Бесконечное лето. Круги на воде

Проснулся совершенно разбитый. Вчера мило погуляли с Леной. Она рассказывала про книжки, мы держались за ручку и гуляли под луной. А ночью я оказался в подворотне, где кончилась моя жизнь восемь лет назад. Что я знаю о боли? Я знаю, как хрустят пальцы, знаю, каково это, когда приходишь домой и не можешь снять джинсы — не только потому, что пальцы сломаны, но и потому, что в ноге отвертка, которую не заметил. Все тело превратилось в комок боли. Неплохой конец осеннего школьного дня. На окраинах и не такое случается. Сам виноват, стукач, скажут эти скоты. Я промолчу. Ах да. Я бросил осуждать людей через три года после того случая, не попавшего в милицейские сводки. — Ну ты и соня, тебя даже утренний горн не разбудил, — Ольга Дмитриевна нависала надо мной свежая, неприлично бодрая и строгая. Но взгляд тут же подобрел. — Ты кричал во сне и плакал. Что-то приснилось? — У каждого свои демоны, Ольга Дмитриевна. — Я не спешил откидывать одеяло, по вполне физиологическим причинам. Им плевать, что тебе снилось, причинам. А перед вожатой неудобно. — Одни способны их заморить голодом, и демоны превращаются в тараканов. Другим приходится держать своих за решеткой. — Все, философ, бегом умываться и завтракать. После завтрака линейка. Тебя ждет насыщенный день. Вода в умывальнике не просто холодная. Ледяная, словно ею должны умываться боги войны из холодного ада. Зато бодрит и прогоняет дурные сны. На завтраке сажусь с Леной. Лысый паренек все так же злобно смотрит ей в спину, а Лена так же торопливо ест, втянув голову в плечи. — Ты чего-то боишься? — С чего ты взял? Нет, — отвечает слишком торопливо. Захотел взять девушку за руку, но не стал. — Вспомни: страх — это малая смерть. — Сём, не лезь в это, хорошо? Давай просто позавтракаем. Тут же потупила глазки, испугавшись своей дерзости. Я все же взял ее за руку. — Не парься. У каждого свои демоны. Постарайся посадить своих на диету, и они превратятся в тараканов. Лена посмотрела на меня нежным взглядом. — А ты правда священник? Ну вот, опять. — Нет, Лен, я алтарник, причем, скорее всего, уже бывший. Свалить со службы в момент канона — это надо умудриться. — Я не разбираюсь, но мне кажется, алтарник всегда нужен на службе. — Во время канона он нужнее всего. На всенощной, когда читается канон, идет помазание. — Как на царство? — Не совсем. Просто мажут лоб. Она округлила глаза: — Неужели зеленкой? Я так и знала, что ты страшный кэгэбист! — Да ну тебя. Мы рассмеялись. Смех — лучшее средство в борьбе с бесами. Особенно внутренними. Недаром в Евангелии постоянно повторяется: «Радуйтесь». После линейки вожатая протянула мне листок формата А4 и отправила заполнять обходной. — Вы серьезно? Ольга Дмитриевна, зачем эта бюрократия? Может, еще начнем заполнять журнал учета журналов? Мы где находимся? Руки в боки, взгляд сверкает. Ух, гроза пионеров. — Семен, если я сказала надо, значит, надо. Познакомишься с ребятами, с обстановкой, это полезно. В помощь возьми кого-нибудь. Все, кругом! Шагом марш! Ух! Прям княгиня Ольга, уничтожающая древлян. Такая может вести за собой толпу диких мужиков, умеющих только убивать. Ладно, кого с собой взять? Все куда-то разошлись. Только Лена крутится неподалеку. — Лен, побудешь сегодня моим Вергилием? От неожиданности девушка вздрогнула, но быстро взяла себя в руки и улыбнулась: — Какие круги ада тебе показать? Машу перед ней листочком: — Все круги бюрократического ада. Она рассмеялась: — Не бойся, это не так утомительно, как кажется. Идем! Я заглянул в список. — А тут надо по очереди или плевать? — Плевать, но я бы посоветовала сперва в библиотеку. — Это потому, что ты любишь читать? — Нет, просто потом Женьку не добудишься. Библиотека встретила нас тишиной и клюквенными флагами. Очень светлое помещение. За столом храпит девушка с синими волосами. Что здесь за аниме-тусовка? Может, я отстал от жизни и нынче все так красятся? — Восстаньте!!! — протянул я басом. Библиотекарь натянула очки и посмотрела на меня, как на червя. — Давай обходной и проваливай. Ошалело смотрю ей в глаза. Ну и хамство. — А может, я почитать захочу? — Религия на третьей полке слева. — А фантастика? Девушка вздохнула: — Тут ВСЕ книги на третьей полке слева. — Шутишь? — Да. — И уткнулась лицом в стол, даже не сняв очки. Вышел из библиотеки с легким осадком. Бр-р-р, жуткая девушка. Такую врагу не пожелаешь. А уж православному врагу, который даже развестись не может, тем более. Да, знаю, что многие православные разводятся едва ли не раз в год. Но церковь — это вообще сложный организм. Кроме прихожан, есть захожане, мимопрохожане и те, кто из православия знает только, что на Масленицу надо есть блины, а на Купалу прыгать через горящее чучело. Ну или как-то так. — Не обращай внимания, Сём, на самом деле она добрая. — Да ладно, мне с ней детей не крестить. Хотя... Знаешь, будет забавно, если я стану крестным ее ребенка. — Ты сперва обходной подпиши, Корлеоне. — Почему Корлеоне? Лена рассмеялась: — Потому что крестный отец. Идем в медпункт? Медпункт оказался на отшибе — симпатичный домик на холмике. Лена осталась снаружи, а я пошел сдаваться эскулапам. Если будет медосмотр, они задолбаются переломы записывать. За дверью меня встретила аппетитная попа, что-то пытающаяся поднять. И длинные ноги в чулках. Халатик замечаю не сразу. Левая рука тянется в карман за четками. С искушениями надо бороться сразу. Эффектная девушка оборачивается. Халатик не прикрывает прелести, а скорее, подчеркивает. Губы подведены темной помадой, но смотрится это на удивление гармонично. Длинное каре обрамляет скуластое лицо с узким подбородком. Девушка словно вышла из немецких фильмов девяностых. Даже разноцветные глаза не портят впечатление. Кажется, это называется гетерохромия. С помощью молитвы беру себя в руки и, пока медсестра насмешливо смотрит, успокаиваюсь. — Новый пионэ-э-эр, забавно. Ну что, раздевайся. Нет-нет, впадать в грех блуда я здесь не собираюсь. Да и вообще не планирую. А после свадьбы это уже не блуд, это супружеский долг. Но жениться на ней? Она ж меня сожрет! — Да я смысла не вижу. И так все могу рассказать. — Что, даже не попробуешь соблазнить? — Нет, я не по этой теме. Девушка брезгливо морщится: — Так ты что, из этих?.. Ну, которые за другую команду? Усмехаюсь: — Нет, я из тех, кто восхищается звездами и моральным законом внутри нас. — А моральный закон мешает сыграть в медосмотр с симпатичной медсестричкой? Или я тебе не нравлюсь? Смущаюсь. Никогда не любил этой скользкой темы. Непривычная злость поднимается из глубин. Меня достала пошлость мира, где всем правят инстинкты. — А вы готовы прожить всю жизнь с человеком, который лезет под первую попавшуюся юбку? Или думаете, только под вашу прекрасную юбочку хотят залезть мужики? Нет, на любую красотку найдется красотка более роковая. А дербанить душу только ради того, чтоб потешить плоть? Вам реально это по кайфу? Девушка не смутилась: — Ой, уже и поприкалываться нельзя. Такие все моралисты. Обчитаются своего Канта, а потом... — махнула рукой. — Ай, ладно. Хорошо, если ты действительно такой, как говоришь. Что, правда ни разу? — Ошибки бывают, мне все же не пятнадцать лет. Но, падая, надо всегда пытаться подняться, а не наслаждаться теплом в яме. — Ответ уклончивый, но засчитаю. Итак, пионэ-э-эр, если вдруг решишь согрешить, в верхнем ящике есть все, что нужно для безопасного греха. Меня зовут Виола. Травмы есть? — Слишком долго перечислять. Множественные переломы рук, переломы ребер, сотрясение. Виола флегматично записала, подняла глаза: — Все? — А, еще на ноге шрам от отвертки. Рука тянется, чтобы показать, приподнять шорты. Секундочку... А где шрам? Я с ним живу восемь лет, как раз с семнадцати. Растерянно произношу: — Что за... Виола сминает лист: — Так и запишем: жалоб нет. Свободен, пионэр. Сильно не шали, про защиту не забывай, моралист. Лена обнаружилась сразу за дверью, немного смущенная. — К-к-куда дальше? К кибернетикам или в музыкальный клуб? — Кибернетики — это Электроник и парень, похожий на Шурика? Лена улыбнулась: — Он Шурик и есть. Да, это они. — Ну, идем, навестим их. Электроник вчера убежал, даже парой слов не успели перекинуться. — Его Алиса гоняла? — Ну да. Чего она на него взъелась? Вроде парень безобидный. Лена махнула рукой: — Есть причины. И это не только дурацкие дразнилки. — Понятно. Раз причины есть, пусть гоняют друг друга. Мне ли осуждать? А лезть в чужие дрязги — увольте. Каждый сам падает в бездну. Толкать или вытаскивать — не мое дело. Мы пришли к кружку кибернетиков, и я воскликнул: — А я знаю это место! Здесь я тебя увидел первый раз. Кажется, своим спонтанным признанием смутил девушку. Она покраснела. — Точно. Ты был в рясе, ошалевший, словно тебя только что из-под КамАЗа выдернули. Я вздрогнул: — Ну, можно сказать, так оно и было. Еще диктор этот по радио... — Какое радио? — удивилась Лена. — В четыреста десятом нет никакого радио. — Забудь, нет — значит, нет. К кибернетикам мы зашли вместе. Жара здесь была неимоверная, какая может стоять только в непроветриваемом сарае, обитом жестью. На столах куча железного барахла, в центре какая-то поделка с металлической женской грудью. Да, ребята веселые. — О, Семен, привет! Ты с обходным? — Электроник вышел из подсобки, вытирая руки ветошью. — Сань, иди познакомься с Семеном. Я тебе вчера рассказывал. Тут же вышел второй персонаж, похожий на доброго Шурика из фильма. Хотя, думаю, если его разозлить, он быстро перевоплотится в людоеда из «Города грехов». — Очень приятно. Шурик. — Рука оказалась на удивление твердой. Человек не чурается физического труда. — Ты в кибернетике шаришь? Увлекаешься? Смущенно улыбаюсь: — Нет, только быдлокодинг немного. Си-плюс-плюс, «джава», «питон». Не думаю, что смогу вам сильно помочь. Но, если что, обращайтесь. — Заметано. Заходи, если что. Забавные ребята. Стал бы я торчать в гараже в такую погоду? Зато убедился, что здесь не восьмидесятые и не Советский Союз. «Питона» тогда точно не было. — Сейчас бы искупаться, — протянул я, едва мы покинули это пекло. — Ну, в лагере есть озеро. Можешь сходить. — А ты? Девушка покраснела: — А я в другой раз. — Не буду неволить. Музыкальный клуб меня впечатлил. Прям настоящий терем. С крыльцом, с двускатной крышей. В таком доме жить можно. Войдя внутрь, испытываю дежавю. Снова попа. Снова чулочки. На этот раз без подвязок, а скорее, удлиненные гольфы. Трусики в полоску. Ох, грехи мои тяжкие. Попа что-то увлеченно ищет под столом. Вокруг куча музыкальных инструментов. Мое внимание привлек огромный породистый рояль. — Кхе-кхе... — пытаюсь привлечь внимание. Глухой удар — из-под стола лезет маленькое недоразумение с огромными бирюзовыми хвостами. Реально огромные, до колен. Азиатское личико, тонкая фигурка, которую подчеркивает коротенькая юбочка. — Ой, больно!!! — девушка потерла голову. — Ребята, привет!!! Лена, ты все же надумала заняться музыкой?! Правильно! Я всегда говорила, что талантливый человек талантлив во всем. Ты и художница, и музыкантом станешь. Мечта, а не девушка. Ой, а кто это с тобой? Новенький? Тот, который поп? Это прекрасно. Священники очень хорошо поют, а нам в музыкальном клубе не хватает людей. — Кхе-кхе... — я снова попытался привлечь внимание. — А тебя зовут Семен? Я Мику. Я обожаю музыку, играю практически на всех инструментах и немного пою. Вот, меня назначили руководителем музыкального клуба. Не хочешь записаться к нам? Ну пожалуйста! Интересно, эту тарахтелку можно остановить? — Посмотрю, может позже, через недельку. Пока осмотрюсь. — Сёма-сан, а ты умеешь играть на чем-нибудь? — Мику забавно склонила голову, прислонив сложенные ладошки к щеке. — Может, сыграешь? Я уверена, что с такими тонкими пальцами ты смог бы стать великолепным пианистом. Сердце сжалось от глухой застарелой тоски. Слишком тяжело было тогда расставаться с мечтой. Как больно. С тех пор как мне сломали пальцы и кисти рук, я никогда не садился за инструмент. — Ну попробуй, ну пожалуйста! Лена прошептала: — Семен, я бы тоже послушала. Тут же съежилась, словно ожидая удара. — Хорошо, сейчас попробую. Я сел за рояль с трепетом, словно после долгой разлуки вернулся домой. Steinway & Sons, «Роллс-Ройс» среди роялей. Пальцы побежали по мягким, идеально ровным клавишам. Никакой боли, словно не собирали мои руки по кускам, словно не было восьми лет безмолвия. «Блуждающие огни» Листа. Когда их играешь, когда слушаешь их, видишь самые настоящие огоньки. Но я взял только начало и перешел на Бетховена, потом вернулся к Листу — «Венгерская рапсодия». Это был дичайший коктейль из отрывков разных произведений, от классики до слезливого рока. Музыка уносила меня куда-то вдаль, во времена, когда не было боли, не был вырван с корнем кусок души, самый важный, самый ценный. Я жил музыкой, дышал игрой. Пока сверстники смотрели «Супермена», моим кумиром был Владимир Горовиц. Моя музыка — крик боли, полет птицы, вынужденной полжизни провести в клетке со сломанными крыльями. Тоска по несбывшемуся и прощание с мечтой. Я не предал музыку — меня предало тело. Изломанное, оно отказалось подчиняться моим капризам. Я продал пианино. Продал, чтобы... Заключительные аккорды — и оглушительная тишина. Поворачиваюсь к девушкам. У обеих на глазах слезы. — Семен!!! Это было... — прошептала японка. — Помолчи, — Лена, нахмурившись, внимательно посмотрела на меня, — не надо, Мику. — Но я всего лишь хотела попросить Семена выступить в субботу на родительском концерте. Семен, ведь ты нам не откажешь? Это должны слышать все! Ты такой умница. Мне кажется, ты способен занять первое место на мировом конкурсе пианистов. Как он называется? Ой, не важно. Главное, что ты умница, Семен. Вот бы мне такой талант! Как она умудряется так тараторить? Ее стрекот убаюкивает старые раны. — Нет, Мику. Я вряд ли еще раз решусь сыграть. Прости, у меня есть причины. Разворачиваюсь и ухожу. Возле Генды сажусь на лавочку. Сегодня случилось прощание с прошлым. По крайней мере, с несбывшейся мечтой. Мне было позволено последний раз — пусть, возможно, после смерти — побыть с инструментом. — Эт-то с-с… — незаметно появившаяся Лена сглотнула, — слишком личное? Я молча кивнул и улыбнулся. Да, это слишком... — Покажешь, где озеро? Если стесняешься купаться, просто посидишь на берегу. Она махнула фиолетовыми хвостиками: — Хорошо! Только сбегаю возьму палитру и холст. Оказывается, Лена хорошо рисует. Хотя нет. Она пишет. Творит, как когда-то я творил музыку. Синее озеро вышло даже красивее, чем в реальности. Однако вместо солнечного дня — темная грозовая ночь. На берегу виднеется силуэт. Пока только набросок. С удивлением узнаю себя. Говорю, что в реальности не такой сильный, в реальности я тощий хлюпик, но никак не богатырь, который держит небо. Она улыбается и шепчет: «Я художник, я так вижу». На обед идем вместе. Ольга Дмитриевна забирает обходной, хмурится: дескать, не записался ни в один кружок. Вздыхает: неужели мне ничего не интересно? Мотаю головой. Понять бы, где я и что я, а главное, зачем я. Какие тут интересы? Сажусь с Леной. Ей в спину снова смотрит неприятный тип в пионерской форме. — Лен, что это за хмырь? Лена бледнеет: — Где? — За твоей спиной. Сжимается: — Ты тоже его видишь? — Да. Он слишком пристально на тебя смотрит. А еще ты его боишься. Почему? Молча мотает головой. В глазах ужас. — Ладно, пойду познакомлюсь с твоим ухажером. — Сёма, не надо, пожалуйста. Чуть не плачет, бедная. Ободряюще улыбаюсь: — Вспомни, страх — это малая смерть. Он ведет к полному уничтожению. Что-то шепчет, по щекам текут слезы. Беру свою порцию и подсаживаюсь к лысому. — Ангела за трапезу, братец. Лицо визави искажается ненавистью: — Не брат ты мне, сука поповская. Что хотел? — Познакомиться. Меня вот Семен зовут. А тебя? — Имя мне легион, но ты можешь звать Толиком. Я хмыкнул: — Толик-алкоголик, значит? Зачем девушку преследуешь? — Она наша, уже давно нам принадлежит, а мы свое всегда забираем. — Будешь? — протягиваю просфорку. Бес шипит, источает запах серы. Не обманула Ульянка. Не нравится их брату хлеб наш церковный. — Не поможет тебе ни просфора, ни крест. Заберем ее, за своим пришли, не за чужим. Мне стало скучно и неприятно. — Не заберете. А теперь проваливай. — А ты прогони. Ты ж тоже под нами ходил. До сих пор с собой нашего брата за пазухой носишь, и не будет свободы тебе. А веры не было никогда. — Меня Христос спасет. Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и... Демон скрылся, а я на всякий случай дочитал молитву, перекрестил еще раз столовую и вернулся к Лене. Взяв за руку плачущую девушку, прошептал: — Все хорошо. Не бойся. Он не вернется. А если вернется, снова выгоним. Шмыгает носом: — Ага, выгонишь их. Сёма, мы знакомы меньше суток, а я уже втянула тебя в проблемы. — Никаких проблем. Я тебе дам оружие против бесов, и будешь защищаться сама. Держи. Я вложил в тонкую ручку четки. — Что это? — Это меч монаха. Мы не монахи, но с Божьей помощью и в наших немощных руках будет разить бесов. Сейчас научу тебя молитве. Ты крещеная? Вытерев слезы, Лена часто закивала. — Вот и славно. А теперь повторяй за мной... После обеда по распорядку тихий час. Не припомню, чтобы когда-нибудь спал днем — все время в бегах, в работе, в суете. Тот роковой вечер разрушил привычный размеренный ритм. По выходе из больницы пробовал играть, но пальцы не слушались, ушла легкость, и быстроту заменила боль. Стал наверстывать математику. Мне оставался год, чтобы поступить вместо консерватории на айти. Сердце же горело местью. Глаза закрылись, и я вернулся в то кошмарное время. Никто, кроме меня, не знал, почему искалечили подающего надежды пианиста. Лишь на другой день в больницу пришла та, кого я любил, и попросила не писать заявление. Это она заманила меня в ту подворотню. Теперь делает вид, что не писала, не просила о помощи. Говорит, меня хотели всего лишь проучить, дескать, я стукач. Никто не хотел калечить. Я рассмеялся. Мы оба знаем, кто настоящий стукач. Знаем только мы двое и инспектор ПДН. Я спалил их случайно, когда забыл нотную тетрадь в гардеробе. Она рассказывала менту, кто угнал тачку на прошлой неделе. Это было не мое дело. Я не толкну падающего, но и не буду ему мешать. Я слышал весь их диалог. Инспектор обещал подумать над ее делом и не говорить родителям. А она часто кивала и благодарила. На выходе я столкнулся с ментом, и он предложил подвезти. Глупая история, почти как в фильме «Чучело». Странный пианист выходит в компании мента, а на другой день крутят Мишку Глухаря. Все карты сложились против меня. Их было трое виновных в моей смерти. Плюс она. — Ну и сука ты, Галка. Я ж знаю, что это ты стучала. На что тебя мент подцепил? Неужто проституцией промышляешь? Прекрасное личико исказила гримаса гнева: — Тебе конец, Паганини. Она развернулась, чтобы уйти, а я окликнул: — Не ссы, заявы не будет. Я сам вас уничтожу. Всех четверых. Открыв глаза, не сразу понял, где нахожусь. Покрытый холодным потом, дрожащий, в слезах смотрю в недопотолок, часто дышу. Я в лагере, возможно уже умер. Возможно, в коме. Возможно, я нахожусь вообще не пойми где. Но страдают ли мертвые от голода и холода? Не думаю. Значит, еще побарахтаемся. На улице солнышко клонилось к закату. Я побрел в сторону столовой. Бог даст, перекусим. Однако на крыльце увидел столпотворение. Электроник, размахивая рукой на манер Ленина, с крыльца кричит: — Друзья! Сегодня у нас игры, ставшие уже традицией для нашего лагеря! На этот раз карты! Подхожу ближе, замечаю в толпе Лену. — Что за игры? — Электроник что-то придумал. Попробуем? Должно быть интересно. Она взяла меня за руку, словно так и надо. Я разулыбался: — Конечно, попробуем. Какие правила? Сыроежкин повернулся ко мне: — Семен, не беги впереди паровоза. Сейчас все соберутся, зайдем в столовую, получим полдник, и я все расскажу. Алиса засмеялась: — Ага, как в казино. Раскинем партейку за стаканом доброго скотча. Только вместо скотча кефир, а вместо крупье Электроник. Светлоголовый гений повернулся к ней: — Зря иронизируешь! Как говорил один наш знакомый, за неимением горничной... Ах да. Извини. Интересно, что за знакомый у них? Я такого точно не говорил. И почему смутился Сыроежкин? А вот большинство поняло, о ком идет речь. Кроме меня и Алисы. — Что за шум, а драки нет? — раздался голос Ольги Дмитриевны. Интересно, как она при небольшом росте умудряется надо всеми нависать? — Ольга Дмитриевна! — Ульяна запрыгала от нетерпения. — Сережа придумал какую-то игру. Карточную, вот! — Опять? Ну, напоминать о том, что азартные игры в лагере запрещены, я вам не буду. Где взять карты, вы знаете. Славя! Златовласка вышла вперед: — Да, Ольга Дмитриевна, сейчас принесу. Вожатая повернулась ко мне: — Семен, поможешь Славяне? — Конечно, помогу. Надо носить тяготы друг друга. Я всего лишь сутки здесь, а вижу, что к Славе отношение у вожатой особое. На ней висит вся общественная работа. Даже встречать меня выгнали именно ее. Хотя я бы предпочел Лену, до сих пор сжимавшую мою руку, но отпустившую ее, едва я согласился помочь Славе. — Не в этом дело, — улыбнулась вожатая, — просто карты лежат в нашем с тобой домике. — Лен, сходишь с нами? — я снова обхватил ее ладошку. — Ну, — пожимает плечами, облегченно улыбается, — почему нет? Возле домика девушки остановились. — Сём, мы, наверно, не будем заходить. Карты в сейфе лежат, найдешь? — спросила Славя. Честно, я настолько мало появлялся в домике, что даже не знаю о наличии в нем сейфа. В первую очередь повернулся к кровати Ольги Дмитриевны. Разбросанное нижнее белье, смятая постель. Когда она успевает бардак наводить? А вот и сейф. Как его открыть? — Славя! Тишина. — Славя! Ты ключи не дала. Пробую поддеть дверь ногтем, и она тут же распахивается. На верхней полке пять папок. На нижней четыре колоды карт, все вскрытые. А сколько надо брать? Возьму все. — Опа! — за спиной раздался хриплый ехидный голос, кипящий злобой. — Вот ты и попался. Где же твой меч? Роняю карты. Четки у Лены. Вторые лежат в куртке, до которой еще надо добежать. А бес дышит в спину. Повернуться страшно. Серная вонь. Я начал шептать Иисусову молитву. Колени ослабли, начали подгибаться. Господи, помоги! — Кто ты без четок? Недопианист, недоайтишник, недопоп. Даже христианин, — он словно выплюнул это слово, — так себе. Воин без меча. Дверь распахнулась. — Зато меч есть у меня. Сгинь, демон! Христом Богом требую! Раздался гомерический хохот. — Ты хоть знаешь Того, чьим именем требуешь? — Мне достаточно, что Он знает меня. — У нас тебя знают лучше. Но сегодня я уйду. Лена подбежала ко мне: — Все хорошо? Он тебя не тронул? Храбрый мой воробушек. Счастливо улыбаюсь: — Да, Лен, спасибо тебе. Врасплох застал демон. Дрожащими руками обшариваю куртку, вырываю страницу из молитвослова со Спасом, вешаю на стенку. Какая-никакая, а все ж икона. Может, даже освященная. А то вон, расслабился. Утреннее правило не вычитал. Положив в карман запасные четки, собрал карты и двинулся в столовую, где нас уже с нетерпением ждали. Электроник объяснил правила, довольно простые. Игра, похожая на покер, те же комбинации, только с обменом картами, как в «акулине» или «Уно». После жеребьевки на непонятно откуда взявшейся доске появилась таблица. Мне выпало играть с Леной. Глаза девушки загорелись азартом. Ну что ж, сыграем. Жаль, друг против друга. Первой выпало раздавать Лене. Я, улыбнувшись, спросил: — На что играем? Девушка лукаво улыбнулась: — Давай на желание. — Ну, хорошо. Смотри, не продуй, — я как можно более хищно улыбнулся, дескать, ух какие у меня желания. Лена улыбнулась еще более хищно. Итак, мне выпало два короля, два туза и дама. Две пары, из которых можно сделать стрит. Но у меня другая цель. Я выдвинул даму, а одного из тузов запрятал поглубже. — Тяни. Лена сосредоточенно посмотрела на все карты и вытянула туза. Именно того, которого я нарочито пытался спрятать. Ее лицо засияло. Интересно, на что она выходит? Не на стрит? Я потянулся за крайней картой, и лицо девушки посмурнело. Переходим к следующей. Облегчение. Тяну. Шестерка пик. Осталось приладить к даме. Еще два обмена. После следующего хода я лишился дамы и приобрел девятку червей. У меня осталась очень сильная пара королей. Но, надеюсь, кроме моего туза, у Лены еще есть сильные карты. Последний обмен. Специально не меняю карты местами. Тоненькая ручка тянется к королю. Улыбаюсь, и она хватает туза. Теперь в любом случае ее колода сильнее. Мне досталась моя же дама. Электроник объявляет: — Вскрываемся! Всплыла неуместная ассоциация с эмо. Я улыбнулся, а Лена вздрогнула. — Дамы и господа! Леди и джентльмены! Первый столик! Алиса и Ульяна! У Алисы три дамы и два туза. Очень сильная комбинация. У Ульяны, к сожалению, пара девяток! Побеждает Алиса Двачевская! Второй столик! Женя против Шурика! Дальше я не слушал, а любовался Леной. Лукавая улыбка, озорной взгляд. Тем временем за вторым столиком победила Женя, а за третьим Мику одолела Славяну. — Четвертый столик! С огромным перевесом побеждает Елена Тихонова!!! Фамилия ей подходит. Действительно, тихая девушка, милая, мягкая. А еще храбрая. Выступила против исчадия ада. Светится от счастья. Встаю из-за стола. — Поздравляю, — говорю искренне. — Я буду за тебя болеть. — Спасибо, — щечки краснеют. — Но ты мне должен одно желание. — Все, что пожелаете, госпожа, — отвешиваю шутливый поклон. Тем временем жеребьевка окончена. Алиса играет против Жени, Лена против Мику. Стою в стороне, пью кефир с булочкой. Подходит Славяна. — Семен, ты вчера ничего подозрительного не видел? Откусываю булочку: — Не-а. Помощница вожатой нахмурились: — Понимаешь, сегодня на завтрак должны были быть булочки, но Клавдия Петровна их не обнаружила. Пришлось срочно варить кашу. Ульянка подошла ближе, слушает. Пожимаю плечами: — Не, это не я. Вообще, стоит пожалеть этого человека. Он был настолько голоден, что пошел на кражу, перешагнул через стыд. Ух, понесло меня. Умею я преподносить неоднозначные моральные уроки. Славя нахмурились: — И что? Можно было попросить. Тетя Клава не отказала бы. А воровать — это низко. Развожу руками: — Кто я такой, чтобы осуждать? Топает ножкой: — Ты священник! Ты должен наставлять на путь истинный, а не разводить руками! — Я всего лишь алтарник. Я должен вовремя подать кадило и прочитать шестопсалмие. Но даже с этим я не справился. Свалил с чтения канона, потому что не выключил утюг дома. — И что? — И все! Умер. Славя машет рукой: — Дурак ты, Сёма. Я о серьезном... Я не успел дослушать, что серьезного в краже булочек, так как железный крупье начал объявлять результаты второго тура: — Леди и джентльмены! Дамы и господа! В финал выходят... блистательная, великолепная, милая, добрая, красивая... Евгения!!! Все же Электроник сумел раззадорить публику: раздались хоть и жидкие, но аплодисменты. — И несравненная Елена Тихонова!!! Здесь аплодисментами разразился уже я. Мой порыв поддержали Ульяна и, как ни странно, Мику. — Ленка, ты молодец! — японка запрыгала по столовой. — Представляете, она сделала стрит. И ведь какая молодец!!! Ой, а что такое стрит?! — Это улица на английском, — раздался насмешливый голос Алисы. Вот оно как? Хулиганка, Электроника гоняет, меня вчера задирала, булочки ворует, а вон тоже английский знает. Поворачивается ко мне: — Че пялишься? — Не-не, ниче. Мимо проходил, за Лену радуюсь. — Мимо он проходил, — подходит ближе, смахивает с моего плеча пылинку. — Ладно, расслабься. Я вчера тебя видела возле столовой. Спасибо, что не сдал. Мне эти булки нафиг не нужны, это Ульянка сладкое любит. Как не помочь? — Мы, русские, своих не бросаем. Горько ухмыляется: — Один мой знакомый так же говорил. Ладно, бывай. Только Ленку не обижай. Она хорошая, хоть и странная. Не успеваю ответить, как она отходит к Ульяне. Ну, вот и поговорили. Интересно, неужели я похож на того, кто может обидеть девушку? Тем временем финал затянулся. Женя, сверкая очками, тянет карту у Лены. Электроник объявляет: — Карты на стол! Дамы и господа! Леди и джентльмены! Посмотрим, кто же победил, кто стал чемпионом сегодняшнего Лас-Вегаса! У Жени пара валетов, а у Елены Прекрасной... Барабанная дробь... Две дамы!!! И чемпионом нашего турнира становится Елена Тихонова. Поаплодируем!!! Женя пробурчала что-то вроде «наконец-то» и ушла в закат. Я подскочил к Лене, обнял на радостях. Сперва она повисла у меня на плечах, но засмущалась и отпрянула. Посмотрела с хитринкой: — Ты мне должен одно желание. Помнишь? — Конечно. — Главное, чтобы она не загадала чего-нибудь неприемлемого. — Мое желание — п-п-поиграть в бадминтон. Смотрит боязливо. Вроде осмелела, раскрылась, а все равно нет-нет, да и накроет стеснительность. Ну, вчера было хуже. — Научишь? Я плохой игрок. Кивает с энтузиазмом. Хвостики забавно дергаются. — Конечно, это несложно. Когда доходим до стадиона, на улице уже темно. — Ну вот, не получится поиграть, — Лена едва не роняет ракетку от разочарования. — Чего это не получится? Сейчас луна выглянет, и будет светло. Да и в темноте можно. Так даже интереснее. Лена разделала меня в пух и прах. Не то чтобы я не дружил со спортом, но в молодежке при храме на всяких спортивных мероприятиях старался отсидеться на скамье запасных. Сегодня впервые за всю жизнь играл в полную силу. В детстве времени не было потому, что репетировал; когда вырос, спорт уже был неинтересен. Мы сидим на скамейке раскрасневшиеся, радостные. От Лены веет жаром юного тела. Я сам еще юн и здоров. Смотрим в небо. — Жалко... — шепчет Лена. — Чего жалко? — Мгновения. Сидеть бы так вечность. — Вечность не обещаю. Но мы можем сидеть так хоть каждый день, если хочешь. — Хочу. А ты? — Что я? — Ты хочешь? Каждый день сидеть со мной и любоваться небом? Чего я хочу? Восемь лет назад хотел отомстить и оказался в церкви. Вчера хотел спасти ребенка и оказался здесь. Потом плыл по течению, видел бесов и решил, что в аду. Но я читал про христианское посмертие. Там перед попаданием в ад много процедур, не считая воздушных мытарств. Чувствую настороженный взгляд Лены. Она все еще ждет ответа. — Наверно, хочу, — наконец отвечаю. — Одно могу сказать точно. Так счастлив, как сейчас, я не был лет восемь... Да нет, пожалуй, никогда. Тогда было другое счастье. Но этот вечер я не променял бы даже на музыку. — А что было восемь лет назад? — Тогда я вышел в четвертьфинал всероссийского музыкального конкурса. — А потом? — А потом мне сломали руки. И теперь я алтарник. — Бедный, — Лена прижимается ко мне. — А как же ты играл сегодня? — Сам удивляюсь. После травм я не мог играть ничего сложнее «Кузнечика». — А я много лет не играла в бадминтон. — Тоже травма? Девушка тяжело вздыхает: — Шагнула не на ту дорожку. И нет мне теперь ни прощения, ни избавления. — Есть. Я был на очень плохой дорожке. Как Кудеяр из песни. — И что потом? — Потом? — Я попробовал спеть на манер Шаляпина: — Вдруг у разбойника лютого совесть Господь пробудил. Вернее, совесть всегда была, но я был ослеплен. — Меня Господь так не спасет. Совесть тут ни при чем. — Спасет, только дай Ему возможность. Сделай маленький шаг, а он сделает три. Я видел, как Он вытаскивает людей из трясины. Лена вздыхает, отстраняется от меня. — Спасибо, Семен. Но не надо. Ты не знаешь моих обстоятельств. Проводишь до дома? Возле домика Лены мы скомканно прощаемся, и я иду к себе. Едва не забываю прочитать вечернее правило. В помянник включаю рабу Божью Елену. Когда читаю заключительную молитву, за спиной раздается голос: — А я думаю, чего это в домике нашем стало так хорошо и благодатно? Молодец, Семен. Рассказать бы моей покойной бабушке-коммунистке, что в пионерских лагерях будут хвалить за молитву. — Ольга Дмитриевна, а если вы на своей половине наведете порядок, станет еще благодатнее и уютнее. — Поговори мне еще. Не дорос старших поучать. Отвернись, я разденусь. На этой позитивной ноте мы ложимся спать. Надеюсь, мне не будут являться кровавые мальчики и девочки из темного прошлого.