Не ходите, дети, в Африку гулять

Столовая оказалась просторной и гулкой — бетонные стены, длинные столы, тусклый свет под потолком. Люди уже собрались: ели, переговаривались, кто-то тихо смеялся. Шум был негромким, но живым. Домашним, насколько это возможно здесь, в бетонной коробке под землёй. Когда открылась дверь и вошли Андрей, Максим и Глеб — разговоры стихли. Не сразу. Словно кто-то незаметно убавил громкость. Смеявшийся затих, не договорив фразу. Кто-то нарочно повернулся. Кто-то замер с ложкой у рта, уставившись на незваных гостей. Все смотрели на Глеба. Максим напрягся. Андрей чуть выдвинулся вперёд, прикрывая собой капитана. Тот держался прямо, лицо каменное. Только пальцы рук чуть дрожали. Глеб сжал их в кулаки. Он почувствовал, как шею лизнул холод, и волоски на загривке встали дыбом. Но это был не сквозняк. — Вы видели его глаза? Это ненормально. — А кожа? Ты видел? Она, как у Химер — серая. — Он вообще человек? — Кто разрешил им сюда прийти? Глеб ощутил это кожей, как холодный ветер — взгляды, шёпот, напряжение в воздухе. В уголке зала кто-то уже наклонился к соседу. Женщина у стены, не скрываясь, шепнула что-то мужчине, и тот уставился на Глеба с откровенным страхом. Слухи здесь, очевидно, распространялись быстрее, чем свет включался в коридорах. Максим первым уверенно двинулся к дальнему столу. Демонстративно сел, не обращая внимания на перешептывания и взгляды. Андрей пошел следом. Глеб замешкался на секунду. Он чувствовал себя, словно под прицелом — слишком видимым, слишком чужим. Слишком не-человеком. В этот момент кто-то нарочито громко сказал так, чтобы адресат эти слова услышал: — Пусть ест отдельно, как собака. Раз к людям его уже не отнесешь. Глеб пошел дальше, медленно, чувствуя на себе взгляд каждого. Ненависть, страх, отвращение. Они только начали есть, когда за соседним столом встал мужчина. Высокий, жилистый, с бритой головой и жёстким выражением лица. — Надо было их оставить там, — сказал он, глядя не на Глеба, а поверх него. — Мы не потерпим здесь прокажённых. В зале стало тише, если это было вообще возможно. Кто-то уронил ложку. Кто-то посмотрел на врача, сидящего в углу — тот ел, не поднимая головы. Глеб не шелохнулся. Только чуть напрягся. Медленно опустил взгляд в тарелку. За спиной кто-то буркнул: — Мы не собираемся терпеть прокажённых. Пусть живёт в сарае, если так надо. Подальше от остальных. Андрей резко поднялся. В его лице не было ни сомнений, ни страха. — Повтори, — сказал он низко. — Андрей, — Глеб коснулся его локтя. — Не надо. — Это не я один так думаю, — сказал мужчина, теперь уже смотря прямо. — У нас тут дети, старики, женщины. Мы и так выживаем, как можем. А вы привели его —и с ним вместе пришла смерть. — А может, это вы её принесёте, — отозвался Максим, глядя в тарелку. — Со своим языком и страхом. — Довольно, — коротко бросил мужчина, крупный как гора, с черной густой бородой и большими руками-кувалдами: — Тот, кто сражается с чудовищами, должен следить, чтобы самому не стать чудовищем, — он перевёл взгляд на остальных и, чуть помедлив, продолжил: — Здесь, в этом мире, у нас не так много выбора. Но то, кем ты становишься — всё ещё зависит от тебя. Даже если ты был рядом с Химерой. Даже если вернулся… другим. Молчание. Глеб перевел на него свой взгляд. — Мы не охотимся на чудовищ, — тихо сказал кто-то за спиной. — Мы их боимся. Мы их выгоняем, пока не стало поздно. Глеб молчал. Он медленно взял ложку, как человек, которому нужно доказать, что он имеет право на еду. *** Они вернулись в свою комнату молча. Шум столовой остался позади, как и взгляды, шепот, слова, пронзившие, будто иглы. В помещении было прохладно. Андрей закрыл за ними дверь. Глеб сидел на койке, ссутулившись, опершись локтями на колени, взглядом упёршись в пол. — Эй, — тихо позвал Андрей. — Не принимай близко. Люди…они просто боятся того, чего не понимают. Это не про тебя. Они не знают, через что ты прошел. — Я не человек, — тихо отозвался Глеб, не поднимая головы. Андрей подошел ближе, присел рядом. — Ты — человек. Такой же, как я и другие. — Ты не понимаешь? — Глеб резко поднял голову. — Это не просто страх. Они видят, чувствуют. Я уже не человек, Андрей. Ты все еще надеешься, все еще думаешь, что меня можно «исправить». Нет, меня не исправить. — Они сказали, что попробуют. Глеб вскочил. Андрей успел встать, но не отойти — Глеб уже схватил его за плечи. Пальцы больно впились в кожу. — Посмотри на меня, — голос его дрожал. — Посмотри, блять! Я почти не сплю. Слышу голоса. У меня внутри все ломается. Ты хочешь верить, что это временно? Это не временно, Андрей. Это не лечится. Все эти люди правы. Они видят — Я чужой. Все, что ты делаешь — все зря. Ты просто держишь мертвого за руку и надеешься, что он дышит. Это сидит во мне. Растет. И однажды… — осекся, губы дрогнули, взгляд стеклянный, влажный. Повисла тишина. Андрей не отводил взгляда. Плечи его были напряжены, но он не пытался освободится. Он видел отчаяние и страх в глазах Глеба. Он не перебивал, давал возможность выговориться. Максим не входил. Может задержался, чтобы поговорить с врачом или просто оставил их. Андрей медленно положил ладонь на Глебову руку, все еще сжимающую плечо. Его голос оставался ровным, но в нем слышалось напряжение. — Я знаю, — сказал он, глядя в упор. — Ты думаешь, я не вижу, как ты страдаешь? Как вздрагиваешь, когда кто-то смеется слишком громко. Ты говоришь с пустотой, когда думаешь, что мы спим. Я все вижу и все равно остаюсь. Мне сказали сделать выбор, и я его сделал — это Ты. Мне плевать, что там болтают в коридоре. Я с тобой, пока ты сам не решишь уйти. Если ты монстр — значит я буду сидеть рядом с монстром. И если ты думаешь, что заставишь меня отступить, потому что пугаешься сам себя, то ты чертовски плохо меня знаешь. Глеб будто застыл. Дыхание сбилось, в глазах промелькнул страх, не тот, звериный, от опасности, а человеческий, от боли. Он все еще держал Андрея за плечи, но в этом жесте уже не было силы — только отчаяние. Андрей медленно обхватил ладонями лицо Глеба — тепло, аккуратно, будто боялся спугнуть. Большие пальцы коснулись скул. Глеб закрыл глаза, руки его ослабли, скользнули вниз. Он склонился вперед, уткнувшись лбом в плечо Андрея. — Я боюсь, — выдохнул Глеб. — Очень. — Я тоже, — сказал Андрей. — Но это ничего не меняет. — Я не заслуживаю этого. Я не заслуживаю тебя. Андрей обнял его. Глеб дрожал. Не от страха, а от близости, от того, что его все еще держат. — Ты мой, — прошептал Андрей, поглаживая Глеба по спине. — Что бы с тобой ни случилось — просто живи. Просто дыши. Смотри на меня, пока можешь, говори, если слышишь и хватайся за меня, если чувствуешь, что тонешь. Андрей почти невесомо коснулся губами лба Глеба. Потом приподнял его лицо и поцеловал — мягко, долго, сдержанно, без поспешности, без страха. Глеб не ответил сразу. Но в какой-то момент поцелуй стал взаимным, тихим, почти осторожным, словно Глеб впервые осмелился дотронутся до чего-то настоящего. Когда они отстранились, он прошептал, не открывая глаз: — Если я сорвусь…если все-таки… — Тогда я буду рядом, до конца. Они так стояли, пока дверь не скрипнула. — Вы выдели? У них есть капуста. А что случилось? — Максим замер на пороге, увидев обнимающихся Глеба и Андрея. Андрей не обернулся, только обнял Глеба покрепче и ответил тихо: — Ничего. Мы просто вспомнили, что пока ещё живы.