогда не подумал, что это неловкое мятое существо и тот хладнокровный изнеженный мальчик, что разгуливал по дому, важно задрав подбородок – один и тот же человек; ему даже стало немного неловко, что видит его таким домашним и не готовым к их холодному общению. Их глаза встречаются, и Донхек чувствует, будто его пробивает резиновой пулей куда-то в грудь, и от этого не больно, но ужасно неприятно. — Донхек? – чуть громче повторил Марк, пытаясь напомнить о себе, только тогда Донхек догадался, наконец, закрыть рот и потянуться за упавшей книжкой. — Тут есть кто-то еще? Марк в растерянности почесал затылок, сделав пару шагов обратно к двери. — Извини, я просто... Я искал маму, думал, она здесь. — Да, она заходила. – кивнул Донхек. — Что такое? — На самом деле, ничего важного, – он закусил губу, будто был чем-то озадачен. — прости. Я пойду. — Марк? Бедный Марк аж дернулся от его тона, но Донхек был полон решительности, говоря с ним максимально дерзко. — Да? — Стучись, пожалуйста, перед тем, как входить. — Ох. Марк кланяется, быстро-быстро закрывая за собой дверь – так, будто его здесь никогда не было, – и Донхек тяжело вздыхает, пальцами перебирая странички книги. Донхек думает, что как-то так и ощущается холодная война.