декамерон

Как только Миссис Ли покидает дом, повсюду повисает идеальная тишина, настолько плотная и звенящая, что Донхек специально пошире открывает окно: проверить, везде ли сейчас так тихо. Об подоконник сразу падают две тяжелые капли, и Донхек, особо не задумываясь, вытирает их рукавом. С самого утра лил дождь, и Марк даже пытался уговорить мать остаться, но это было бесполезно – Миссис Ли была непреклонна и даже не давала повода подумать об отсрочке поездки. Ее машина, в отличие от той, на которой уезжала мама, была графитового-серого цвета, блестя от дождя ярким серым пятном, отъезжая от ворот. Марк почти не переживал, – он наверняка регулярно оставался в доме один, но все-таки Донхек заметил какую-то беспомощную тревогу в его глазах, такую, будто он очень переживал о чем-то – точнее, о ком-то. Будто он давно не испытывал чего-то такого; будто дал убежать любимой породистой собаке или не выключил сразу три утюга. Как только машина отъехала буквально на пару метров, они оба, не сговариваясь, молча разошлись по комнатам. Донхек все еще злился на Марка, но не из-за какой-то особенной настоящей обиды, а просто так – ему нужна была формальная причина. Он предпочел бы любое занятие общению с ним, – и поэтому за первую неделю от скуки успел перечитать целую полку книг, включая какую-то энциклопедию и пару сборников традиционных стихов. Время текло ужасно медленно, и чтобы хоть немного растянуть его, Донхек принялся планировать день заранее: вечером он шел чистить зубы, умывался с душистым цветочным мылом, проветривал комнату, а затем надевал свежую хрустящую сорочку, и, сидя на кровати, придумывал, чем же ему заняться до обеда. Обычно он старался спать как можно дольше, а даже если и просыпался рано, то просто валялся в кровати еще как минимум час, разглядывая детали мебели в комнате. После этого он читал книжки и выходил в сад – босиком бегал по мокрой от росы траве и представлял, будто сейчас он в родном дворе. Время застыло в этом месте, и каждый день похож на предыдущий, так, что Донхек уже заранее знает, что будет завтра, и прекрасно помнит, что было вчера, как если бы это все был просто один очень долгий летний день. Если бы он был дома сейчас, все сложилось бы по-другому: он бы гулял с утра до вечера, купался в ледяной воде, лепил бы приторную жвачку под шелуху скамеек, смотрел с Джено на полупрозрачные точки пролетающих самолетов, и солнце целовало бы его смуглую блестящую кожу ровно по полудни. Он был бы по-настоящему счастлив, или, хотя бы, не так разбит. Дождь не прекращал лить, и Донхек все принимался считать, сколько страниц осталось до конца очередной пухлой книжки. Он достал ее с самой верхней полки, для этого пришлось неслабо попотеть – сначала построить целую башню из стульев, затем карабкаться по ним, как какое-то дикое животное, все боясь упасть, а потом, наконец подтолкнув книгу мизинцем и сорвав, как спелое яблоко с самой высокой ветки, обтирать пыль об себя. Эта книжка мозолила ему глаза с самого приезда, и взгляд постоянно невольно останавливался на ней. Донхек старался отвлекаться на другие мелочи в комнате, обстановку которой выучил почти наизусть, вроде стопки пожелтевших нетронутых листков на столе или на мутный стакан воды на прикроватной тумбочке, но книга как-то сама вдруг напоминала о себе: поблескивала корешком, выпирала среди остальных, в общем, по всякому привлекала к себе внимание. В конце концов, Донхек сдался, и раскрыл ее, даже не смотря на корешок и обложку, специально, чтобы не сбивать себя с самого текста, который в итоге оказался до ужаса скучным и каким-то научным, но он пообещал себе, что дочитает до конца, просто чтобы убить время. От монотонного звука и холода, поднимающегося с нижнего этажа, Донхек кутается в теплое одеяло и засыпает, чутко и тревожно, будто находясь на границе сна и реальности. Он, вроде, слышит, как за окном поют птицы и шумят невысокие фруктовые деревья, но через тяжелую пелену сна все ощущается как сквозь толщу воды. Это приятный сон; здесь он, вообще-то, обычно спит крепко и долго (видимо из-за особого загородного воздуха), среди аромата стирального порошка и свежих роз, но в этот раз ему даже ничего не снится. Просыпается он также быстро, даже не заметив, сколько времени прошло – лишь потирает румяные щеки кулаками и еле разлепляя глаза при этом быстро-быстро моргая, пытается прогнать остатки сна. Дождь все не кончается, небо только темнеет еще сильнее, – совсем не хочется вставать и заставлять себя делать что-то. Донхек бы с радостью проспал бы еще час или два – просто потому что скучно. Нехотя сменив пижаму на теплую толстовку, Донхек босиком на цыпочках спускается вниз по лестнице, оставляя на лакированных деревянных ступеньках следы-облачка. После дневного сна голова всегда казалась будто тяжелее, чем обычно, а губы покрывались сеточкой мелких трещин, и больше всего на свете хотелось пить, и никакой страх Марка Ли, ни кого либо еще не мог помешать ему сделать пару глотков ледяной шипучки прямо из горлышка длинной стеклянной бутылки, которую он заприметил еще с утра в холодильнике. Он почти уже ощущал неповторимый сладкий запах и вязкие пузырики, щекотавшие нос, и даже представить не мог, что кто-то может испортить это идеальный момент. Предпоследняя ступенька предательски скрипит и весь план проваливается – теперь все были в курсе, что он здесь, – но Донхек не особо расстраивается: бояться ему здесь все равно некого. Осталось только пройти через пустую гостиную и аккуратно повернуть ручку в кухню; Донхек на секунду представляет себя кем-то вроде профессионального вора, стараясь оставлять максимально мало следов на месте преступления, и, когда наконец преодолевает почти пол дома, поворачивает заветную ручку двери, совсем холодную и узорчатую, видит перед собой Марка, спокойно глотающего ту самую газировку, на которую он так рассчитывал. Марк от блаженства прикрывает глаза, и Донхеку только остается следить за тем, как размеренно дергается его кадык и как быстро пустеет стеклянная бутылка. Вообще-то он думал, что это не особо прилично – пить прямо из горла (мама так говорила ему когда-то), но, видимо, как только Миссис Ли покидала дом, Марк позволял себе все, что не мог позволить при ней. Маленькая липкая полоска бежит крохотным ручейком по его подбородку вниз, под футболку, и Донхек ловит себя на мысли, что раньше не видел его таким домашним, не в накрахмаленной рубашке и без высоко задранного подбородка, с растрепанными волосами и – о боже – в круглых смешных очках, в которых он больше был похож на какого-то карикатурного персонажа-неудачника. Оказывается, Марк такой же до ужаса обычный. В следующую секунду его, наконец, прошибает осознанием того, что такой обычный Марк пьет его законную шипучку, о которой он мечтал почти весь день, даже не думая поделиться. Донхек складывает руки на груди и упирается об дверной косяк, призывно покашливая – я, вообще-то, тоже здесь. Марк от неожиданности чуть не захлебывается. Газировка идет у него носом, а потом он и вовсе проливает на себя липкую жидкость, почти роняя стеклянную бутылку на мраморный пол. Донхек начинает громко и звонко смеяться, но, замечая, как пристально и рассерженно на него смотрит Марк, затыкается, но не сдерживается и подхрюкивает себе в ладонь. Конечно, очень жалко, что он больше не сможет насладиться волшебным клубничным вкусом и не почувствует пузырьки у себя на нёбе, но еще приятнее увидеть, как твой худший враг, как тонущий щенок, округляет глаза и откашливается, чуть не задыхаясь. Перед Марком – небольшая сладкая лужа, и он, босиком, даже почти тянется чтобы ее размазать, но вовремя вспоминает, что он, вообще-то не один, и перед гостем ему лучше себя так не вести. Он отряхивает руки от мелких капель газировки и, поджимая губы, бубнит себе под нос: – Я позову чтобы убрали, – будто сам никогда не держал тряпки или швабры в руках. Он проходит мимо Донхека, влипшего в дверной проход, стараясь не смотреть в его глаза, потому что стыдно и потому что самому смешно и обидно. Пузырики все еще неприятно щекочат нос, и вся его любимая свежевыстиранная футболка пахнет химической клубникой, пальцы неприятно слипаются между собой, и ему стыдно-стыдно-стыдно, так, что аж уши краснеют, а там все стоит звон чужого смеха, пульсирующий и противный. Марк думал, что больше всего люди ненавидят тех, перед которыми они виновны – но разве он виноват, что такой неуклюжий? // Донхек делает глубокий вдох. Им придется преодолеть целый ужин. Им придется преодолеть целый ужин, только вдвоем, и больше никого, просто отмалчиваться не получится, и Донхек умоляет что-то всемогущее и всевышнее позволить ему пережить этот вечер. Завтра, в любом случае, будет проще – но сегодня Донхек чувствует себя как на минном поле в этом доме. Шаг влево, шаг вправо – и от него совсем ничего не останется, будто в пристальном марковом взгляде заложена тонна динамита, которая вот-вот взорвется и покроет все в округе пятнадцати километров мелкой пылью, оседающей на ресницах и в легких. Марк попадается ему еще три раза до вечера, два – в проеме его комнаты, напряженно ходящий с этажа на этаж и из комнаты обратно в гостиную, и один раз когда он, собрав всю волю в кулак, просовывает голову через узенькую щель, и, не поднимая глаз, грубо говорит: – Через полчаса ужин, – даже не стучась, и также грубо уходит. Донхеку кажется, что если бы он не был таким воспитанным, он бы обязательно хлопнул дверью. Донхеку, вообще-то, все равно на него, но его неуклюжесть и двуличность настолько жалкая, что хочется смеяться. Такие люди ему никогда не нравились; он сам всегда был настоящим со всеми, не боялся говорить правду и выглядеть при этом смешно, но от Марка, строящего из себя самовлюбленного павлина, а затем преспокойно обвиняющего во всех своих бедах остальных, его просто воротило. Еще больше воротило от осознания того, что где-то там, за тридевять земель, за горами и за треклятым морем есть его друзья – настоящие, такие искренние и простые, никогда не видевшие больших благ, чем пустые скрипящие качели во дворе и спасительная тень под вишней. Они даже не могли подумать о таком ужасном и разъедающем чувстве, которое было марковым всем, единственным, что он когда-либо испытывал. Донхек соглашается играть по его правилам, поэтому даже не переодевается к ужину, как делал обычно, а просто заявляется в поношенной толстовке и с мутным стаканом в руках. Марк, такой же неопрятный и непривычно напряженный, тут же впивается в него взглядом, сжимая скулы. Он сидит на своем привычном месте, напротив, но Донхек неожиданно даже для себя выбирает дальний стул, давая понять, чтобы он даже не думал приближаться. Кто-то из прислуги мягко шепчет ему что-то вроде присядьте ближе, пожалуйста, но он даже не думает прислушаться. Он теперь сам за себя. Марк берет в руку вилку так, будто это самое опасное оружие на планете, не зная, что Донхеку гораздо страшнее от его взгляда. Будь бы Донхек на пару метров ближе, он бы от напряжения воткнул ему эту несчастную вилку в руку. Позади стоят пара прислуг, те, что обычно подают к столу и относят посуду, но ему абсолютно все равно. Мир сейчас сжался до одного несчастного стола, так, что даже дышать стало тяжело: и пусть это было личное дело их двоих, но атмосферу военного положения ощущали все. Даже воздух, казалось, стал плотнее и горячее, и как-то совсем некстати подают первое блюдо – но Донхек даже голода не чувствует. Он просто болтает ложкой в супе, иногда дует, чтобы дать ему чуть-чуть остыть, но так и не находит в себе силы поесть. – Приятного аппетита. – цедит Марк сквозь зубы, укладывая салфетку на коленях – ну совсем как в дорогом ресторане, и Донхек смиряет его недоверчивым взглядом. – Приятного аппетита. – он скорее передразнивает, потому что если бы мог, пожелал бы Марку снова захлебнуться в несчастном супе. Донхек подпирает щеку, ставя локоть на стол – он знает, что это неприлично, но это его не останавливает. Марк, наконец, опускает глаза в тарелку, будто ему действительно интересней всплывающие креветки, чем ужасно разозленный Донхек напротив. – Что там такого интересного? – язвительно спрашивает он, уставившись в маркову переносицу, – Ну, в твоем супе. Гораздо интереснее меня, правда? – Убери, пожалуйста, локоть со стола, – чеканит Марк, не поднимая глаз. – Ах, так значит такое ты заметил, – Донхек сам не верит, что ведет себя так отвратительно, но, наверное, на войне все средства хороши, – почему я так бешу тебя, Марк? В другой раз он бы назвал его более привычным хён, но сейчас он готов даже на самые грязные уловки, только чтобы вывести его из себя. – Убери, пожалуйста, локоть со стола, – грубее повторяет Марк, и на лице Донхека появляется лучезарная улыбка. Все сработало. – Просто ответь, – он придвигается ближе, – мне правда интересно. Мы же с тобой даже не поговорили толком, а я уже твой заклятый враг. Я не хочу проблем. Особенно в твоем лице. Марк закатывает глаза, шумно отодвигается и скрещивает руки на груди. Он наконец-то смотрит на Донхека в ответ, но его взгляд спокоен до дрожи, от этого еще страшнее – и интереснее. – Послушай, – спокойно начинает он, замечая на себе еще и взгляды слуг, – я не ненавижу тебя. Мне правда все равно. Я не понимаю, почему ты такой невоспитанный и тупой, но это не мои проблемы, – Донхек ежится от этого слова, но отступать даже не думает, – если ты еще не понял, я не виноват в том, что тебя сюда привезли, и не мне решать, чем ты тут будешь заниматься и сколько. Я просто хочу, чтобы ты оставил меня в покое. – Хорошо, – отвечает Донхек, – договорились. Он врет, когда думает, что добился своего, потому что в уголках глаз скапливаются мелкие слезинки; но он мужественно вытирает их кончиками пальцев, вставая из-за стола, так и не притронувшись к еде. Марк спокойно придвигается назад, будто это не он сейчас выдал целую лекцию о том, как сильно он ему противен. Его передернуло. Что-то ужасное пылает в его ребрах и в голове, потому что он тянется за стаканом, почти полным ледяной воды до краев, со всей силы выплескивая его на Марка. Он только жмурится, будто и ожидал этого; футболка намокает совсем так, как пару часов назад на кухне, но сейчас Донхеку его ни капли не жаль. Марк проводит ладонью по мокрому лицу и трясет головой, и мелкие капельки долетают даже до Донхека. Он тяжело сглатывает, принимаясь протираться салфеткой, до этого мирно покоящейся на его коленях, но это мало помогает; Донхеку, тоже легче не становится. – Я, пожалуй, пойду спать, – тихо выдыхает Донхек, даже не оборачиваясь на него, – Спокойной ночи, Марк. – Спокойной ночи, идиот. Всю ночь они оба не смыкают глаз.