Бесконечное лето. Круги на воде

Мне снилась Лена в Галиных наручниках и Галя в пионерской форме, спрашивающая: «За что?». Через две недели после поездки Мусы на дачу Вовчик (один из тех, кто лишил меня будущего) принял странный звонок. Прокуренным блатным голосом его поприветствовал человек, представившийся Монголом. — Привет тебе от Мишки Глухаря. Стукача он просил наказать. — Так это, — Вова явно растерялся: он и думать забыл о той истории, почти завязал с блатной жизнью. — Наказали же Паганини. — Паганини твой не при делах, обычный вафел. Галка стуканула. Но с бабы спроса нет. Накажем ее папашу. Слушай сюда. К тебе завтра человечек подскочит, хакер мой, притаранит комп, инет подключит, все дела. Скинешь депутату, бате ейному, архив, который на рабочем столе. «Мыло» у тебя есть? — Чего? — Забей, хакер все сделает, тебе надо только письмо отправить и стрелку забить. Папаша принесет деньги, треть моя за наводку, треть Михасю на грев, остальное с корешами разде́лите. На стрелу возьми пару человек, лучше тех, кто с тобой Паганини калечил. Михась говорил, надежные ребята. Депутат может захотеть флешку отнять, моросить начнет. Ну, не мне тебя учить. Сам ученый. — А если он не придет? — Придет, не ссы. Ему в его кресле не в масть, чтоб весь Интернет аркашку на его доченьку наминал. Следующим вечером на электронный адрес депутата Сергея Черняка отправилось письмо с адресами шантажистов, с подсказкой, где на компе Вовы в скрытой папке искать детское порно. Дальнейшей судьбой своих бывших друзей я не интересовался. Передо мной сломленное нечто с потухшим взглядом, крашеные сальные волосы свисают редкими сосульками. Это нечто, бывшее когда-то первой красавицей класса, спрашивает: — За что? Что мы тебе сделали, что ты так жестоко? Вову зарезали в камере, Лешу застрелили менты, Гриша в бегах бомжует. Что мы тебе сделали? — Я говорил, что уничтожу вас? Шах и мат. Толкнув девушку на урну, брезгливо вытер руки и пошел дальше. Мне даже не пришлось повторять литанию против страха, выученную в больнице два года назад. Но за углом меня ждали мои мертвецы. Просыпаюсь от собственного крика. — Тише, тише, мой хороший, — вожатая склонилась надо мной, пытаясь удержать. — Это только сон, ничего не было, спи. — Было! — прокричал я, захлебываясь собственным страхом. — Все было! За окном прогрохотало, и в отблеске молнии на подоконнике сверкнули те самые наручники, купленные в военторге шесть лет назад. Как есть, в одних трусах, выскакиваю на улицу, в темноту, бегу не глядя. Нога цепляется за корягу, лечу в раскисшую землю, качусь кубарем. Брызги разлетаются, падают на лицо, на спину. Мокрый, в разводах, встаю на колени. — Господи, Господи! Я грязный, я мерзкий, разве смогу я защитить ее, Господи? Ты знаешь, что я злодей и паче снега не убелюсь. Ты знаешь все и выбрал меня? Она пропадет, Господи! А я? Я уже пропащий, смогу ли я, конченый… Да как слепой может кого-то вести? Дай мне сил, сердце чисто созижди во мне и дух прав обнови во утробе моей. Ведь нет для Тебя невозможного! Ты и блудницу приял. А в сущности, что блудница? Я хуже, гаже, но и меня прими, излечи, ведь Ты Лекарь и Лекарство… В кустах хрустнула ветка. Подскочив, я начал оглядываться. Никого. Показалось? Нет, я отчетливо слышал хруст. Надеюсь, этот неизвестный никому не расскажет, как грязный поп в одних трусах взывал к небесам. Ладно хоть тапочки успел надеть. Пока пробирался к душевой, дождь кончился. Включив горячую воду на полную мощность, залез под раскаленную струю прямо в трусах. Минут через десять меня перестало трясти. Вернувшись в свой домик, обнаружил Ольгу Дмитриевну сопящей лицом к стене. Пусть. Поправил ей одеяло. Ночь обещает быть холодной. До утра проспал как убитый. Проснулся от солнечного света, бьющего в глаза. На тумбочке обнаружил записку: «На линейку и уборку можешь не ходить, отдыхай до завтрака». Помолившись и умывшись, отправился в столовую с некоторым опасением. Как там Лена? Не будет ли меня избегать? Однако Лену не обнаружил. Некогда любимая манная каша не вызвала аппетита. Медленно ковырял ее ложкой, пока все не ушли. Кое-как запихнул в себя хлеб, запил какао. Ноги сами принесли меня к заветному домику. На крылечке меня встретила Мику: — Сёма, здравствуй, ты, наверно, Лену ищешь? Бедненький, ты так старался вчера. — Да, ищу. Волнуюсь за нее. — Слушай, Лена девушка взрослая, не души ее гиперопекой. Она способна позаботиться о себе. — Мику, ты не поняла. Я не… — Сёма, — японка на удивление серьезна, — не надо, дай ей подумать, побыть одной. Для нее непривычно все это: забота, отношения, любовь. Молча разворачиваюсь. Как объяснить человеку, что есть опасности помимо психологических траблов, и не прослыть психом? Ноги несут меня по тем местам, где я был с Леной. Стадион. Здесь мы играли в бадминтон и впервые почувствовали настоящее счастье. Здесь же произошла первая размолвка, когда я попытался с твердолобостью тупого проповедника вытащить Лену из неизвестных мне проблем. Генда. Здесь мы познакомились и прочитали литанию против страха. Музыкальный клуб. Импровизированный кинотеатр, операция «Все как у людей». Медпункт. Уборка и спасение принцессы. Для меня было важно устроить бал, а для Лены — поиграть в волейбол с дорогими людьми, со мной. За спиной послышался цокот каблучков. — Пионэр? Ты очень вовремя. Поворачиваюсь к Виоле. Вместо халатика на ней черное платье, не скрывающее прелестей, на ногах туфли на таком высоком каблуке, что еще чуть-чуть — и ей придется стоять на больших пальцах. Тем не менее вышагивает она очень уверенно. — Виола, куда это вы так нарядились? — Нужно съездить по работе. И мне нужна твоя помощь, пионэр. Посидишь вместо меня в медпункте до моего возвращения. В лекарствах ты знаешь толк, где лежат, видел. Я недовольно поморщился. Заметив это, Виола взяла мою руку: — Семен, ну неужели ты откажешь такой красивой девушке? Мне правда больше не к кому обратиться. — Ступайте куда вам надо. Даже не буду пытаться угадать, что это за работа, куда нужно ездить в таком наряде. Виола смутилась: — Слишком откровенно? — Нет, для свидания в самый раз или чтобы сняться в ночном клубе. Но на работу у нас, в мире живых, носят что-нибудь поскромнее. — Хорошо, ты прав. Давно я у вас не была. Пойду переоденусь. Держи ключи. Я побежала. Смотрю вслед убегающей медсестричке. Вдруг оборачивается: — Смотри весь спирт не выпей и презервативы не надувай! И убегает. Надо ей будет просфорку предложить. Захожу в пустующий медпункт, осматриваюсь. Внутри ничего интересного. Только на столе журнал мод начала девяностых. Понятно, откуда Виола берет идеи для нарядов. Она бы еще по немецким фильмам тех времен собирала лук. Пока листаю страницы, открывается дверь и входит Мику. — Семен, поставь чайник, пожалуйста. Там у Виолы кофе был. Сделаешь послаще? Спасибо. Падает на кушетку и засыпает. От кофе я бы и сам не отказался. Полуночные бдения не прибавляют бодрости. Нахожу две кружки, споласкиваю. Интересно, Виола со всеми пионерками так дружна, что они могут просто ворваться к ней и потребовать кофе? Пока зависаю над раковиной, монструозный чайник оповещает о готовности пронзительным свистом. — Сёма-сан, мне кофе в постель, пожалуйста! — Э-э-э, может, ты поспишь в палате? Там постель есть, можешь раздеться. Полтора метра безобразия подрываются: — А зачем тебе, чтобы я разделась? Подсматривать будешь, извращенец? Всплескиваю руками: — Тьфу на тебя, окаянная! У меня невеста есть. И вообще, ваш кофе готов. Тут в шкафу гематоген был, здоровый перекус двадцатого века. Плюхается на табуретку, хватает кружку и делает огромный глоток. — У-у-у, горячо-горячо-горячо! Да, с ней не соскучишься. Внимательно смотрю и думаю: уж не она ли хрустела веткой, видела мой позор? Хорошо, если так. Она девочка деликатная, хоть и взбалмошная. — Мику, тебе в лагере не скучно? Ты очень активная девушка, а здесь будто пансион Союза писателей. Ставит кофе на стол, на минуту задумывается: — Первые пару недель было скучно. Приходилось целыми днями сидеть в клубе одной. Никто не интересуется музыкой. Потом приехал Семен, заступился за активисток, и стало хорошо. Я смогла поиграть в футбол, позагорать на пляже, пообщаться с ребятами. Ничего не понимаю. Она обо мне в третьем лице? — Погоди, я ни за кого не заступался. Я только и делаю что прошу о помощи. Отмахивается: — Ой, при чем здесь ты? До тебя был другой Семен. Приехал на неделю, мы справили конец смены, а он не наступил. Только Семен исчез, представляешь? А на другой день ты приехал. Что еще? Алиса почему-то забыла все, что с ней было в ту неделю. А у нее такая любовь случилась с Сёмой. Как можно было забыть, что вы вдвоем спасли всех от бандитов? Я слушал в офигении. Что здесь происходит? — Погоди, то есть вы в этом доме престарелых уже четвертую неделю? Заливисто смеется: — Дом престарелых? Ну уж нет. В доме престарелых не стреляют людей, не взрывают памятники, и туда не приезжают подростки с глазами убийц. Я вздрогнул. Неужели по мне так видно? — С глазами убийц? — Да, тот Сёма, который не ты, явно умеет убивать. По повадкам похож на грустного медвежонка, а иной раз как зыркнет — жуть. И бандюков он всех перестрелял. А одного запытал до смерти. Задумчиво декламирую: — Сегодня праздник у ребят, ликует пионерия. Сегодня в школу приезжал Лаврентий Палыч Берия. А кто еще к вам приезжал? Мику пожала плечами: — Только поп один пока. Перебиваю: — Я не поп, я… — Знаю-знаю, шучу. Ладно, спасибо за кофе, я побежала. Уже в дверях я окликнул хвостатую девушку: — И последний вопрос. Обернулась, в глазах предостережение. Нет, если спрошу про Лену, ничего не добьюсь, только все испорчу. Брякаю первое, что пришло в голову: — Оказавшись перед Путиным, что вы ему скажете? — Дурак! Нашел что смотреть! — И хлопнула дверью. Вот я и остался один. Снова листаю журнал мод, а мыслями далеко. Я знал, что здесь творится чертовщина, но девочки, забывающие любимых, пионеры, убивающие бандитов… странно это. Дверь снова открылась. На этот раз пришла Славяна. — Сёма?! А что ты здесь делаешь? Виола опять оставила пионера? — Оставила, как видишь. Чай, кофе? — Н-н-нет, спасибо. Я пойду, наверно. Странно, стесняется, краснеет, косу теребит. Что ж ты, милая, смотришь искоса… — Славя, тебя что, Лена покусала? Это ее фишка стесняться и заикаться. Ну, не мое дело. Посидишь пару минут? Я отлучусь. Кофе дал о себе знать. Оправившись, возвращаюсь. Славя закрывает ящик, что-то прячет за спиной. — Ну, я побежала. Дел еще много. — Конечно, спасибо, что подежурила. А то так отойдешь — половину медпункта вынесут. Бедная активистка покраснела еще сильнее и выскочила, едва не выбив дверь. Да уж, не умеешь красть — не берись. Интересно, что ей понадобилось? Открываю ящик со спиртом и презервативами. Бутылка исчезла. Оказывается, Славяна имеет свои грешки. Ее дело. Пусть. Откинувшись на стуле, я упер взгляд в потолок. Что делать с Леной? Сердце сжалось от тоски и жалости к бедной девочке. Мне не дали долго предаваться размышлениям. В медпункт ворвался маленький рыжий вихрь. — Семен, выручай. Срочно нужны уголь, сера и се…— Ульяна зажала рот. Следом вошла Алиса; услышав реплику подруги, закрыла лицо рукой. — Селитра? — подсказал я. — Да, — Ульяна потупила глазки. Я перевел взгляд на вторую рыжую: — Тебе тоже? Алиса буркнула: — Тоже. — Уголь только активированный, даже не знаю, получится ли из него порох. А вот серы и селитры у меня нет. — Ну вот, как всегда, — протянула Ульяна. — Подожди, сейчас придумаем что-нибудь. — Я вспомнил, что вчера, разбирая лекарства, находил огромные бутылки глицерина и пачки нитроглицерина. — Сейчас кое-что дам. Вернулся из кладовки с двумя ящиками: — Держите. Как сделать из этого взрывчатку, найдете в учебнике химии. Ульяна надула губки: — Ну вот, опять читать. Не успели девочки скрыться, как раздался сигнал горна на обед. Надо бы сходить, но оставлять медпункт без присмотра себе дороже. Тут проходной двор какой-то. Понемногу начал засыпать. Снилось мое пианино. За ним пришел покупатель, толстый смуглый дядька с раскосыми глазами Чингисхана. Он провел пальцами по клавишам, и я понял, что этот человек прикасается к инструменту впервые в жизни. Он посмотрел на мою загипсованную левую руку (с правой гипс и повязку уже сняли), поцокал языком. — Вот беда. Вы поэтому продаете пианино? Молча киваю. Мать уходит на кухню. Она переживает горе едва ли не сильнее, чем я. Она тоже не разбирается в пианино. Родителям главное, чтобы сыну нравилось. — У меня дочь старше вас немного. Да вот горе — недавно ногу потеряла. Занималась танцами всякими. Я не разбираюсь. Да какие теперь танцы? На одной ноге не потанцуешь. Решила стать музыкантом. Говорю, куда ты в двадцать лет? Тебя ж не возьмут никуда. Нет, уперлась. «Хочу жить музыкой». Сперва я не хотел продавать ему инструмент, но, услышав историю неизвестной девушки, лишившейся мечты, отдал не торгуясь. — Сейчас позвоню грузчикам, заберут. А вы теперь чем займетесь? Поднимаю кривую правую руку: — Местью. От моего взгляда мужик вздрогнул, неловко попрощался и ушел. На место инструмента встал компьютерный стол с последним пентиумом. А я стал усердно готовиться. Находясь в полудреме, перескочил на другое воспоминание. После свершившейся мести моих накоплений почти хватило на маленькую студию в районе неподалеку. Ну как почти? Половину добавили родители, а я, продолжая работать и учиться, исправно отдавал долг. Чистяковы почти как Ланнистеры. Всегда отдают долги. Правда, про «Игру престолов» мы тогда не знали. Я шел к родителям из новенькой квартиры, заработанной своим трудом, свежий, бодрый, излучающий успех. Я на вершине мира. Месть свершилась. Впереди планы на счастливую жизнь, успешная карьера программиста, квартира, будет и машина, и все, чего я захочу. Месть научила меня терпению, трудолюбию и целеустремленности. Тут меня окликнули. Обернувшись, я увидел согбенную женщину в бедненькой курточке, с палочкой. — Семен, здравствуй, родной, — сказала она одной половиной лица, слова выходили с трудом, неразборчиво. — Смотрю, ты или не ты? Такой красивый, модный. С удивлением узнаю эту женщину. В детстве она угощала нас вкуснейшими пирожками, разрешала устраивать шумные игры в квартире. — Тетя Марина, что с вами? — я потрясенно смотрел на эту некогда красивую женщину и с ужасом понимал, что это я, это я виноват, и никто другой. Я уже все понял. — Все нормально, Семен. Один ты в люди выбился. Помнишь, как вы детишками бегали по двору? Ты, Вовка мой, Лешка, Гришка и Галя. Маленькие, такие забавные все, добрые. На тебя тогда собака напала, а ребята принялись отгонять ее камнями. Потом и я подбежала. А сейчас кто в гробу, а кто жив… эх… Да что я тебя в тоску вгоняю? Ты как, играешь? Мотаю головой: — Только на компьютере, теть Марин. — Ох, молодежь. Слышал, поди, Вову моего в тюрьме убили. Дружки его компьютер принесли, а там такое… Не верю я, что он так мог. Оговорили. В горле пересохло. — Тетя Марина, что с остальными? Я слышал, Лешу при задержании убили. Галю с полгода назад видел. Гриша пропал куда-то. — Да нет больше Гриши. Он сбежал, к бомжам прибился, да не дотянул до весны. Мать с горя померла. Кому это только надо, такое горе всем? И ушла. А я стоял, словно алкаш, проснувшийся утром и осознавший, что в пьяном угаре зарезал свою мать. — Семен! Семка! Проснись! Открыв глаза, обнаружил над собой испуганную Лену. — Ты кричал во сне. Протер лицо, помотал головой: — Прости. А ты что тут? Обнаружил на столе две тарелки. — Покушать принесла, думаю, как ты тут, голодный. А ты спишь. Что снилось? Они? — Кто они? Губы задрожали, голова втянулась в плечи: — Бесы, — шепчет. — Демоны. — Нет, — мотаю головой. — Всего лишь люди. — Бедный, — холодная рука легла мне на голову и прижала меня к груди. — Все будет хорошо. Про себя я подумал: «Но не у нас». Буркнул в пионерскую рубашку: — Как я кушать буду прижатый к тебе? Лена моментально отскочила, устыдившись порыва: — Ой… Действительно. Ты же голодный. Лишь сейчас я обратил внимание на то, что в тарелках было две порции второго. — Ты тоже не обедала? Мотает забавными хвостиками, улыбается: — Не-а. Как узнала, что ты остался медпункт охранять, взяла нам по пюрешке и сюда. Сначала будить тебя не хотела, ночь была тяжелая. А как услышала, что ты кричишь и плачешь, испугалась. Ночь тяжелая? Неужели это она хрустнула веткой, видела мою минуту слабости? Усилием воли заставил себя не схватиться за голову. Пододвигает тарелку: — Ты кушай, кушай. — Спасибо тебе. Ты лучшая. М-м-м, как вкусно! Тихий смех: — Конечно, всю ночь у плиты стояла. После еды хозяюшка схватила тарелки и отправилась мыть. Бросила на меня внимательный взгляд. Наконец не выдержала. — Сём, все же что тебе снилось? — Ошибки прошлого. Вот ты говоришь, что я испугаюсь тебя в реале, но, если я расскажу тебе про себя, ты сбежишь прямо сейчас. Садится напротив меня, наклоняет голову. Локти уперты в стол. — А вдруг не сбегу? Откуда ты знаешь? — Мне здесь снятся сны из прошлого. — Я думал, с чего начать. — Не знаю, у всех так или нет. — У всех, наверно. Я тоже вижу во сне свои ошибки. Пытаюсь ее обнять, но между нами стол, и я, не желая тянуть, вываливаю все, начиная с того дня, когда меня приняли за стукача. — А когда, — под конец рассказа в горле пересохло, — я встретил тетю Марину, меня перемкнуло. Я несколько месяцев не выходил из дома. Меня едва не отчислили из универа. Единственное, чем занимался, это работа. К тому времени я полностью ушел в программирование. Так что на кусок хлеба хватало. Из дома меня вытащили родители. Мы гуляли по февральскому парку, я смотрел на небо, а оно было точно таким же, как раньше, до того, как я стал сволочью и убийцей. По дороге домой забрел в церковь. Знаешь, такие храмы-новострои? Постоял, помолился как умел. Было около пяти вечера. Стали подходить прихожане. Началась служба. Там то молились, то читали житие одной женщины. Она была блудницей, многих совратила. А потом раскаялась, ушла в пустыню и стала святой. Это была Мария Египетская. Начинался Великий пост. Это я потом узнал про пост, а тогда стоял и слезы текли. С тех пор я хожу в храм, пытаюсь помогать людям чем могу. Возможностей после четырнадцатого года у меня хватает, благодаря биткойнам. Вот и вся история. Я сглотнул. Наступила оглушительная тишина. Зачем, зачем я все рассказал? Зачем раскрыл душу? Таких не любят, таких избегают. Лена смотрит, и я ничего не могу прочитать в ее глазах. Наше молчание прервал оглушительный взрыв. Я все-таки надеялся, что задача по производству взрывчатки из нитроглицерина окажется невыполнимой. Похоже, недооценил рыжих. — Сём, что это было? От вопроса Лены выхожу из оцепенения. — Рыжие прочитали учебник химии. Блин! Я же медик. Подай аптечку с вешалки. Прибежав на площадь, мы обнаружили дымящийся памятник, вокруг которого стояла толпа пионеров. Ульянка подскочила ко мне и шепнула: — Аптечку зря принес, мы фитиль использовали. — Блин, вы реально смогли по учебнику химии сделать пластид? — Лучше! — меня сзади хлопнула по плечу вторая рыжая. — Мы нашли у Женьки самоучитель диверсанта семидесятых годов. — Кстати, о книгах, — библиотекарь невозмутимо поправила очки. — Если у меня будут проблемы, вы обе в библиотеке больше не появитесь. Ко мне вернулась легкость бытия, которая у меня была восемь лет назад. — Ша, девочки! Ни у кого не будет никаких проблем. Дядя Сёма все порешает. — Так, что здесь произошло?! Ульяна, Алиса! — Панама вожатой наступала с неотвратимостью танка. — Опять вы за старое?! Раз дядя Сёма обещал порешать, значит, порешает. Главное — отвлечь внимание от рыжих бестий, а там что-нибудь да придумаем. — Ольга Дмитриевна, не случилось ничего страшного, — выхожу вперед. — Как пишут в прессе, произошел хлопок. Взрыв газа. Гнев вожатой перешел на меня: — Семен, хватит паясничать! Ты понимаешь, что это не шутки? — Какие шутки, госпожа вожатая? Давайте осмотрим место так называемого преступления. Незаметно показываю рыжим, что пора сливаться. — Ну, давай осмотрим, Семен. И если ты не докажешь свою теорию, тебя ждут большие проблемы. Подношу ко рту воображаемую трубку: — Это элементарно, Ватсон. Посмотрите, где у нас произошел взрыв. Прямо над сливной решеткой. Вы знаете, что под ней? Вот и я не знаю. Наклонитесь, понюхайте. Чувствуете запах? Это однозначно газ. Принюхайтесь. Я был столь убедителен, что сам поверил в запах газа… Или это сера? Точно! Оглядываюсь в поисках Лены. Стоит, внимательно смотрит на мой перформанс. — Запах чувствую, — Ольга Дмитриевна все же принюхалась. — Ребята, все расходимся! Семен, ты, как самый ответственный, на месте! Лена, тоже можешь остаться. Едва все разошлись, вожатая сдулась, как воздушный шарик. Возможно, впервые за эти дни я увидел ее настоящую. — Ребята, Шурик опять пропал. В принципе, я догадываюсь, где он может быть. Лен, сходите с Семеном в старый лагерь, хорошо? — Х-х-хорошо. Зайдем ко мне за фонариком? — Давай за фонариком, я тоже кое-что возьму. До старого лагеря дошли быстро. Это оказался двухэтажный дом, заброшенный еще при царе Горохе. — Странное место. — Чем странное? — поинтересовалась Лена. — Если это лагерь, почему здесь всего одно строение? Дети, кухня, медпункт, администрация — все это помещалось в одном деревянном доме? Как бы там ни было, пришлось зайти внутрь. Мы покричали в темноту. В ответ — тишина. — Лен, а Шурик часто пропадает? — Каждую неделю, и каждую неделю его ходят искать. Сегодня вот моя очередь. — И как? Находят? Или сам возвращается? Пока говорим, осматриваем фойе и коридор первого этажа. — Когда как. Первые пару недель он сидел в своем кружке. А потом… Сперва его нашли суворовец и Алиса. Он суворовцу по башке дал и сбежал, нашли его у Генды на лавочке. Потом… Ай! Под ногой у Лены хрустнула доска. Я едва успел поймать ее за шиворот. — Как нашкодившего котенка… Отпусти уже. Никуда я не денусь. Вместо того чтобы отпустить, я развернул ее и неумело поцеловал. Тонкие, но сильные руки обхватили мою шею, губы впились в меня со всей возможной страстью. — Может, не будем искать Шурика? — Лена тяжело дышит, огромные глаза блестят. Я, осыпая ее шею поцелуями, бормочу: — Как это не искать Шурика? — Просто побудем здесь, а он сам найдется, как всегда. И прильнула к моим губам. — Стой, хватит. Мы можем зайти слишком далеко. — А может, я хочу зайти слишком далеко? — Нельзя, моя хорошая, нельзя. Хочешь, чтобы у нас первый раз был в грязной заброшке? — А если мы останемся в лагере навсегда? Если я останусь и забуду тебя? Как девочки? Я здесь уже шестую неделю. Насмотрелась, знаешь ли. Я ответил: — Не забудешь. Уверен, что есть разгадка амнезии пионерок. Ее дыхание успокаивалось. Я видел в ней одновременно нежность и разочарование. — В чем? — Не знаю, Лен. Даже если я уйду, а ты останешься, обещаю, буду землю грызть, но тебя вытащу. Раздался треск, и мы полетели в подвал. — Вытащил, — грустно улыбнулась, вздохнула. — Что делать будем? Чешу ушибленный затылок. — Идти. Куда-нибудь да выйдем. Ты фонарик не выронила? Ну и славненько. Мы оказались в сыром темном туннеле. Свет проникал только из дыры в потолке. Как не убились? Только вперед. Ни шагу назад. Минут через семь вышли к дырке в полу. Лена выглянула у меня из-за спины. — Что там? Свечу фонариком: — Какие-то рельсы, шпалы. Пройдем вперед или спустимся? — Не знаю, мне страшно спускаться. Там высоко. — Оставайся здесь, я пройду немного вперед, осмотрюсь. Она схватила меня за руку: — Не уходи, мне в темноте будет еще страшнее. — Идем. Я просто боялся, что ты устанешь. — Не устану. Я у тебя сильная. Увы, туннель кончился тупиком. — Как ни крути, придется спускаться. Лена только вздохнула. Вернувшись к дырке, стал думать. Тут метра два. Прыгун из меня так себе, из Лены, наверно, тоже. А что поделать? Полез первый. Зацепившись руками за края дырки, спрыгнул. Даже с моим ростом высота ощутимая. — Солнышко, спускайся, я тебя подхвачу. — Я тяжелая. — Кто? — я рассмеялся. — Ты? Да ты пушинка. Давай спускайся. — Только не подсматривай! Минут десять назад была готова предаться разврату на грязном полу, а сейчас «не подсматривай». Женщины. Туннель оказался очень длинным. Мы поскакали по шпалам, пока не дошли до развилки. Куда пойти? Как потом не заблудиться? Пока я думал, Лена увидела на стене нарисованный мелом крестик. Так, по крестикам, мы и пошли, на всякий случай оставляя стрелочки меловым камушком, найденным тут же. Пару раз набредали на те места, где уже были. В итоге туннель уперся в металлическую дверь, открывшуюся на удивление легко. Перед нами появилась двухъярусная кровать, металлический шкаф. На потолке светился плафон. Сразу бросился в глаза расстрелянный матрас, пятна крови на стенах. С противоположной от входа стороны — гермодверь с огромным кольцом, как в фильмах. — Лен, закрой глаза. Тебе лучше не смотреть. — Чего я там не видела? Обычная кровь. За гермодверью, которая была не заперта, снова оказался туннель, а за ним обычный подвал. На стене надпись: «Лена дура». Пол, как ни странно, чистый. Сразу раздался злобный крик: — Вы все-таки пришли! Рефлекторно я спрятал Лену за спину. В темноте сверкнули круглые, как у Поттера, очки. Что-то с Шуриком не так. Он вышел из темноты, похожий на людоеда Кевина: — Отдай ее мне. Она моя! — Саня, ты дебил? — я сам зарычал от злости. Круглые очки… У него же были прямоугольные, как у киношного Шурика. Достаю просфорку: — Будешь? Угостись, Сань, чего ты? Псевдо-Шурик зашипел: — Убери, сученыш! Убери! — Отскочил, рука метнулась за спину. — Впрочем, плевать. Завтра в полночь она будет нашей. Жди гостей! В выскочившей из-за спины руке свистнула плеть, обхватила мое горло, и ноги подогнулись. В глазах потемнело, но я заставил себя выпрямиться. Задыхаясь, прохрипел: — Да воскрес… — на большее воздуха не хватило. Перекрестив беса, я упал. Наступила темнота. Я иду по берегу самой древней реки. Вдали горит костер, возле него сгорбившаяся тень. Небо темное. На серой траве кровавая роса. Я бреду по ровной глади. Костер приближается, и я вижу, что это не она. Не та странная девочка с ушками и хвостиком, что привела меня в лагерь. Это Галя. А значит, расплата пришла. Смешно. Бесы просто отдали меня тем, кого я убил и оплакивал. По ту сторону пламени замечаю еще три фигуры. Мне не нужно присматриваться. Мы с первого класса вместе. Были вместе. Наши пути разошлись ближе к восьмому классу. Я стал высокомерным ублюдком. Они — гопниками. Лишь Галчонок общалась и с ними, и со мной... До того страшного дня. Пора заканчивать. Прости меня, Лена. Я не справился. Я не тот, кто может кого-то спасти. Делаю последний шаг в круг света. Я не должен бояться. Страх убивает разум. Страх есть малая смерть. Галя поворачивается ко мне, ребята поднимают головы. — Семен, прости нас, если сможешь. Я ожидал чего угодно, только не этого. Слезы брызнули из глаз. Я не плакал восемь гребаных лет. Даже мучаясь раскаянием, я орал в голос, но не плакал. А сейчас забился в рыданиях. — И вы простите меня, если… если сможете. Рука Вовы, двухметрового здоровяка, легла мне на плечо: — Мы тебя давно простили, брат. Леха подошел с другой стороны: — Паганини, ну чего ты? Если бы не тот вечер… Мы виноваты перед тобой. Не представляю, какой ад у тебя в душе. Прости нас. — Паганини был скрипачом, а я пианист. Гриша присел рядом со мной на корты: — О, узнаю Сёму Паганини. Ты всегда так говорил. Ну, мы-то люди простые. Музыкант и музыкант. Улыбаюсь сквозь слезы: — И ты так говорил. Галка пнула ведро, стоящее на углях вверх дном, палкой откинула свертки из фольги. — Ребята, налетай на картошку. Помните, как в детстве? Час спустя, сытые, отплакавшиеся и простившие друг друга, смотрим в бескрайнее темное небо. — Ребята, вопрос меня волнует. А вы где? На небе или… — На небе, брат, — Вова улыбается здоровыми обветренными губами. Видать, и правда убиенных щадят. — Галь, ты тоже в раю? — перевожу взгляд на притихшую девушку. — Мне говорили, ты самоубийца. Смеется: — Не поверишь, снова подставили. Я после твоей мести на наркоту подсела и подругу подсадила по дурости. Пыталась завязать, и в последний раз даже получилось. А подруга от моего имени у барыг товар брала. Я не смогла вернуть деньги, и меня выкинули из окна. Им нужно было показательно наказать кидалу. Но записку сама оставила, иначе грозили маму убить. Как видишь, меня Господь милосердный простил, не дал погибнуть. Такие дела. А за молитву спасибо тебе. Мы за тебя тоже молимся. Гриня, как всегда молчаливый, вынул соломинку изо рта: — Пора тебе, Паганини. Не подведи там. Один ты из нас остался. Сделай правильный выбор. Открыв глаза, увидел над собой лицо Лены, все в слезах. Голова моя покоилась у нее на коленях. Повернулся, потерся носом о бедро. — Все хорошо, родная. — Ага, хорошо! Эта тварь тебя вырубила. Я на него с четками — молитва из головы вылетела. А он просто растворился в воздухе. — Ты у меня умница. А я так и лежал бы всю жизнь. За ушком почешешь? Лена притворно разозлилась: — Щас! Он тут лежит, я волнуюсь, а он! — Долго я? — Минут десять. Надо дальше идти. Поднимаюсь на ноги, отряхиваю шорты. — Выход рядом. Причем выйдем под Гендой. Дедукция! — А к-как ты узнал? — вроде со мной она расслабилась, но заикание нет-нет, да и проявится. — Элементарно! Запах серы под Гендой, бес, ожидающий здесь. А главное — надпись на стене. Ее мог сделать только кто-то из обитателей лагеря. Идти до старого лагеря, потом ползти по туннелю, только чтобы оставить дурацкую надпись? Нет. Это определенно рядом. — Сём, а можно мы сначала вылезем, а потом ты будешь играть в Шерлока? Лена показала на лестницу за моей спиной. — А чего сразу не сказала? Пожимает плечами: — Ну, ты так увлеченно рассуждал. Кто я, чтобы перебивать мужчину?