Не ходите, дети, в Африку гулять

Они подошли к ещё одной двери — массивной, словно в банковском хранилище. Опять электронный замок. — Открывай! — рявкнул Андрей, видя, что Кирилл стоит, как вкопанный. — Я не знаю код… — выдохнул тот. Андрей стиснул зубы. Он уже не мог сдерживать ярость. Глеб мог быть за этой дверью. Или труп. Или вообще ничего — только пустая камера. Что, если Кирилл лжёт? Что, если это ловушка? Новый виток кошмара? Он резко шагнул вперёд и, не раздумывая, вогнал дуло пистолета в лицо Хамелеона. — Я вырву тебе позвоночник, если ты сейчас же не откроешь эту чёртову дверь, — прорычал он, сжимая рукоять до побелевших пальцев. — Я правда не знаю код! — выкрикнул Кирилл, спотыкаясь о слова. Глаза его бегали. — Тогда откуда ты знаешь, что он там?! — Андрей сузил глаза до щелчок, голос стал опасно тихим. — Он… он там. Я слышал. Клянусь. Он здесь. За этой дверью. — Открой. И если ты лжёшь… — Подожди… — Кирилл отступил к панели, зажмурился. — Это может быть дата… или имя… черт… дай подумать… — Быстрее! — Андрей потерял терпение. Он чувствовал, как время ускользает сквозь пальцы. Стас наверняка уже вернулся. Уже ищет его. Узнав, что Андрей не только очнулся, но и сбежал вместе с Кириллом — рвёт и мечет. Но это уже не имело значения. Сейчас было важно только одно — найти Глеба. Он был готов на всё, даже умереть. Если нужно будет — он сам отдаст свою жизнь, станет разменной монетой. Он будет умолять, будет ползать на коленях — лишь бы Глеб остался жив. Что бы ни потребовал Стас — Андрей согласится. Но только если Глеб будет жить. — Не торопи меня! Если мы трижды введём неверный код, дверь заблокируется, и включится система принудительного оттока воздуха. Мы просто задохнёмся ещё до того, как прибудет охрана. Ты ведь не хочешь, чтобы Глеб умер от удушья? Андрей не хотел. — Лучше помоги мне. Подумай, какой бы ты выбрал пароль, будь ты на месте Стаса? — продолжал Кирилл. — Я никогда не буду на его месте. — Гипотетически. Ну? Андрея коробило даже от самой мысли поставить себя на место Стаса. Но, несмотря на отвращение, он всё же задумался. Какой код мог придумать больной мозг Фантома? И тут его осенило. Оттолкнув Кирилла, Андрей подошёл к панели и ввёл комбинацию из шести цифр. Оба замерли в напряжённом ожидании. Казалось, время остановилось. Но через секунду на экране замигал зелёный индикатор, и раздался характерный щелчок замка. Он не ошибся. Была лишь одна дата, которая могла быть по-настоящему значима для Стаса. И именно её мог выбрать такой садист, как он — дату, которую невозможно забыть, даже если очень стараешься. Кирилл с удивлением посмотрел на Андрея: — Что это было? — Уже не важно, — ответил тот, не сводя взгляда с двери. И правда — сейчас это уже ничего не значило. Всё стало неважным, кроме того, что ждало его за этой дверью. Андрей чувствовал, как от напряжения подрагивают пальцы, а сердце вот-вот выскочит из груди от бушующего адреналина. Спрятав пистолет в кобуру, он потянул дверь на себя. Лицо обдало ледяным воздухом, пропитанным металлическим запахом и стойким ароматом антисептика. Андрей шагнул внутрь. Стоило ему переступить порог, как в комнате вспыхнул яркий, слепящий свет, озарив всё вокруг. Это место напоминало логово самого извращённого маньяка. Посреди комнаты — кресло, прочно привинченное к бетонному полу. На подлокотниках и ножках — кожаные ремни, предназначенные для фиксации рук и ног. Рядом — металлический стол, на котором в беспорядке были разбросаны инструменты: скальпели, ножи, пилы. Их острые лезвия зловеще поблёскивали в холодном ярком свете. Засохшие бурые пятна крови недвусмысленно говорили о том, что здесь происходили по-настоящему ужасные вещи. Вдоль стен тянулись стеллажи с множеством стеклянных сосудов. Внутри, в прозрачной жидкости, хранились человеческие органы… и мёртвые эмбрионы — человеческие и животных, поражённые мутациями и генетическими отклонениями. Одни — с уродливыми лицами, другие — с дополнительными конечностями, без глаз или с раздвоенными позвоночниками. Но то, что Андрей увидел дальше, заставило его сердце сжаться и рухнуть в бездну. В глаза сразу бросился прикованный к бетонной стене Глеб. Тот полулежал, прислонившись обнажённой спиной к холодному бетону, вытянув ноги и уронив голову на грудь. Его руки, как плети, безжизненно свисали вдоль тела. С первого взгляда вообще трудно было понять, дышит ли он. Андрея накрыло ледяной волной страха — кровь застыла в жилах от одной только мысли о самом страшном. Он бросился к нему, рухнул на колени рядом и… застыл. Кожа Глеба была сплошь покрыта синяками — от тёмно-багровых до пожелтевших, уже начинающих сходить. На руках — следы от многочисленных инъекций. Щиколотка, к которой был прикован цепью, была изранена, металл врезался в плоть так глубоко, что казалось, кости видны под разодранной кожей. Андрей осторожно протянул руку, касаясь пальцами шеи Глеба. Кожа была ледяной — неудивительно, ведь в комнате царил пронизывающий холод. Он едва дышал, пока пытался нащупать пульс. Господи, пожалуйста, пусть он будет жив… Пульс был. Едва ощутимый, но был. Тогда почему он не реагирует на прикосновения?.. — Глеб, — прошептал Андрей, беря его лицо в ладони. — Глеб, это я. Очнись… Что он с тобой сделал? Больной ублюдок… В груди жгло от боли и обиды, в голове гудело от мыслей, а в горле застрял тяжелый ком. — Он без сознания, — раздалось рядом. Андрей резко обернулся. В его глазах полыхала ярость, он посмотрел на Кирилла с откровенной ненавистью. — Тогда сделай так, чтобы он очнулся, — рыкнул он. Кирилл опустился рядом, достал из кармана халата небольшой фонарик. — Зрачки не реагируют на свет, — произнёс он, осматривая Глеба. — Что это значит? — не понял Андрей. — Я же говорил, не знаю, чем тут занимался Стас. Он никого сюда не пускал. Но судя по следам на теле и руках — он ему тут точно не сказки на ночь читал, — процедил Кирилл, продолжая осмотр. У Андрея руки чесались придушить эту змею. Сломать ему шею, подвесить за ноги посреди комнаты, чтобы первым, кого он увидел перед смертью, был Стас. А ещё лучше утопить в его собственной крови. Но это потом. Сейчас нужно привести Глеба в сознание и убираться к чертям из этого ада. — Какая тогда от тебя польза, если ты ничего не можешь сделать? — прошипел Андрей, не отрывая взгляда от побелевшего лица Глеба. Слова были как выстрел — точные, болезненные, не оставляющие шанса на ответ. Кирилл молча проглотил их, как горькую правду, от которой уже не отмахнуться. В другой жизни, быть может, он бы обиделся. Может, даже попытался бы оправдаться. Но не здесь, не сейчас, не в этом холодном аду, где, казалось, сам воздух наполнен криком и страданием. Он понимал, Андрей имеет полное право ненавидеть его, желать ему смерти. Может быть когда-нибудь… в другой жизни, при других обстоятельствах… Он сможет попросить у него прощения за всё. Вместо ответа Кирилл поднялся и молча отошёл к столу с инструментами. Выдвинул ящик, начал в нём рыться. Что именно он там достал — Андрей не увидел. Он снова наклонился к Глебу, почти прижавшись лбом к его щеке, и прошептал в самое ухо — будто надеясь, что голос дотянется до сознания: — Глеб, очнись… Прошу тебя. Я знаю, ты меня слышишь. Однажды он уже забрал тебя у меня. Но в этот раз я не позволю. Не отдам тебя снова. Он хотел заставить меня забыть, стереть тебя из моей жизни. Но я помню. Я помню, потому что люблю тебя. Мы выберемся отсюда. Ты слышишь? Я тебе обещаю. Он не сразу заметил, как Кирилл вновь оказался рядом. Лишь краем глаза уловил его движение. В руке Хамелеона — шприц. Прежде чем Андрей успел что-то сказать, Кирилл резко воткнул иглу в бедро Глеба и ввёл препарат. Реакция последовала мгновенно. Глеб распахнул глаза, судорожно втянул в лёгкие воздух — как рыба, выброшенная на берег. Руки метнулись вперёд, и в следующее мгновение пальцы мёртвой хваткой сомкнулись на горле Андрея. Всё произошло так быстро, что он даже не успел среагировать. Глеб будто не видел ничего перед собой. Его взгляд был пуст. Расширенные зрачки, вздутые вены на шее, дыхание хриплое, словно от боли или безумия. — Глеб… — выдохнул Андрей, силясь разжать пальцы на своей шее. — Отпусти… это я… Но Леший не слышал. Он будто находился по ту сторону реальности. Пальцы сжимались всё крепче. Воздух заканчивался. Перед глазами Андрея плыл туман, в ушах звенело. Еще секунда — и темнота поглотит всё. Но вдруг хватка ослабла. Андрей рванулся, откашлялся, жадно хватая ртом воздух, и, перехватив запястья Глеба, медленно развел их в стороны. — Я убью тебя, — прохрипел лейтенант, оборачиваясь к Кириллу с таким выражением, что того передернуло. — Что ты ему вколол? — Адреналин, — спокойно ответил Кирилл, бросив к ногам пустой шприц. — Ты же хотел, чтобы он очнулся. А теперь давайте убираться отсюда. Времени почти не осталось. Андрей перевел дыхание. В горле саднило, голова кружилась, но он снова склонился к Глебу. Столько времени прошло… казалось, целая вечность. — Глеб. Слышишь меня? — Да… — выдохнул тот, и, пусть его голос был слаб, взгляд всё еще расфокусирован — он вернулся. По-настоящему. — Ты сможешь идти? — Смогу. — Нужно снять цепь. Ключи? — бросил Андрей, не оборачиваясь. — У меня их нет, — раздался за спиной голос Кирилла. Андрей медленно поднялся. Обернулся. Его глаза были темнее ночи. — Ты издеваешься? — процедил он сквозь зубы. — У меня их Нет, — повторил Кирилл, выделяя каждое слово, будто это могло его оправдать. Терпение Андрея на исходе. Кровь кипит, словно раскалённая лава, в ушах шумит от адреналина. Он готов рвать эти проклятые цепи голыми руками. — Уходи, Андрей, — раздаётся сзади слабый, едва слышный голос Глеба. — Стас скоро вернётся… Я не хочу, чтобы он увидел тебя здесь. Уходи. — Мы уйдём отсюда вместе, — твёрдо отвечает тот, даже не оборачиваясь. Его взгляд прикован к Кириллу, сверлит насквозь. — Я открою эти чёртовы наручники. Андрей бросается к столу, начинает перебирать всё подряд. Инструменты с грохотом падают на пол — всё не то. Ничего, что могло бы помочь. Ничего. Паника нарастает. Давит. Превращается в лавину, готовую смести всё на своём пути. А нервы у Андрея уже давно на пределе — он сам, как оголённый провод, как ядерный реактор в шаге от перегрузки. Одно неверное движение — и всё взлетит к чёрту. Всё идёт наперекосяк. Даже время — его больше нет. Но он не сдается. Не может. Он сделает всё, что угодно, только бы выбраться отсюда. Ради одного человека. Единственного. Того, кто нуждается в нём как в воздухе. И Андрей не позволит себе опустить руки. Не теперь. Не за шаг до свободы. Взгляд Андрея метался по поверхности стола, не в силах зацепиться ни за один предмет. Нужно успокоиться. Взять себя в руки. Эти наручники — не самое хитроумное устройство. Зная, как устроен механизм, их можно открыть даже обычной булавкой. Вот только булавки не было. Зато было… Он снова рванулся к Глебу, упал на колени, в который раз проигнорировав боль от удара о бетон. Это не важно. Это можно пережить. Пережить можно всё — кроме потери того, кого любишь. — Только не дергайся. Хорошо? — сказал он, поднимая с пола шприц и снимая с него иглу. Глеб молча кивнул. Он не стал спрашивать, не стал сопротивляться. Он бы принял даже смерть — если бы она пришла из этих рук. Он смотрел на Андрея, не смея даже дышать. Сердце сжималось от боли и нежности. Неужели это не мираж? Неужели он здесь, живой? Каждую секунду в этой комнате он думал о нём. Закрывал глаза после очередного визита Стаса, проваливался в тревожный, лихорадочный сон — и снова видел его: безжизненного, на борту вертолета. Он умирал от мысли, что ничего не смог сделать… и уже не сможет. Тогда казалось — всё кончено. Стас не говорил ничего. Только ухмылялся. Уходил, оставляя его один на один с собственными страхами. Лучше бы убил. Лучше бы не возвращался. Но он приходил. Снова и снова. Ломал, давил, сжигал всё внутри. И каждый раз Глеб молил только об одном: узнать, что с Андреем всё хорошо. Увидеть его. Хоть раз. И вот теперь он здесь. Живой. Тёплый. Злой, упрямый, настоящий. Пытается освободить его из этой клетки. Вырвать из ада. — Прости меня. Прости, что не смог защитить. Прости, что не был рядом, — Глеб говорил почти шепотом, но каждое слово словно вырезалось ножом по собственным внутренностям. — Я должен был догадаться, что Стас действовал не один. Когда я увидел тебя там… — Он замолкает. Внутри — леденящий холод. Он хочет дотронуться до Андрея, коснуться хоть пальцами, впитать его живое тепло, убедиться, что это не сон. А тело не слушается — словно окаменело под тяжестью страха и вины. Но желание внутри распирает — огромное, безмерное. Как пульсар, излучающий свет и рвущийся изнутри, готовый взорваться. Он хочет обнять его, прижать к себе, раствориться в нем. Защитить. Хотя прекрасно знает — защита Андрею не нужна. От него исходит такая уверенность, такая сила, что Глеб почти не узнаёт в нём того самого человека, с которым когда-то делил тревоги и короткие минуты счастья. Возможно, он и правда изменился. Возможно, это теперь другой Андрей. Но в нём по-прежнему есть то, что делает его для Глеба всем. Андрей поднимает на Глеба взгляд. — Мы выберемся, — говорит он спокойно, будто это уже решённый вопрос. И Глеб верит. Безоговорочно. Без подтверждений, доказательств, объяснений. Просто верит. Каждая клеточка его измученного тела, каждый нерв, каждое дрожание сердца отвечает доверием. Потому что, если Андрей говорит — значит так и будет. Всегда было. — Только не теряй сознание, слышишь? — говорит Андрей, аккуратно поддевая механизм иглой. Руки у него дрожат — от злости, страха, боли. Но он справится. Кажется, проходит вечность. Пружины не поддаются. Но Андрей даже не думает сдаваться. Он лишь сильнее сжимает в онемевших пальцах иглу. Вены на шее вздулись от напряжения, на лбу выступили капли пота. Снаружи — сосредоточен и молчалив, внутри — ревёт от отчаяния. Он не может позволить себе отступить. Разобьёт пальцы в кровь, сломает иглу, но не оставит Глеба здесь. Глеб, понимая, что всё тщетно, тянется к Андрею, обхватив пальцами его руки. — Оставь… и уходи, — хрипло, почти беззвучно. В голосе — боль, обжигающая до костей. Говорит с трудом, будто каждое слово даётся ценой целой жизни. — Ты должен выбраться. Со мной или без меня. Если мне суждено умереть, я умру, зная, что ты в безопасности. Он переводит взгляд на Кирилла. Тот стоит у дальней стены, как тень. Неподвижный, молчаливый, как будто всё это время он просто смотрел спектакль с первого ряда. — Я не знаю, что тобой движет… и знать не хочу, — голос Глеба становится твёрже. — Но ты должен вывести его. Любой ценой. И если с головы Андрея упадёт хоть волос — клянусь, я найду тебя — живого или мёртвого и буду преследовать до конца твоих дней. Кирилл не отвечает. И не нужно. Взгляд его меняется — совсем немного, едва заметно, но Глебу этого хватает. Он понял — его услышали. Глеб до конца так и не понимал, что двигало этим человеком. Верность Стасу? Страх? Сожаление? Что он делает здесь? Почему? Единственное, что было ясно — он помог Андрею. Как бы ни было, именно Кирилл дал ему шанс сбежать. И за это Глеб благодарен. Пусть ненадолго, пусть с оговорками… но благодарен. Только вот по доброй ли воле это было?.. Или за этим стояло нечто большее? Каждое слово, сказанное Глебом, будто острые лезвия резали и без того израненное сердце Андрея. Обжигали. Оскверняли веру. Неужели он сомневается? Неужели готов вот так сдаться, когда свобода — совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки? Андрей вцепился взглядом в глаза Глеба, борясь с желанием встряхнуть его, заорать, вытрясти это отчаяние из него силой: «Не смей! Не смей сомневаться во мне. Я здесь ради тебя, ради нас! Я костьми лягу, но вытащу нас отсюда. Ты же знаешь меня… Знаешь!» Он не успевает договорить эту безмолвную мысль, как пространство сотрясает оглушительный вой сирены. Холодный свет ламп вспыхивает багрово-красным, превращая бетонное логово в залитую кровью мясорубку. Все трое замирают, как фигуры на шахматной доске. — О-о-о, — протягивает Кирилл с кислой усмешкой. — Дракон вернулся в логово, — констатирует он, отлипая от стены. — Не хочу портить ваш трогательный момент, но, если вы не заметили, пора делать ноги. — Вали к черту! — рявкает Андрей, даже не оборачиваясь. — Тебя здесь никто не держит. — Ты умом тронулся? Он вас обоих тут располосует, если застанет. Прислушайся к Лешему. Я выведу тебя — а дальше сам. Или ты хочешь, чтобы весь этот спектакль закончился одной пулей? Предложение логичное. Рациональное. Но не для Андрея. Для него это не выбор. — Послушай его, Андрей. Уходи. За меня не беспокойся. Найди остальных, вы с ними… — Их нет! — голос Андрея срывается. — Их нет, черт побери! Он всех убил! Он кричит так, будто этим криком можно стереть всё, что случилось. Схватывает выпавшую из дрожащих пальцев иглу, вонзает в замочную скважину, проворачивает… Щелчок — и цепь падает на бетон с глухим звоном, будто падает не металл — падает весь мир, державший Глеба в этом аду. Все замирают на мгновение. Андрей поднимает взгляд на Глеба — в нём растерянность и неверие, сменяющееся вспышкой надежды. Получилось. Андрей подхватывает его, ловит, не давая упасть. Обнимает крепко, словно больше никогда не отпустит. — Всё. Всё, слышишь? — шепчет он ему в волосы. — Мы идём домой. Мы уйдём отсюда, слышишь? Глеб едва держится на ногах, но стоит. И это уже победа. Уже начало конца. За спиной Кирилл суетится, что-то говорит, но Андрей его не слушает. Есть только Глеб. Всё остальное — шум. Мир, который можно выключить. — Держись за меня, — говорит он, и Глеб послушно опирается. Выход ещё впереди. Может, всё ещё сорвётся. Но в этом мгновении есть главное: они выжили. Вместе. И теперь никто, ни один грёбаный Фантом, не сможет это забрать.