Не ходите, дети, в Африку гулять

Сирена выла, будто зверь в предсмертной агонии, ее голос разносился по всему зданию, проникая в каждый нерв. Кирилл осторожно выглянул в коридор, затем обернулся и махнул рукой — путь свободен. — Куда дальше? — спросил Андрей, не замедляя шаг. — Через главный вход не пройти. Самоубийство. Там охраны — тьма. Стас, скорее всего, на полпути сюда, — он кивнул на камеры, мигающие красным вдоль потолка. — Нас уже видят. Андрей вдохнул воздух пересохшим горлом и взглянул на Глеба. Он не предусмотрел этого. Да и времени не было. — Ты же сказал, что выведешь нас отсюда. — Есть один путь, — бросил Хамелеон. — Крематорий. Сейчас он пустой. Оттуда — в коллектор. А через него — на поверхность. Если повезет, выйдете где-то в лесу, в километрах двух отсюда. — Почему ты нам помогаешь? — Андрей остановился, сверля его взглядом. — Он ведь убьет тебя. Кирилл посмотрел в глаза Андрея, потом на Глеба. Несколько мгновений просто молчал, будто внутри шла борьба жесткая и мучительная. Он знал, что Стас всё-таки решился изменить что-то в Глебе. И этот процесс может стать необратимым. Вопрос был — сказать ли? Нет. Не сейчас. Не в этот момент. Андрей не переживёт. Пускай всё остается как есть. Может, обойдется. Может, не сработает. Но если всё-таки… Неприятно кольнуло в груди, будто невидимая рука сжала сердце. Совесть? Неужели она ожила именно сейчас? Кирилл смотрел на них — на Андрея, закинувшего руку Глеба себе на плечи, на то, как он держит его, будто нечто хрупкое, бесценное, словно боится потерять снова. И в груди у Кирилла что-то сжалось. Это было чувство, которое ему не доводилось испытывать. Зависть? Возможно. Немного. А может и больше. — Я не был хорошим другом, — усмехнулся он, чуть пожав плечами. — Но и Стаса я никогда не считал за человека. Если мне суждено сдохнуть сегодня — пусть так. По крайней мере, хоть раз в жизни я сделал что-то правильно. Может… там, наверху, это зачтётся. И еще, чуть не забыл, вот, возьми, она тебе пригодится, без нее вы не найдете выход, — и Кирилл протянул карту, совсем небольшую, помятую, испачканную, не то в крови, не то в ржавчине. Он держал ее двумя пальцами, как последний дар, что мог оставить после себя. — Не потеряй, — добавил чуть тише. Андрей в который раз удивился. Внутри на мгновение что-то дрогнуло — не жалость, нет, но легкая, цепкая тоска по тому, кем Кирилл мог быть, если бы… если бы все сложилось иначе. Он перевел взгляд на Глеба. Тот молча, чуть заметно, кивнул. Всё понятно без слов. Взгляд между ними был коротким, но полным смысла — оба знали, что назад дороги нет. Кто-то искупает вину поступками, кто-то молчанием, и Кирилл, может быть, только сейчас, по-настоящему встал на чью-то сторону. — Пойдём с нами, — негромко сказал Андрей. Кирилл покачал головой: — Нет. Моё место здесь. Последний штрих к портрету. И, кстати… — он усмехнулся, словно заранее знал, что времени мало. — Я соврал насчёт Максима. Он… Не успел. Щелчок. Металлический звук открывающихся дверей. Андрей резко обернулся. Из лифта вышли черные фигуры. Пятеро. Как тени. Лица скрыты за зеркальными забралами. Впереди — Он. В чёрном, как сама смерть. Мгновение — и рука вскидывается. Выстрел. Громко. Резко. Андрей вздрагивает, ощущая что-то тёплое на лице. Кровь? Глеб?! — пронеслось в голове бешеным леденящим ветром. Но он всё ещё здесь. Он жив. Прижат к нему. Дышит. Слышно, как дробно стучит его сердце. А потом — взгляд вниз. Кирилл. Он лежит у их ног, в расползающемся пятне крови. Глаза открыты. Удивлённые. Будто не верит, что всё так быстро кончилось. Так просто. Так бессмысленно. Андрей не чувствует ног. Холодно. В груди — спазм, невозможно сделать вдох. Их план провалился, даже не начавшись. Всё рухнуло. И выхода больше нет. Человек в чёрном приближается. Несколько шагов — и он замирает. Медленно, почти лениво снимает с головы шлем и бросает его в сторону. Стас. Лицо спокойное, почти без эмоций, а в глазах — бездна. — Этого ублюдка надо было пристрелить ещё в самом начале, — говорит он, глядя на тело Кирилла. Голос ровный, безучастный. — Нет же, пожалел. Вот он и оправдал свой позывной — Хамелеон. Скользкий, двуличный. Мразь. Глаза Кирилла всё ещё открыты. Стеклянные. Пустые. Во лбу — аккуратная чёрная дыра. Лицо, застывшее в маске ужаса. Стас хмыкает, будто любуется произведением искусства. — Как ты это провернул, а, Андрей? — спрашивает с любопытством. — Как заставил его предать меня? Но Андрей не отвечает. Вместо этого — короткое движение руки к кобуре. Пистолет вырывается из неё с молниеносной скоростью, и вот уже дуло смотрит прямо в лицо Стаса. — Спокойно, — тут же отзывается тот, поднимая руки. — Давай без глупостей. — Прикажи своим псам опустить оружие. И дай нам пройти, — голос Андрея твёрд, но внутри всё скручено. Тошнотворный запах крови, железа и пота бьёт в нос. Сердце стучит, как бешеное. Назад пути нет. Перед ним — враг. Позади — тупик. Он ощущает, как дрожит тело Глеба, висящего на нём. Один выстрел — и всё закончится. Один приказ — и их разорвут. — Я не могу, — спокойно говорит Стас и делает шаг вперёд. — Я слишком многим пожертвовал, Андрей. Я пошёл на всё. Ради чего? Ради тебя. — Стой, сука! — рычит Андрей, но тот не останавливается. — Ты правда не понимаешь? Это всё — ради нас. Ради тебя. Ради той идеальной версии, которой ты мог бы стать. Без них. Без этих слабых людей вокруг… — Заткнись! — голос срывается. — Ты убил их! Ты предал своих. Они были тебе, как братья! — А я любил тебя, — вдруг почти нежно говорит Стас. Губы дрожат, глаза наполняются каким-то болезненным светом. — Любил, как никто и никогда. Андрей вскидывает голову. Его лицо искажает ярость. — Любил?! — звучит, как звонкая пощечина. — Твоя любовь была ядом, — отрезает, не дрогнув. — Ядом с красивой этикеткой. Всё время говорил, что любишь, а на деле — ломал, рвал, держал при себе, чтобы я не мог дышать. Ты обманом заставил меня полюбить себя. Убил Глеба, чтобы заставить меня быть с тобой, не оставив выбора. Это не любовь. Ты хотел владеть мной, только для того, чтобы потешить свое самолюбие, чтобы ощутить себя победителем. Ты не человек… — Андрей едва сдерживает, рвущийся из груди, крик. — Ты — чудовище! Двигаться дальше не смей. Одно движение — и я вышибу тебе мозги. Он не мог поверить, что когда-то любил этого человека. А человека ли? Разве человек способен на такое? У Стаса не осталось ничего человеческого. Только звериная одержимость и пустота. — Нет, ты не выстрелишь. У тебя было столько возможностей убить меня — и ни одной ты не воспользовался. Знаешь, почему? — Стас улыбается. — Потому что ты до сих пор любишь меня. Да-да, не ври себе, Андрей. — Не смей называть это любовью. Не смей! Ты — убийца, лжец, и самое страшное, ты сделал это, зная, что когда-нибудь правда вскроется, и я все узнаю. Но тебе было плевать. Я тебя ненавижу, — сквозь стиснутые зубы произносит он. — Я хотел сохранить тебе жизнь. Начать все сначала. Только ты и я. Без всего этого, — голос Стаса звучит почти нежно. — Но теперь… теперь ты не оставил мне выбора. На мгновение в помещении воцаряется тишина. Стас смотрит на Андрея, потом переводит взгляд на Глеба. В этом взгляде — что-то опасное. И Андрей чувствует, как напрягается всё внутри. Он уже видел этот взгляд и знает, к чему это ведет. — Скажи мне, Андрей… ты правда его настолько сильно любишь, что готов на всё ради него? — Да, — твёрдо. Без сомнений. — Какой же ты наивный, Андрей… — скалится Стас, поднимая пистолет. Перед глазами Андрея проносится вся жизнь. В голове — молнией мысль, что он успеет закрыть собой Глеба. Мир сжимается до мгновения. До звука выстрела. Все чувства, мысли, страхи исчезают. Осталась только цель — успеть спасти. Раздаются два приглушённых выстрела, и Фантом замирает, будто вкопанный. Он медленно оборачивается. На полу — двое его охранников. Третий стоит, крепко сжимая пистолет. — Ты! — зарычал Стас, бросаясь вперёд на предателя. Но прежде чем он успел приблизиться, прогремел третий выстрел. Взвыв от боли в простреленным колене, он рухнул на пол, выронив оружие. Андрей в растерянности. Он не понимает, кто этот человек и почему пришёл им на помощь. Но кем бы он ни был — он только что спас их жизни. Неужели у них появился шанс? — Нам нужно выбираться. Быстро, — сказал их спаситель. Андрей обомлел. Он узнал голос. Узнал и не поверил. Это был голос, который он уже не надеялся когда-либо услышать. — Я тебя голыми руками порву! — рычал Стас, из последних сил пытаясь дотянуться до оружия. — Не в этой жизни, товарищ капитан, — ответил Максим, поднимая пистолет и снимая шлем. — В этот раз вы проиграли. Мышка перехитрила кота. Вы попались в свою же ловушку. — Макс? — Андрей не верит своим глазам. Так вот о чём хотел сказать Кирилл… Но не успел. В груди вспыхнула надежда — жаркая, живая. — Всё расскажу позже. Сейчас — не время, — сказал Максим, и его взгляд упал на Стаса. — Вставай. Живо! — Голос его стал другим — твёрдым, резким, в нём звенела сталь. Это был уже не тот Максим, которого они знали раньше. Стас, скривившись от боли, подчинился, медленно поднялся. — Вам отсюда не выбраться. Вы понятия не имеете, где находитесь, — прошипел он сквозь зубы с ненавистью в голосе. — Иди вперёд, — скомандовал Максим, не сводя с него пистолета. — Ты мне ничего не сделаешь… кишка тонка, — прошипел Фантом, волоча простреленную ногу по полу, оставляя за собой алую дорожку. — Входи. Быстро, — резко толкнул его Макс в спину, подгоняя ко входу в инкубатор. — Раздевайся. Всё снимай. — Где же ты прятался всё это время, мышонок? — ухмыльнулся Стас, расстёгивая пуговицы кителя. Но Максим молчал. — Не хочешь говорить, ну и ладно. Ты правда думаешь, что вы сможете выбраться отсюда живыми? Сомневаюсь. Допустим, что вам удастся выбраться… вы и дня не проживёте в Пустоши. А до Зоны вам и подавно не дойти. Как ты вообще собрался пройти Зону, а, Максим? Или ты… — Ты мне надоел, — резко оборвал его тот. В голосе сквозило раздражение, граничащее с отвращением. Он посмотрел на Стаса с холодной отстранённостью. Сейчас перед ним стоял не всемогущий командир, а просто человек. Такой же, как и он. Со страхами, предрассудками и, может быть, иллюзиями на будущее. Вот только какое будущее? Мир, в котором его ненавидят все, включая того, кого он пытался заставить любить себя. Максим видел этот страх. Он читался в глазах Стаса, слышался в голосе, в торопливых, цепляющихся за жизнь словах. Он боялся умереть. Цеплялся за остатки власти, как за спасательный круг. — Ты больше никому не причинишь вреда. Никому. И никогда, — сказал Максим, медленно поднимая руку с пистолетом. Осталось только нажать на спуск. Одно движение — и всё закончится. — Макс, — вдруг услышал он позади себя голос. Лёгкое касание на плече. — Это наше с ним дело. Помоги Глебу. Он обернулся. Взгляд Андрея был твёрдым, спокойным, полным решимости. Максим молча кивнул. Он понял. Подобрал одежду Стаса, ботинки — всё, что могло пригодиться — и вышел, не оборачиваясь. — Как же так вышло, Стас, — тихо, почти с усталостью произнёс Андрей, — что во второй раз в жизни мне приходится решать твою судьбу? Посмотри, к чему всё это привело. К чему привела твоя одержимость. Твоя ложь. Ты убивал людей, которые верили тебе. Которые считали тебя другом. Братом. — Кирилл был прав, — скалится Стас, кровь проступает на губах, но он ухмыляется. — Нужно было тщательнее убирать за собой. Убедиться, что Леший сдох. Андрей не отвечает. Его рука крепко сжимает пистолет. Лицо — каменная маска, в глазах — пустота. Ни жалости, ни колебаний. Только тишина и тяжесть решения, которое он уже принял. Сейчас он — палач. И судья. Стас чувствует это. Он знает — Смерть рядом. Она уже здесь, стоит за плечом Андрея, готовая собрать свою жатву. Её холод пронзает позвоночник, сжимает горло. Осталось мгновение… — Подожди, — голос Стаса срывается на хрип. Он падает на колени. — Дай мне шанс. Я всё исправлю. Хочешь его? Забирай и уходите. Я не стану мешать, не стану преследовать. Клянусь… Он смотрит снизу вверх, пытаясь прочитать хоть что-то в лице Андрея. Но там — ничего. Никакого тепла. Никакой надежды. Только тьма. Стас надеется. Он всё ещё надеется, что Андрей остался тем самым — добрым, мягким, чувствующим. Тем, кого он когда-то полюбил. Но нет. Тот человек умер. И умер, возможно, по его вине. Но Стас не готов умирать. И стоя сейчас на коленях, сгорбившись, склонив голову в немой мольбе, он думает только об одном — как сильно хочет жить. Как всё ещё, даже сейчас, ни о чём не жалеет. Потому что верил — всё делал ради любви. Ради него. Но Андрей молчит. — А знаешь что? — голос Стаса звучит тихо, но твердо. — Я ни о чём не жалею. Я бы убил его ещё сотню тысяч раз. И я практически сделал это. Каждый день, приходя сюда, я смотрел, во что он превращается. Медленно, шаг за шагом, он становился одним из них. Леший даже не подозревает, какая судьба его ждёт — жалкая и ничтожная. Подумай, Андрей. Готов ли ты будешь любить такого Глеба? Подумай, пока не поздно. Я смогу простить тебя. Смогу забыть твоё предательство. Это будет нелегко — ты сделал мне больно. Но я постараюсь. Ради тебя. Даже, возможно… — он делает театральную паузу, — пожалею Максима и не стану его убивать. Так уж и быть. Потому что я люблю тебя. «Такого Глеба». Из груди Андрея будто выбили весь воздух разом. Дыхание сбивается. Мысли путаются. Что Стас имел ввиду? Что сделал с Глебом? На первый взгляд — он цел. Измождён, но цел. Но… Следы от инъекций. — Что ты с ним сделал? — цедит он сквозь зубы. Губы Стаса изгибаются в хитрой, почти самодовольной ухмылке. — А на что ты готов ради его спасения? Андрей мгновенно понимает — Стас тянет время. Он будет торговаться до последнего. — Ты не в том положении, чтобы торговаться со мной. Говори. Сейчас же. Что ты с ним сделал? Пальцы сильнее сжимаются на рукояти. Сердце бьётся гулко. Нет времени. Глеб ждёт. Они уже и так потеряли слишком много. — Ты жалок, Андрей, — шипит Стас, сжав зубы. — Процесс необратим. Скоро ты сам всё увидишь. Но будет поздно. Тогда и посмотрим, насколько сильна твоя любовь. Ты ещё приползёшь ко мне на коленях. Будешь умолять. Если, конечно, он к тому времени не убьёт тебя сам. Андрея ведет от бушующего адреналина. Пелена злости застилает глаза. Всё сливается в единое алое пятно: кровь, боль, предательство. Перед ним больше нет Стаса. Нет человека. Только уродливая тень прошлого. Чудовище, которое отняло у него всё, сломало его изнутри. Два года назад он вырвал его сердце. Теперь Андрей вернёт долг. — Встретимся в аду, — произносит он глухо и нажимает на спусковой крючок.