Не ходите, дети, в Африку гулять

Утро выдалось тусклым. Серо-желтые облака полностью затянули небо, будто натянули грязную вуаль. Солнечный свет пробивался неохотно, рассеиваясь в плотной завесе пыли. Воздух был влажным, с резким металлическим привкусом, оставляющим осадок во рту. Все вокруг напоминало пейзаж чужой планеты. — В Зону вам нельзя, — отрезал Максим, зашнуровывая берцы. Глеб и Андрей одновременно обернулись и замерли. Несколько секунд молчали, а потом Андрей, нахмурившись, выдохнул: — Подслушивал? — Не специально, — усмехнулся Максим, — клянусь. Просто, знаешь, когда рядом двое влюбленных шепчутся в полумраке, атмосфера такая…кинематографическая. Невозможно не слушать. Глеб слабо усмехнулся. Андрей фыркнул, качая головой: — И много услышал? — Немного. С той реплики «я люблю тебя», — честно признался Максим. — Прекрасный момент, кстати. Был бы диктофон — записал на память. — Ты неисправим, — пробормотал Глеб тепло, без раздражения. — Это да, — ухмыльнулся Максим, потом посерьезнел: — Но правда, в Зону нельзя. Там опасно. — Тогда куда? Может у тебя есть предложения? — Андрей вскинул брови. Максим чуть прищурился, словно вспоминая. А потом заговорил медленнее, осторожно, будто боялся забыть что-то очень важное: — Пока я был с ними…играл охранника…иногда слышал разговоры. Не в открытую, конечно, а так, полушепотом по углам. Слухи. Будто где-то есть база. Поселение. Или что-то типа того. Вроде бы как Выжившие. Они прячутся в подземных бункерах, никого не пускают к себе. — Где? — одновременно спросили Андрей и Глеб. Если это правда — это был их шанс. Максим пожал плечами. — Точно не знаю. Кто-то говорил про старую радиостанцию за рекой, кто-то — про военный склад, переделанный под убежище. Но если половина из этого правда, может нам стоит попытаться? — И ты решил рассказать об этом только сейчас? — Ага, ждал пока вы нацелуетесь, —с усмешкой ответил Максим. — Не хотел портить момент. Глеб закатил глаза. Андрей еде сдерживал смех. — Романтик, блин. — Да, такой вот я — последний романтик апокалипсиса. Ненадолго все замолчали. — Ладно, — первым нарушил молчание Глеб. — Идти бы уже, а не с чем. Ни рюкзака, ни сумки, ни даже чертовой авоськи. Что мы с собой унесем — три банки тушенки в карманах? Максим уже возился с аптечкой, выуживая оттуда бинты, коробок спичек, какую-то мазь в мятом тюбике. — Это же смешно. Нам половина аптечки бы пригодилась. А куда все девать? В трусы запихивать? Андрей молчал, смотрел в пол, покусывая губу. Он тоже чувствовал эту досадную беспомощность. Все, что нужно, буквально было под рукой, но взять это с собой они не могли. Он мял в руках банку консервов, будто надеясь, что если достаточно долго на нее смотреть, она сама придумает, куда себя деть. Он не любил когда все валилось из рук. А сейчас — все валилось. — Смешно, да. Сдохнуть, можно не потому, что нет жратвы, а потому, что ее унести не в чем, — досадно отозвался Глеб. Максим усмехнулся: — По законам жанра сейчас бы где-то найти рюкзак. Но мы не в сказке, и чудес здесь не бывает, — добавил разочарованно. Глеб вдруг поднял голову: — Секундочку… Он подошел к обвалившемуся шкафу у стены, сдвинул ногой кучу мусора. Из-под доски показался угол чего-то тканевого. Он пригнулся, потянул и с трудом вытащил грязный, потрепанный рюкзак. Один ремень был вырван практически под корень, на дне липла то ли грязь, то ли засохшая кровь. Но он был цел. Достаточно цел. — Не бывает чудес, говоришь? Господи, это же почти подарок, — присвистнул Глеб. — Хромает, как мы, но живой. Максим наклонился, глядя с недоверием. — Как будто кто-то оставил его здесь. Или не успел забрать. Как и все остальное. Странно все это. — Нам нужнее, — коротко бросил Андрей. Они сложили туда спички, потом — аптечку. Максим добавил банки. Распределили вес как могли. Андрей закинул на плечи рюкзак так, чтобы он не давил на лопатку, где синяк. Тяжесть на спине казалась почти утешительной, как будто у них снова было что-то свое. Хоть немного контроля. Глеб тихо добавил, почти себе под нос: — Теперь, может, не сдохнем. Сразу. Никто не возразил. Когда они вышли наружу, мир встретил их тишиной и зыбким рассветом. Тусклый, водянистый, он размывал границы между землёй и небом, превращая всё вокруг в блеклую акварель. Где-то вдалеке, между редкими, изломанными деревьями, стонал ветер, будто кто-то невидимый плёлся сквозь лес, задевая высохшие ветви. Парни молча огляделись. Ничего не изменилось — только стало холоднее. Андрей подтянул рюкзак на плечо, кинул взгляд на юг, туда, где горизонт медленно выцветал в грязно-серый оттенок. Без лишних слов они двинулись вперёд. Шаг за шагом, стараясь не думать, сколько ещё идти и что их там ждёт. Туда, где заканчивался реальный мир и начиналась Зона — растянувшаяся на километры живая рана, полная чуждых звуков, пустых домов и шорохов, от которых кожа стягивалась на спине. Здесь всё было зыбким. Даже надежда. Дорога на юг заняла несколько часов. Время тянулось вязко, как густой мед, и каждый шаг отдавался в спине тупой болью. Земля под ногами была мокрой, местами покрытой лужами, в которых отражались искривленные силуэты деревьев — будто кто-то нарочно их выгнул, вытянул вверх, как пальцы, тянущиеся к небу. Все вокруг казалось слишком неподвижным. Граница с Зоной не была обозначена — ни знаков, ни ленточек, ни бетонных блоков. Ее нельзя было потрогать или увидеть. Только странное ощущение, как перед грозой. Глеб вдруг остановился и махнул рукой вперед: — Все. Дальше — она. Максим и Андрей подошли ближе: — Все выглядит точно как здесь, и там, и позади, — сказал Андрей. — Ничего не чувствуешь? — спросил Глеб. — Воздух как будто…густой. Слышишь? Они замерли. Ветер стих. Ни птиц, ни насекомых, только тянущее, гнетущее беззвучие. Земля перед ними будто поблескивала — слишком ровная, слишком неестественная. — Мы можем обойти. Далеко, но возможно, — бросил Максим, делая шаг назад. Его пугала неизвестность впереди. — Обойдешь — попадешь на болота, — парировал Глеб. — Или ты хочешь вернуться обратно? — и он пристально просмотрел на Макса. Тот замотал головой. — То-то же. — У нас нет выбора, — наконец вмешался Андрей. Он смотрел на Зону, как на старую больную знакомую. Его голос был тихим, ровным. — Мы или идем туда, или не идем вообще. Максим сжал кулаки, отвернулся. Воздух дрожал от напряжения — и не только между ними. Будто сама Зона уже ждала их, распахнув свои немые объятия. — Я вас предупреждал, — проворчал Максим глухо. — Если мы сдохнем там — это будет на вашей совести. — Если мы не пойдем — то сдохнем здесь, — ответил Глеб. Никто не сказал больше ни слова. Андрей поправил на плече рюкзак и сделал шаг вперед. Потом Глеб. Максим остался стоять — секунду, две, а потом, выдохнув сквозь зубы, пошел следом. Зона встретила их равнодушием. Как и все, что мертво слишком давно. С первого шага внутри все стало другим. Зона не нападала, не пугала, она просто была — как лихорадка, как чужая температура в крови. Воздух стал гуще, плотнее, будто налит стеклом. Каждый вдох давался тяжелее, и даже звуки шагов казались отдаленными, будто доносились из глубины воды. Под ногами исчезла привычная грязь — земля стала серой, пористой, с каким-то тусклым металлическим блеском. Вдоль тропы попадались ржавые куски проволоки, оплавленные знаки, неизвестно каким образом оказавшиеся здесь, кривые, как будто их сгибали вручную. Несколько раз Андрей замечал черные воронки, идеально круглые, до ужаса правильные — как дыры, прожженные прямо в ткани мира. Тропа петляла меж кривых деревьев, их ветви тянулись к ним, будто хотели ухватить за плечи. Несколько раз Андрей ловил взглядом в лужах свое отражение. Там, в мутной воде, мелькали искаженные фигуры — выше, тоньше, с лицами, будто прорисованными на мокрой бумаге. — Ты выдел это? — прошептал Максим, догнав Глеба, когда мимо них, метрах в двадцати, медленно проползла тень. У нее не было ни тела, ни формы — только движение. Волна, искажающая воздух, как от перегретого асфальта. — Не смотри, — коротко бросил Глеб. — Просто иди. Они шли молча, стараясь не дышать глубоко, не задевать ничего. Один раз Максим потянулся к ветке — и та с хрустом рассыпалась в пыль, будто истлела от времени. Аномалии прятались повсюду. Где-то между деревьев воздух закручивался в воронку, и листва вокруг дрожала, затягиваясь внутрь. Один участок тропы они обошли стороной — трава там была черной, будто сожженной, но ничего не горело. — Сколько мы уже идем? — пробормотал Андрей. Максим посмотрел на часы и застыл. — Было девять…Стало девять. Все еще девять. Время шло, но не чувствовалось. Могла пройти минута или сутки. Усталость не нарастала, но мысли становились ватными, тяжелыми, как во сне, от которого не проснуться. Небо постепенно становилось сиреневым, потом — снова серым. Никакой логики. В какой-то момент Андрей сказал: — Мне кажется, мы ходим кругами. И никто не ответил. Потому что это чувство появилось у всех. Они не знали - выберутся ли. Но пока ноги двигались — они шли. Потому что остановиться здесь было ещё страшнее. Двигаться становилось все труднее. Иногда шаги звенели, будто они ступали по пустым жестяным коробкам. Иногда наоборот — глухо, как по мокрому песку. В какой-то момент Андрей понял, что они третий раз проходят мимо одного и того же валуна, поросшего серыми лишайниками. — Мы застряли, — прошептал он. — Она нас не отпустит. — А я вас предупреждал, — раздался позади голос Максима. Андрей вздохнул. В груди нарастал страх не похожий на обычную панику. Он был липким, вязким, каким-то внутренним. Как будто Зона чувствовала их, трогала изнутри, вытаскивала наружу то, что они привыкли прятать даже от себя. Андрею начало казаться, что за ними кто-то идет следом. Тихо-тихо. Тот же ритм шагов, тот же хриплый вздох за спиной. Но стоит обернуться — никого. Только серые деревья и туман. Пару раз вдалеке звучали голоса. Кто-то звал их — тихо, упрямо, с нажимом. «Андрей…» Но голос был чужим, с неправильным ударением, с пугающей интонацией. Андрей знал — если он откликнется или сделает шаг в ту сторону — все закончится. Он ускорил шаг. Но шепот в голове становился громче. Пугающе знакомы голоса — мама, друг детства, чужой шепот из сна. Все они звали его назад. Обещали тепло. Обещали, что все закончится, стоит только остановиться. — Идем, — коротко позвал Глеб, будто чувствуя его состояние. Они шли, не разбирая дороги. Только вперед! Через обманчивые всполохи света, через тени без тел, через Зону, которая растягивала их страхи на тонкие нити, медленно вплетая их в свои узоры. В какой-то момент дорога закончилась. Просто исчезла. Под ногами осталась только вязкая серая масса, а над головами — блеклое, безликое небо. Деревья расступились, обнажая мертвую равнину, усеянную пятнами ржавчины и воронками. Максим споткнулся и едва не упал: — Черт. Мы же шли… Было направление… — Было, — отозвался Глеб, глядя вперед отсутствующим взглядом. Он шагнул на несколько метров вперед и…растворился в тумане. Буквально. Растворился, как пятно на промокшей бумаге. — Глеб! — выкрикнул Андрей. Его голос разлетелся вокруг странным эхом, отозвался с опозданием и…не его голосом. Максим стоял, застыв, не моргая. Губы его шевелись, но звуков не было слышно. Андрей бросился к нему, коснулся плеча и вздрогнул — кожа под его пальцами была ледяной. Максим будто очнулся, с силой отдернул руку и зашипел: — Ты это видел? — Что? Максим дрожащими пальцами указал назад. Там, среди тумана, еле видимой полосой, тянулась тропа. Но по ней шли они. Три тени — копии. Он шли так же, двигались так же. Но лица…лица были пустыми, как стертые маски. Андрею стало дурно. Он отступил назад, наткнулся на черную воронку в земле, та затянула его берц. С трудом выдернув ногу, он понял: еще немного — и их затянуло бы без остатка. «Мы не выберемся» — эта мысль, как тяжелое, мокрое одеяло. Зона затягивала их в себя — ласково, терпеливо, не торопясь.