Не ходите, дети, в Африку гулять

Прошло несколько дней. Тяжелых, вязких, как болото после дождя. Они не считали время — только отслеживали смену дежурств, пересменки на кухне, когда можно было незаметно для остальных взять поднос и уйти. После того случая в столовой их еще больше начали сторониться. Кто-то молча, кто-то откровенно, не стесняясь выражал свое недовольство чужакам и желание, чтобы побыстрее от них избавились, потому что, видите ли, это нарушает их привычный уклад жизни. Жизни, черт побери! Какой жизни? Под землей, в бункере, словно кроты? Какая-то часть Андрея понимала опасения этих людей. Они боялись за свою жизнь и небезосновательно — они видели в них явную угрозу, а точнее, они видели ее в Глебе. Они видели в нем монстра. Как же Андрея это бесило. Но он ничего не мог с этим поделать. Здесь они не имели права ни на что. Глеб почти не выходил. Осторожность, сначала продиктованная заботой, быстро превратилась в меру безопасности для всех. Он сам это понял и принял, оставаясь в комнате, где не было окон, только тусклая лампа под потолком и бетонный пол под ногами. Андрей приносил ему еду, Максим — новости. Иногда они сидели вместе в тишине. Иногда — в напряженном разговоре, перебрасываясь фразами, будто боялись сказать что-то не то, что-то, что нарушит их хрупкое равновесие, что пошатнет доверие. Глеб держался или делал вид. Мылся в холодной воде, приводя себя в порядок. Однажды попросил Андрея принести бумагу — хотел записывать сны. Они стали ярче, ощущаясь почти физически. Иногда в них он слышал, как его зовет Зона. Иногда — как кто-то разговаривает внутри чужим голосом. Но он держался. Андрей это видел и все равно чувствовал, как в нем скапливается злость на этих людей, на стены, на себя. Каждый день они ждали, что их попросят уйти или сделают это без слов — просто выключат свет и закроют дверь. Но все было тихо, до того самого утра, когда один из проводников передал Андрею записку: «Старший хочет поговорить. Один. Сейчас» Старший ждал его у себя в комнате. Он стоял возле стола, на котором были разложены бумаги, карты и планшеты. — Рад, что ты нашел время, — произнес он почти доброжелательно. — Вы просили, — коротко кивнул Андрей, — да и времени теперь у меня хоть отбавляй. Старший кивнул, понимая тонкий намек. — Собственно, зачем я тебя позвал, — он вышел из-за стола. — Хочу показать тебе, как мы живем. Пойдем. Они шли по узкому тоннелю. На стенах — старые указатели, остатки краски. Воздух пах землей. Старший говорил непринужденно, не глядя на Андрея: — Когда все началось, мне пришлось взять под свой контроль небольшою часть людей, пытавшихся выбраться из города, спасаясь бегством от радиации. Мы укрылись на этой станции, ушли далеко вглубь бункера. Нам, можно сказать, повезло. Большая часть выжила, а других мы потеряли из-за болезней, развившихся вследствие заражения. Здесь есть практически все, что нужно для жизни — вентиляция, запас питания. Ученые, что были среди выживших, помогли наладить устойчивую систему — вода, контроль среды. Здесь все просчитано. Минимум рисков. Андрей слушал молча, не до конца понимая, зачем старший все это ему говорит? Они подошли к одному из отсеков. На двери — кодовый замок. Старший ввел на панели набор цифр, и дверь с тихим щелчком отъехала в сторону. — Это наша святая святых. Наш шанс на выживание, — пропуская Андрея вперед, сказал старший. Теперь Андрей понял, откуда на их столах была капуста и мясо. За прозрачными перегородками — грядки с блеклой зеленью. В дальней части — клетки, где шевелились крысы и копошились кроты, облепленные датчиками и бирками. Андрей подошёл ближе. Он не чувствовал к этим несчастным существам ни страха, ни отвращения. Только странную жалость, тихую, обволакивающую. Потому что в этих существах было что-то до боли знакомое. Они жили только потому, что кто-то решил их не убивать. Точно как и он. — Вот так мы и живем, — продолжил старший. — Немного овощей, немного белка. Иногда вылазки. Этого хватает. Но, главное — контроль и дисциплина. Ты ведь знаешь, что это такое? — и он посмотрел на Андрея в упор. — Я сразу понял, что ты из военных. Как говорится рыбак рыбака. Я тоже из бывших. Полковник. До всего этого командовал бригадой в южном округе. А теперь вот здесь. Без контроля здесь наступит хаос. Андрей молчал. Его взгляд скользил по клеткам. Старший продолжал все тем же ровным голосом: — Мы ставим на устойчивость. На то, что поддается анализу. А то, что нельзя объяснить, любую нестабильность нужно фиксировать и изучать. Вот, например, здесь. Ты видишь просто грызунов, а по факту — модель выживания. Мы изучаем, как аномальные мутации влияют на организм в замкнутой среде. Как адаптируются поведенческие паттерны. Думаю, ты понимаешь, что порядок не рождается сам, его нужно удерживать, даже ценой выбора. Андрей медленно выдохнул. — Все это очень…поучительно, — сказал он. — Но давайте по-честному. Вы ведь не просто позвали меня, чтобы показать ваших крыс? Старший чуть усмехнулся, как будто ждал этого. — Да, ты прав. Мы изучили кровь твоего друга и, откровенно говоря, такого никогда не видели. Уровень регенерации, иммунный ответ. Его организм…это не просто статистическая ошибка, это потенциальный прорыв. Его кровь убивает большинство инфекций, а организм способен восстанавливаться быстрее чем у обычного человека. Он не просто человек, он пример новой стадии. Возможно эволюции, возможно мутации. Вопрос не в том, чем он стал, а что мы можем с этим сделать. Андрей сжал челюсть. Почувствовал, как в груди поднимается тревога. Внутри начиналась дрожь. — Он не подопытная крыса. Он заплатил за это очень высокую цену. — Никто не говорит о насилии. Я говорю об изучении, о возможности провести дополнительные анализы. Мы хотим понять. Возможно, он шанс на разработку новой вакцины. Я не враг, Андрей. Я просто вижу картину шире. Он может спасти сотни. Если мы изучим его кровь, мы сможем понять, как работает регенерация всего организма. Но для этого мне понадобится твоя помощь. Вы ведь близки. Чтобы изучать, нужно изолировать. От триггеров, от нестабильности, от…непредсказуемого. Андрей сжал кулаки. В этот момент он чувствовал, как внутри поднимается что-то мрачное и гадкое — не страх — отвращение. — Значит, все это — просто ловушка? Вам не нужен человек, вам нужен образец. Старший не моргнул. — Нам нужен шанс на выживание. И ты, как человек в погонах, или, по крайней мере, когда-то был им — должен понимать, как это работает. Иногда, выбор — это не черное и белое, это шкала допустимых потерь. Мне нужны такие люди, как ты, Андрей. Вместе мы могли бы построить новую реальность. Андрей смотрел в эти спокойные выцветшие глаза и не видел в них ни сожаления, ни человечности. Только холодный расчет. — Я не свами, — сказал он медленно, с нажимом. — И если сейчас, когда я вернусь в комнату, не увижу там Глеба, я снесу к чертям это место, — и, развернувшись, пошел к выходу. Старший не остановил его. — Очень жаль, что мы не поняли друг друга. Подумай, от чего ты отказываешься. Ты можешь остаться, — только сказал вслед. Когда Андрей вернулся в комнату, Глеб сидел на кровати, подогнув под себя одну ногу и что-то записывал на клочке бумаги, а Максим тихо перешивал плечевой ремень на рюкзаке. — Мы уходим, — сказал он, не дожидаясь вопросов. — Сегодня ночью. Глеб поднял глаза. Максим отложил рюкзак. Они посмотрели на Андрея. Его взгляд пылал, а пальцы были сжаты в кулаки. Кажется оба поняли — там произошло что-то из ряда вон. — Они что-то сказали? — спросили почти одновременно. — Не то, на что я рассчитывал. На секунду повисла тишина. Максим поднялся медленно, будто уже знал, что скажет. — Нет, — сказал он. Андрей нахмурился. Сейчас ему меньше всего хотелось играть в догадки. — Что «нет»? — Я не пойду с вами. — Максим… — Послушай. Ты не понимаешь, что если вдруг они решат, что вы угроза, — он кивнул на Глеба, — за вами отправят людей. Может не сразу. Может будут колебаться. Но отправят. А кто-то должен быть здесь, чтобы…удержать их. Андрей напрягся. Внутри все сжалось от бессилия, от злости, от понимания. — Ты хочешь остаться тут, с ними? — Нет. Я остаюсь не сними, я остаюсь ради вас, чтобы объяснить, чтобы напоминать, что вы не враги. Кто-то должен говорить за вас, когда вас не будет. Иначе вас будут помнить как угрозу, а я не могу позволить этого, — он говорил тихо, спокойно. Глеб встал, подошел ближе. Несколько секунд смотрел на Максима, потом обнял крепко, как будто отпускает часть самого себя. Его голос прозвучал почти шепотом: — Ты всегда был рядом. Спасибо. Максим усмехнулся, не поднимая взгляда. — Ты ведь понял, да? Еще там в хижине. — Да, — кивнул Глеб. — И он, думаю, тоже. На секунду повисла тишина. Андрей стоял чуть в стороне, будто вдруг оказался лишним в кадре. Он чувствовал боль и вину, и все равно не знал, что сказать. — Будь осторожен, — только и сказал он хрипло. — А вы живите, — ответил Максим. — Ради себя, вы это заслужили. Ну и ради меня, тоже. Он на секунду задержал взгляд на Глебе, чуть прищуренный, серьезный, но с улыбкой в глазах. — И береги его, ладно? — сказал он Глебу и кивнул в сторону Андрея. — А то приду и накостыляю тебе, даже твоя суперсила не поможет. Глеб рассмеялся устало, но по-настоящему. Это был смех, которого им так не хватало. Когда они уходили, кто-то из лагерных мельком взглянул им вслед, но не остановил, не окликнул — просто смотрел. Возможно, запоминал, возможно, прощался.