декамерон

У Донхека горят щеки — самое очевидное проявление стыда в его возрасте. Они не просто горят; жар поднимается до век и оседает липкой влагой в уголках глаз. Стыд смешивается с обидой, непониманием, а главное — страхом где-то внутри, под легкими, и Донхек ощущает, как все его тело погружается в это склизкое ощущение собственной мерзости, как будто нервы, кости и органы вдруг вспомнили, что они должны работать, несмотря на его чувства и эмоции. Донхек валяется в пижаме с привычной книжкой в руках, пытаясь ее действительно читать, а не только делать вид, но буквы отчаянно не складываются в слова, а холодные ладони не хотят переворачивать склеенные временем и пылью странички. Он весь день не выходит из комнаты, сидит в ней, как в убежище, потому что знает: за дверью — настоящая война. Там не разрываются снаряды и не гибнут люди — это похоже больше на войну взрослых, гладко выбритых мужчин в костюмах, стирающих пот со лбов платками и нервно поправляющих галстуки. Донхек не может в голове уложить, как так вышло, что они с Марком играют в войнушку, да еще и так серьезно, доходя до оскорблений и почти что драк: он целыми днями ищет ответ на этот вопрос где-то у себя в мыслях, которые не перестают подкидывать Донхекову сознанию картины из прошлого. Йери, роняющая тома книг и поднимающаяся пыль, танцующая в душном воздухе; Джемин, насвистывающий что-то из того, что крутят по радио в машине его папы; Ренджун и Джено, пускающие блинчики по остаткам того, что раньше было их речкой. Он слишком часто их вспоминает, так, что аж становится тошно, — надеюсь, они хотя бы икают, — но понимает, что предатель из них на самом деле он. Это Донхек сбежал, не оставив ни единого поцелуя в щеку Йери, ни одной записки мальчикам. Это он променял их маленькую идиллию на свою глупую мечту о море (которую он так эгоистично ото всех скрыл), и тут же поплатился за нее. Вместо прекрасного пенящегося жемчугом моря Донхеку, как мокрого скулящего щенка, подкинули Марка, с которым он обречен коротать вечность. А он даже не может найти в себе силы подойти и извиниться. Дождь не кончается с отъезд миссис Ли. Донхек перестал гадать, с чем связана ее внезапная и затяжная пропажа: взрослые дела его мало касаются и волнуют в силу его возраста. Он даже перестал задумываться о том, что делает здесь — в этом гигантском доме, с головы до пят унизанном позолотой и мрамором, жизнь в котором ощущается ненастоящей. Донхеком будто играют, как куколкой, переставляя из комнатки в комнатку, из сада на дурацкий важный обед, и так целыми сутками. Кто вообще такая миссис Ли? Откуда у Донхека должно быть к ней уважение? Откуда у него должно появиться уважение к ее сыну, позволяющему себе вести себя так некрасиво? Почему мама вообще согласилась на эту авантюру? Может, Донхек ей теперь не нужен и она просто сдала его в чужую семью, чтобы избавиться? В носу начинает пощипывать, но Донхек не даёт слезам прорваться. Он теперь сам за себя — нет ни мальчиков, готовых решить любую обиду, ни мамы, ни ее длинной цветастой юбки, в которую можно было спрятаться от позора. Он теперь взрослый. Эта мысль заставляет плакать еще сильнее. К обеду он не спускается, объявляя бойкот всему семейству Ли и конкретно Марку, который в этот раз даже не сообщил своим писклявым голосом о том, что нужно спуститься. — Не позвали — не приду, — бурчит Донхек себе под нос, пытаясь заглушить звуки гудящего желудка. Из столовой пряный запах мяса поднимается и до его злосчастной двери, и игнорировать его невозможно. Я взрослый, я взрослый, я взрослый, продолжает причитать Донхек, слизывая кончиком языка слезы с щек. Он не продастся за кусок даже самого ароматного мяса врагу, спокойно обедающему сейчас на захваченной территории. В конце концов, это не последний обед в его жизни. Дома они с ребятами всегда находили на перекус всякие интересные штуки: Ренджун приносил фрукты и ягоды, которые его мама разводила на их длинном, как шоссе рядом, балконе, Йери учила их отрывать лепестки жасмина и слизывать медовую приторно сладкую серединку, Джено иногда даже обворовывал орешники (пока его не ловили соседи). Для них всегда было ясно: подняться домой — значит не вернуться обратно гулять, поэтому иногда они целый день бегали по мокрой траве, питаясь только тем, что найдут сами. Выхода не оставалось: либо Донхек предавался собственной гордости, но оставался голодным на весь день, либо он, продирая ладонями липкий ливень, отправлялся на поиски съедобных растений. Прямо в пижаме, мелко дрожащий, Донхек не решается наступить в траву. От земли поднимается еле заметный белесый пар, и Донхек делает шаг — рваные кроссовки тут же промокают насквозь, но решительность не угасает. Он, представляя себя солдатом, резво шагает до яблони и срывает на вид еще недозревший плод. От таких потом крутит живот, но это лучше, чем ничего — он впивается зубами в твердое яблоко и тут же морщится и передергивается. Нет, это конечно была плохая затея, нужно сдаться в плен, признать поражение… Но Донхек делает еще один укус. Это как с ледяной водой: нужно сначала нырнуть целиком, перетерпеть, а дальше будет легче — но легче не становится. Донхек оседает на траву, и терпкий вкус недозревшего яблока смешивается с обидой, такой, которую почувствовать можно только в детстве, вязкую и кислую. Марк, скрестив руки на груди, давится собственной улыбкой на мраморном крыльце дома. От этого Донхека воротит ещё больше. Его довольная усмешка: он теплый, сухой, накормленный досыта, но все равно такой же щуплый и тонкий, как тростиночка. Это не Марк пытается не заплакать под яблоней, промокший до нитки. Он все-таки победил. Донхек отворачивается от него, делая вид, что не замечает. Кислое яблоко летит на землю и с сочным звуком приземляется рядом с его рукой. Под ней что-то подозрительно сопит, и Донхек думает, что это просто его живот в очередной раз напоминает о провале. И так плохо, замолчи, приговаривает он по-детски, но все-таки решается бросить взгляд под руку, по которой скатываются ледяные капли. Под яблочным деревом от июньского холода прячется ежик. Донхек дергается, как ужаленный, и пальцем задевает иголочку ежа (еще одна приятная неприятность), от чего тот сворачивается клубком и начинает сопеть сильнее, но деться никуда не может — вокруг лужи, влажная земля засасывает, как трясина. Ежик кажется даже меньше Донхековой ладони, и Донхек не может понять, как помочь ему — и кому из них хуже. Погладить его рука не поднимается, Донхек знает, как дикие животные этого не любят, но и бросить ежа одного в ливень не позволяет совесть. Он нехотя поднимает взгляд на Марка: тот наслаждается несчастьем врага, скаля зубы, которые при дождевом тумане кажутся ещё белее, чем мраморные ступеньки у него под ногами. — Хен. Донхеку приходится сжать всю волю в кулак, чтобы произнести это неязвительно и нетребовательно, но выхода нет. Марк кивает головой, как бы спрашивая — что, сдался, слабак? — но выйти под ливень не торопится. — Марк, подойди, — чуть настойчивее повторяет Донхек, показывая под яблоню. — Я не дурак, как ты, — кричит Марк, не меняя самодовольной позы, — заболеть не хочу. — Подойди, пожалуйста, — и это звучит почти как мольба. Происходящее дальше напоминает Донхеку что-то из фантастики или из книжек, которые читала ему Йери, про необыкновенные вещи, сбывающиеся только во снах. Марк, изнеженный, не вылезающий из своих накрахмаленных белых рубашек, приученный обращаться к прислуге с любой прихотью, с задором дворовых ребят шагает под дождем к дереву. Земля под его ногами чавкает, но он даже не обращает на это внимание. Донхек не верит, что он действительно на это пошел: это не Марк, он бы точно оставил его одного умирать, бросил бы на поле боя, он не из тех, кто отдаст последнее, что есть ради него. Но он здесь, он живой, он теплый и он мокрый, черная челка сосульками капает ему на нос, а выглаженная майка липнет к телу. — Господи, — Донхек ждет от него язвительной усмешки, подкола, но никак не этого, — ежи сюда часто пролезают. — Он весь дрожит, — тихо отвечает Донхек. — Ты тоже, — пожимает плечами Марк. — Бери его на руки, только осторожно, надо отогреть, — он отвечает почти безучастно, так, как будто каждый понедельник спасает от голодной смерти озябших ежиков (и маленьких глупых мальчиков). Донхек дрожащими ладонями берет ежа под мягкое пузо (он действительно весь мелко подрагивает и часто дышит, напуганный) и смотрит на Марка так, как будто видит его в первый раз. Марк почему-то не отводит взгляд, как по привычке, а смотрит в упор, и Донхек не может понять, что этот взгляд значит — по-настоящему бережное сочувствие или глупую жалость, и при мысли о втором Донхека аж подташнивает. Подачки от таких как Марк ему не нужны, но это и не кажется каким-то озлобленным жестом. Марк действительно переживает. Только непонятно за кого. Донхек стойко преодолевает несчастные несколько метров, наступая в следы, оставленные Марком на мокрой земле, буквально идя за ним по пятам; правда, чуть не поскальзывается по дороге, но помощи не просит, да и вообще о себе не задумывается — у него в ладонях печально посапывает ежик, которому гораздо хуже. Еж с такой же стойкостью принимает свою судьбу, не пытаясь вырваться из рук. Странно, дома такие ливни его никогда не пугали.   //   Внутри горит камин, что выглядит непривычно странно для июня, да и в целом камины Донхек видел только на картинках в детских книжках. Ледяные капли ручейком стекают на пол с его пижамы, и Донхек, не зная, что делать дальше, просто тупит в пол, не решаясь поднять взгляд на своего спасителя. — Ты мокрый, — констатирует факт Марк. — насквозь. — Спасибо, гений, — фыркает Донхек, — мы и не заметили. — И голодный. Донхек цокает языком, но молчит. Марк в таком же неловком молчании оставляет его одного в гостиной, но через пару минут, щелкая сухими тапочками по лестнице, возвращается, держа в руках одежду. — Перестань капать на мой пол, пожалуйста, — чеканит он, — и оставь ежа в покое. Он больше в шоке от твоего вида, чем от холода, — Донхек покорно кладет ежика на теплое полотенце на полу. — Вы с ним похожи. Донхеку хочется поднять бровь, по-мальчишески схаркнуть на его пол, и учудить еще что-нибудь, вроде сцены за ужином, но понимает — он здесь один. Другого выбора, кроме терпеть, сейчас нет, особенно когда он в ответе за беззащитного ежа, который не переживет еще и громких руганий. Донхек и вправду как еж. Оставленный, глупый и мокрый до нитки, в чужих руках, без шанса на выживание в этом доме. Он резко выхватывает у Марка из рук вещи, задумывается на секунду — я не буду переодеваться при нем, еще чего, — и Марк, читая его мысли, отвечает: — Успокойся, неженка, я отвернусь. И он закрывает ладонями глаза, как будто играет в прятки. Пижама долго не хочет слезать с Донхекова тела, прилипает к ключицам и бедрам, и Донхек ворчит под нос, пытаясь стянуть ее, чувствуя, какую лыбу давит сейчас Марк, но не сдается. Это не его вещи — он осознает это только когда кидает мокрую пижаму на пол рядом, специально, как жест неуважения, и чувствует, что майка на нем больше на пару размеров. Так Донхек признает первое поражение.   //   Дождь и не думает прекращаться. Донхек с горечью переносит свой позор — его спасает только тихое хлюпанье ежа, уже с меньшим страхом лакающего теплое молоко из фарфоровой миски. Марк даже не позвал старенькую горничную, чтобы его покормить — вот это самостоятельность! — а сам, молча, но очень бережно поставил крохотную миску на пол, не ожидая никакой реакции от Донхека. — Никто не будет тебя здесь лечить, — предупреждает он уже строго, — не знаю, когда вернется мама, но она этим заниматься точно не будет. Кончай дурью маяться. Донхек тяжело вздыхает, потому что Марк прав, а признавать этого не хочется совершенно. — Я не могу смириться, — отвечает он, не поднимая взгляда от ежика. — С чем? — С тобой. Марк хмыкает и присаживается рядом на корточки. Еж, теперь сытый и сухой, убегать или прятаться не торопится, только быстро дышит, подергивая носом. — Это не повод заработать пневмонию, — продолжает Марк, — Только если ты не хочешь назло мне умереть. У тебя особо нет выбора, либо мы терпим друг друга, либо ты падешь голодной смертью в моем саду, — опять моем, да что же такое, — про тебя даже не вспомнит никто. — Вспомнит, — Донхек чувствует, как его голос едва не срывается в плач. Это Марка никто ни за что не вспомнит, если Донхек наберется смелости и задушит его подушкой во сне (не то чтобы он не думал о таком плане, да вот только сердце начинает биться со скоростью света, даже если он просто идет мимо Марковой комнаты). Это Марк всю жизнь провел в четырех, хоть и сказочных, стенах, не видел ничего, кроме мамы, горничных и сада. У Марка не было ни речек, ни самолетов, ни книжек, он не воровал орехи и не разбивал коленки об раскаленный асфальт, не выбивал себе молочные зубы и не мечтал о море — оно у него всегда было под рукой. У Марка были семейные врачи, куча нянек, сахарная вата и глаженое постельное белье. Он стерильный, лелеянный вакуумом, и в своих глупых гигантских рубашках он кажется космонавтом, в скафандре плавающем в невесомости, откинутый на тысячи лет от настоящей жизни. Он может и не понимает, как счастлив: он не знает, что его никто не ждет. Не ищет и не переживает за него. Донхеку такая благость не грозит. — Когда кончится ливень, надо его отпустить, — хриплым голосом говорит Донхек, не сводя глаз с животного, — ежи должны в дикой природе жить. А то станет… как ты. Марк прыскает. Он вообще почти постоянно смеется, что бы Донхек ему ни говорил — издевается. — Каким же? Воспитанным? — Избалованным и глупым, — бурчит Донхек, ожидая язвительной фразы в ответ, но Марк сдается. Живот в сотый раз предательски урчит, и Донхек вдруг вспоминает, зачем вообще все было. Столько позора, потрясений, жалости, а он все равно голодный — все зря. — Ты надолго голодовку затеял? — безучастно спрашивает Марк, почесывая затылок, — Там осталось с ужина, еще теплое, возьми в столовой. Какой ты заботливый, шипит про себя Донхек, и его в дрожь бросает от того, как глупо он кусает кормящую его руку. Сначала он думает, что у него кусок поперек горла встанет от таких подачек, но инстинкт самосохранения берет свое. За одну секунду рядом с Марком он проживает тысячи эмоций, в основном неприятных, но это бодрит — хоть какие-то приключения в этих четырех стенах. Может, он сам себе придумал эту глупую борьбу, чтобы хоть чем-то забить голову вдали от дома? Донхек, легко касаясь ладонью колючек ежа, молча идет в комнату, задевая по дороге толстую колонну и шипя от боли. Марк давит лучезарную победную улыбку, ярче, чем сто солнц. Дождь стихает.