Бесконечное лето. Круги на воде

Все смотрят на меня, серьезные, собранные. Ждут каких-то решений. Все правильно. Это мне нужна помощь. Помощь не подразумевает, что все сделают за меня. Собираюсь с мыслями. — Друзья, спасибо вам. Не буду никого отговаривать. Дело опасное, и рискуем мы не только нашими земными жизнями, но, боюсь, и посмертием. А посмертие — это вечность. Там уже ничего нельзя исправить. Отхлебываю чай: в горле пересохло. Сердце колотится так, что вот-вот вышибет ребра. Продолжаю: — Сейчас мы разойдемся. Будем готовиться к бою. Ольга Дмитриевна, на какое время запланирован костер? — Семь вечера, — отвечает сухо, по существу. — Тогда собираемся здесь в шесть. Кто с чем придет. Женя, посмотри в библиотеке молитвословы, Евангелие, псалтирь. Желательно все гражданским шрифтом. Не думаю, что многие здесь читают на церковнославянском. Остальные берите, что посчитаете нужным. Те, кто по каким-либо причинам не захочет идти, остаются в лагере. Никто никого не осудит. Бой будет кровавым. Кавалерия не придет. Мы и есть кавалерия. С Богом, друзья. Я взял Лену за руку и пошел к выходу. — Семен, что ты наделал? Из-за меня одной погибнут все. Зачем? — А почему ты решаешь за других, как им жить и как умереть? — А почему ты решаешь за меня? Я взял ее за плечи и развернул к себе: — Потому, что у одной тебя нет шансов, а вместе мы можем отбиться. Потому, что в одиночку никто не может выгрести, потому, что у каждого есть выбор. Каждый может остаться здесь. А ты уверена, что после тебя они не придут за Алисой или Виолой? Помнишь речь того немца? Нимёллер, кажется. «Когда они пришли за мной, некому было возражать». Это тот случай. — Но я не могу принять их жертву. Семен, мне стыдно! Я посмотрел на Лену и не нашел что сказать. Просто поцеловал ее в макушку. Она всхлипнула: — Прости. — Тебе есть что готовить? Четки с собой? Кивнула, как послушная школьница: — Все с собой. — Тогда позволь пригласить тебя в гости. Ткнулась носом в плечо: — Когда еще сходим в гости, как не перед войной. Война. Меня настигло странное оцепенение. Все чувства заморозило. Словно не я только что собрал всех на смерть, словно не осталось мне жить пару часов почти без шансов. Наверно, так себя чувствовали наши деды, сжимая в руках повестку, прыгая в теплушку и прощаясь с любимыми. Бредовое состояние. Эмоции приглушены, будто из страха, что перегорят пробки, не выдержат нервы. Лена тоже не плачет. Лишь кулачки сжаты до белизны в костяшках. Заходим в мой домик, показываю: — Вот так я и живу. Как видишь, слева относительный порядок, а справа… — А то, что справа, тебя волновать не должно, пионер! Ольга Дмитриевна вошла неслышно. Я покраснел. — Чего краснеешь, не буду я вас смущать. Посижу у Виолы. И, прихватив из сейфа пистолет, направилась к выходу. Интересная у нас вожатая. И сейф интересный. Готов поклясться, в прошлый раз оружия в нем не было. — Ольга Дмитриевна, а пистолет поможет? Бесы не обладают физическим телом. — Тут обладают, Семен. Тут вообще непонятное место. Ни ад, ни рай, что-то вроде хаба. Промежуточный пункт. Здесь и ты обладаешь физическим телом, хотя на самом деле лежишь, — снова открывает сейф, берет одну из папок, быстро листает, — под КамАЗом. Проводив вожатую, надеваю брюки, стихарь, распихиваю по карманам три оставшихся просфорки. Разделим на двенадцать частей. Что еще? Прихватил икону со стены. Лена все это время сидела на кровати и смотрела в стену. Я присел рядом, обнял: — Все будет хорошо. Прорвемся. — Мне бы твою уверенность. Я лишь улыбнулся. Нет у меня никакой уверенности. Я боюсь, боюсь до оцепенения, но заставляю себя делать шаг за шагом. Как тогда, после выписки, преодолевая апатию, шел на тяжелую работу, а после зубрил математику. Наверно, фронтовые сто грамм помогли бы мне растормозиться. Но сто грамм можно на войне с людьми, а на войне с бесами нужна молитва и чистые помыслы. Мы сидим, прижавшись друг к другу. Часы отщелкивают секунды. Громадное, страшное, леденящее нависает над нами. Безысходность. Прижимаю Лену к себе, машинально начинаю баюкать. — Ты меня усыпить решил, как ребенка? — улыбается. Как ей хватает сил на улыбку? Мы вышли за пятнадцать минут. Негоже генералу опаздывать на решающее сражение, даже если генерал самозваный, а вся его армия — это кучка несчастных людей. В столовую мы вошли первые. Клавдия Петровна успела все убрать, и ничто не свидетельствовало о празднике нечаянной радости. На столах уже разложены пышные лепешки и тарелочки с медом. Рядом рис с изюмом. — Дождемся остальных? — я повернулся к Лене. — Или перекусим? — Я пока не хочу есть. Первой подошла Виола в начищенных хромовых сапогах, галифе и кожанке. На бедре болтается маузер. Уж его-то я узнаю за версту, как и любой, кто смотрел фильмы про революцию. Восхищенно кричу: — Дай потрогать! — И тяну руку к ее бедру. — Я тебе потрогаю! Тела комиссарского захотелось? — Да кому твое тело нужно? Маузер дай потрогать! — Неужели я такая страшная, что пистолет тебе интереснее? Сейчас Шурик придет, у него спросим. А вот и он. Шурик пришел с пустыми руками. Осмотрел нас заинтересованно-ироничным взглядом, спросил: — О чем спорите? — Тут Семен говорит, что маузер ему потрогать интереснее, чем красивую женщину. Кибернетик снял очки, протер полой рубашки, снова надел, почесал подбородок: — Чисто статистически шанс пощупать красивую женщину выпадает в разы чаще, чем шанс подержать в руках маузер. Так что выбор очевиден. — Слышала?! — я расхохотался. — Выкладывай свое сокровище, будем щупать! — Держите, извращенцы, только не сломайте и себя не пристрелите. Мы с Шуриком бросились осматривать ствол, целиться в потолок. — Лена, и за этого человека ты собралась замуж? Да он тебя на танки променяет. Шурик тут же парировал: — А вот здесь ошибочка. Поиграть в танки можно всегда, а пощупать красивую женщину… Кгхм… Виола, если тебя мужчина променяет на танки, гони его прочь. Он или немощный, или у него есть пробитие. — Кто о чем, а кибернетики о пробитии, — ехидная Алиса встала на входе с битой на плече, в каких-то поношенных хромовых ботинках. — Я не опоздала? Ух ты, маузер!!! Дайте подержать!!! Ну пожалуйста! — Еще одна маньячка, — проворчала Виола. Лена прыснула. В дверь ввалилась Славяна с автоматом на плече и мешком в руках. — Мальчики, девочки, разбирайте оружие, кому не досталось. Тут трофеи с прошлой недели. Следом влетела Ульяна с огромным плюшевым мишкой и сходу закричала: — Мне самую большую пушку! Алиса усмехнулась: — И мишке тоже. — А почему нет? Мишка тоже человек! Я бы поспорил с утверждением Ульяны, но не успел, так как в столовую ворвалась Мику с катаной. Виола с еле скрываемой улыбкой уперла лоб в руку. — Мы самые отчаянные психи. Осталось, чтобы Женя появилась с огромной книгой, а Сыроежкин верхом на боевом роботе. — Не вижу ничего смешного, — Женя тащила пакет с религиозной литературой. Следом зашел Электроник с деревянным колом. — Я вам лес немного попортил. Виола махнула рукой: — После Шарика я ничему не удивляюсь. Вышла Клавдия Петровна со связкой деревянных крестиков на веревочках. — У кого нет крестов, надевайте. Я из храма с последней службы взяла, хотела на Донбасс отправить ополченцам, да видите, здесь нужнее оказалось. Надевайте, чего смотрите? Кучка крестиков потихоньку начала таять. Я осмотрел хмурую толпу: — Ну что, выдвигаемся? Никого не забыли? Дверь с грохотом распахнулась: — Кое-кого забыли. Ольга Дмитриевна была в привычной одежде, даже панаму не сняла. — Славя, трофейные стволы раздала? Девочка поправила на плече короткий калаш — с такими ходят менты, — пожала плечами: — Еще два «пээма» осталось, никто брать не хочет. Вожатая нависла над нами: — Это как никто брать не хочет? Разве так должны вести себя пионеры? А ну, кто на холодняке, быстро разобрали стволы! — Я уже взял, — Шурик помахал пистолетом. — Магазин один, но как оружие последнего шанса сойдет. — Давайте подведем итоги, — Виола встала в центре столовой. — У меня маузер с тремя запасными обоймами. У Лены псалтирь. В близкий бой ей вступать нельзя. Она — главная цель. Семен? — Макарыч и молитвослов. — Годится. Твоя задача молиться и охранять Лену. Мику, ты охраняешь Семена и Лену. Я, Шурик, Славя, Оля, Алиса, Электроник с огнестрелом по периметру. Ульяна, залезаешь на дерево и наблюдаешь. В бой вступаешь только в качестве тяжелой кавалерии. Интересно. Я тоже думал дать мелкой максимально пафосное задание где-нибудь подальше от замеса. Тем временем медсестра-комиссарша продолжала: — Женя, ты почему без оружия? А, все, вижу. Библиотекарь и Клавдия Петровна вышли из кухни с мясницкими топорами и огромными ножами за поясами. В итоге сборы заняли много времени, и на костер мы выдвинулись только без пятнадцати семь. Идти пришлось всего километр, так что в начале восьмого мы уже развели костер. Сидим с Леной, прижавшись друг к другу. Думал ли я неделю назад, что скоро вступлю в бой с теми, кто может уничтожить движением когтя всю Землю, если им позволит Бог? Что буду прижимать к груди теплый комочек нежности, такой же поломанный, как я? Слава Богу за все. Я встал, отряхнул стихарь. Кое-чего мы не учли. У нас нет ни свечей, ни фонариков, чтобы читать. Встаю спиной к костру, открываю молитвослов. На обложке с внутренней стороны записаны адреса. Как и думал, Алиса записала номер колонии. Пока не сбился с мысли, быстро перелистываю на благодарственный молебен. Пусть я погибну сегодня, но я благодарен Богу за эти пять дней лета. Лена встает рядом, передаем книжку друг другу, чтобы читать вместе попеременно. Едва произносим отпуст, как вдалеке слышится душераздирающий вой. Все, кроме Виолы, подскакивают. Комиссарша флегматично продолжает чистить маузер. Минут через десять приходит девочка, которая встретила меня, сбитого КамАЗом, и предложила пойти с ней. На ней черное строгое платье, волосы завязаны в тугой хвост. Кошачьи уши куда-то исчезли На поясе болтается кнут. На поводке трехголовый пес добродушно виляет хвостом, высунув все три языка. Пасти смогут вместить по пионеру каждая. Зубы — каждый будто катана у Мику. — Не укусит? — С детства не люблю собак. Бывшая кошкодевочка натягивает поводок: — Нет, что ты. Шарик добрый. — Что?! — меня разбирает смех. — Эту крокозябру зовут Шарик?! — Семен, не поверишь, — раздался бархатный голос Виолы, — у меня была такая же реакция, когда я услышала эту кличку. Да что говорить, когда я увидела цербера на цепи, мне уже было достаточно. Но Генда такой Генда. Кстати, знакомься, это Мара. Мара, это Семен. — Спасибо, мы уже знакомы, — улыбается устало. — От Генды до сих пор нет вестей? Виола досадливо морщится. — Нет, подожди немного, Мар. Я вмешиваюсь в разговор: — Мара, хотел спасибо вам сказать за путевку. Девушка смотрит на меня внимательно: уж не шучу ли я? — Рада, что тебе понравилось. Разговор прервал собачий рык. Цербер прижал все три головы к земле, вытянул уши в сторону неприметной тропы, с которой вышла Мара. — По местам! — закричала Виола. Мы с Леной открыли псалтири, бойцы, вооруженные огнестрелом, встали по периметру, Мику — на мою охрану. Мара с Шариком перегородили тропу. Все замерли в напряженном ожидании. Слышно было только, как Лена с Клавдией Петровной читают предначинательные молитвы. Японка вынула катану и встала возле меня. Усмехнулась: — Видишь, Сёма-сан, как все повернулось? Ты мой даймё, а я твой самурай. Хотя это ты рвался в мои ронины. Семочка, а ты знаешь, что ронин — это не самурай-вассал? Это самурай-бомж. — Знаю, Мику, — на самом деле ничего я не знал, но не признаваться же. — Поэтому и назвал себя ронином, когда просил костюм. Мику снова открыла рот, чтобы что-то сказать, но я бесцеремонно перебил: — Извини, у меня бой уже начался, — показываю на псалтирь, взятую у Жени, — мне надо читать. Не успел я дойти до третьей кафизмы, как началось. Из-за деревьев выходили десятки разнородных существ. И классические черти со свиными пятачками, и демоны из «Дьябло». Раздалась автоматная очередь и крик Виолы: — Славя, одиночными! Мику, на месте! Сама Виола, прислонившись к дереву, профессионально отстреливала самых здоровых монстров. С другой стороны раздавались щелчки. Повернувшись, я увидел Мару с кнутом в руке. Щелчок — и кнут отсекает голову мелкому бесу, едва ли по пояс любому из нас. Продолжаю читать. Бесов корежит от молитвы, они не могут приблизиться к костру. Вопреки приказу Виолы японка рывком выбегает вперед и катаной рассекает демона, не дававшего комиссарше перезарядиться. Та молча кивает и с треском загоняет обойму в маузер. Я могу наблюдать все. Мне почти не приходится заглядывать в псалтирь. Какой-никакой, а все же алтарник. Мику, не останавливаясь, делает сальто, и ее катана обрушивается на шею всадника с содранной кожей. За ее спиной замахивается вилами рогатый черт. Алиса пробивает с ноги, разворот — и в голову черту прилетает бита. Невыносимо воняет серой. Первую волну мы отбили, но никто не спешит убирать оружие. Ко мне подходит Клавдия Петровна, протягивает бутылочку: — Попей, легче станет. Делаю глоток и продолжаю читать. Становится значительно лучше. Гораздо меньше першит в горле, меньше притупляется внимание, распрямляются плечи. Еще поживем. Так мне один военный на рынке говорил, когда я взвешивал ему лук и селедку. — Из Дивеево водичка. Как знала, что пригодится. И крестики взяла, и водичку. Давай, Семен, ты у нас главный. На тебя все завязано. Держись, милый. Вторая волна началась тихо и неожиданно. Я краем глаза увидел, как кибернетики, опустив оружие, побрели куда-то к кустам. Следом с криками рванули Виола и Женя. Перевожу взгляд дальше. С тропы сходят восхитительные девушки, крутобедрые, рты многообещающе раскрыты. Прошептав молитву, я перекрестил соблазнительниц, и они обернулись мерзкими старухами. Шурик с Электроником отшатнулись, но было поздно. Старухи просто отодвинули их, и парни мешками свалились на землю. Медсестра попыталась открыть огонь, но товарищ маузер лишь сухо щелкнул. Блеснул мясницкий топор в руках Жени — у демоницы отлетела голова. Кровь брызнула девочке на лицо. Рефлекторно она попыталась почистить очки, но ее настиг второй суккуб. Рука разжалась, звякнул топор, и демоница перешагнула через тело. Не раздалось киношных криков, не остановилось мгновение, и камера не переместилась на мертвые тела. Лишь Виола в ужасе смотрела на свое оружие, до того никогда не подводившее. Внезапную тишину раскололи три выстрела, раздавшихся с дерева. Ульянка. И от мелких есть польза. Медсестра так же молча посмотрела на рухнувшего ей под ноги суккуба, перезарядила маузер и тут же бросилась к Шурику. — Жив, жив, родненький! Что же ты так, Сашка? Помогите же кто-нибудь! Я не узнавал эту прожженную женщину. Из хладнокровной циничной Маты Хари она превратилась в рыдающую Ярославну. Девочки, оставшиеся на ногах, подскочили, взяли ребят под мышки и отволокли к костру позади меня. Я помочь не мог, поскольку бормотал псалмы. Девушки ворочают тела, а единственный мужчина просто стоит. Я дернулся было помочь, но меня остановил окрик Клавдии Петровны. Уткнувшись в книгу, продолжил читать. — Нет, нет, — Славя испуганно запричитала, — уходи! Я больше не буду! Я виновата! Что-то, пока невидимое, надвигалось на нее из-за деревьев. Со стеклянными глазами и обреченной улыбкой она приставила дуло автомата к подбородку. Мику вихрем подскочила, схватила укорот за огрызок ствола — раздалась очередь в воздух, и японка упала, схватившись за руку. — Ай, жжется, жжется, жжется! — запричитала она. — Горячо! Помощница вожатой, упав на колени, выронила автомат и заревела. — Я не хотела, я пыталась и… Я больше никогда… никогда… К Славе подошла маленькая девочка, на вид годика два. В руках она по-детски неумело сжимала куклу. Пионеры в ужасе замерли. Никто не осмелился стрелять в ребенка. Славя, упав на спину, начала отодвигаться: — Я пыталась! Пыталась! Пыталась!!! Господи, Господи, Господи! Девочка протянула руку к Славяне и молча улыбнулась, отчего стало еще страшнее, погладила по щеке, и девушка потеряла сознание. Перешагнув через тело, девочка начала вытягиваться. Зэковская роба, выцветшие глаза синявки, тусклые серые волосы. С дерева раздался выстрел, и зэчке снесло полголовы. Впрочем, я уже знал, чей это кошмар. Сразу над головами раздался писк, и Ульянка полетела вниз. Упав на плюшевого мишку, она потеряла сознание. Мои нервы не выдержали. — Хватит! Виола, организуй эвакуацию, пока есть кому уходить. — Не истери, мы остаемся. Я повернулся к комиссарше: — Не остаетесь. Их можно спасти, их должен кто-то унести в лагерь. Одиннадцать жизней за двоих — это слишком много, а в лагере у вас есть шансы. По глазам вижу, что не убедил. Как же там у военных? — Виола! Нам нужна вторая линия обороны. Если мы будем с вами, вы не сможете организоваться. Виола сунула маузер в кобуру и начала отдавать распоряжения: — Мара, грузи на Шарика кибернетиков. Оля, Мику, тащите Славю. Я возьму Женю. Клавдия Петровна, осилите Ульянку донести? — Оружие заберите, вам нужнее. Девочки начали делать из веток волокуши, на что я истерично крикнул: — Да валите уже, бегом! Мне нужно было их прогнать как можно быстрее. Я чувствовал приближение чего-то невыносимо страшного, огромного, необъяснимого. Видел ли подобное Лавкрафт — или, может быть, чувствовал, — если не мог внятно описать своих чудовищ? Всеобъемлющий ужас, сковывающий тело, завязывающий в узел кишки. Он приближался. Проводив взглядом девушек, уносящих наших друзей, я прижал к себе Лену, но она, отстранившись, посмотрела на меня. — Прости. Я должна идти. В бездонной глубине ее глаз ни капли надежды. Обреченная решимость и чистейший ужас. — Не пущу, тебе придется бороться. — Я не смогу, Семен. И я не хочу, чтобы из-за меня погибал ты. Ты хороший, ты должен жить, а я уже пропала. Беру ее за подбородок, с яростью, удивившей меня самого, чеканю слова: — Пока ты жива, шансы есть, мы обязаны бороться! — Тогда зачем ты отослал их? — Затем, что это не их борьба. А теперь по местам. Лена судорожно вздохнула: — Может, прочитаем литанию против страха? — Хорошо. Прочитаем. Я не должен бояться, ибо страх убивает разум. Страх есть малая смерть, влекущая за собой полное уничтожение. — Я встречу свой страх и приму его. Я позволю ему пройти надо мной и сквозь меня, — голос Лены прозвучал с облегчением и радостью. — И когда он пройдет через меня, я обращу свой внутренний взор на его путь. Закончили по традиции хором: — И там, где был страх, не останется ничего. Останусь лишь я, я сам. Над лесом раздался смех, и я понял свою ошибку. Литания против страха не что иное, как потакание гордыне. Красиво звучит, но к кому эта молитва? Молитва самому себе, пустоте, молитва в никуда. Она не годится для поля боя. Лишь для того, чтобы встать в киношную позу, сказать красивые слова и заниматься самолюбованием. Смотрите, какой я крутой, я не боюсь. Есть только Я! Я сам! Мой горький смех вторил демоническому хохоту. Не успев вытащить пистолет из-под стихаря, я оказался на большой сцене кремлевского дворца. Тысячи зрителей кричат: «Чис-тя-ков! Чис-тя-ков!» Сажусь за инструмент. Разумеется, это Steinway & Sons. Мечта пианиста, инструмент, за которым не суждено посидеть большинству музыкантов. Толпа ревет и падает на колени. Закрываю крышку, встаю. Мне это не нужно. Больше не нужно. Гордость тем, что ты лучший, не стоит ничего, если ты мерзкая тварь, если упиваешься слепым поклонением. Убегаю за сцену. Я не хочу быть таким, не хочу! Кто я? Что я здесь делаю? Скольжу за занавес — и наперерез бросается мужчина, прилизанный, улыбчивый, похожий на банковского работника. Холеная рука протягивает чек. — Смотри! Это все твое! Ты выиграл главный приз, джекпот. Здесь миллиарды! Подпиши, и никогда не будешь нуждаться. Беру из его рук паркер, разумеется, золотой. Задаю горький вопрос: — Зачем? — Что зачем? — клерк недоумевает. — Зачем я даю деньги? Это приз! Ты выиграл! — Нет, зачем они мне? Я действительно не понимаю. У меня есть все. Живы родители, есть квартира, куча счетов. Я стал богатым, когда битки резко возросли, но деньги мне оказались неинтересны. Я частично тратил их на нужды храма, анонимно, чтобы не возникло вопросов. Но для меня это только цифры. Живу все равно на зарплату, ибо кто не работает, да не ест. — Как зачем? Деньги — это власть! Это возможности! Стабильность и сила. Скажи, ты когда-нибудь испытывал разочарование оттого, что не можешь купить любимой хорошее платье, сводить ее в ресторан? Я отодвинул клерка и пошел дальше. В нашем мире эти бесы предлагают несчастным кредиты. Скажите, вы хотели бы купить машину прямо сегодня, не заморачиваясь, где найти деньги? Скажите… И история, типа из жизни. Скажите… Вовлечение в диалог. Воронка потребностей, поиск крючка. Страсти и добродетели — все становится в их руках крючком для глупой рыбки. Крючком сребролюбия, убивающим всех, кто хоть раз думал, чем кормить детей. Мой отец поседел до срока, думая, как прокормить семью и обеспечить мне хорошее пианино. Он, как и мать, не разбирался в инструменте, но знал, что гению дешевка не подойдет. А я знал, что гений может сыграть на чем угодно. Открываю первую попавшуюся дверь. Обнаженные красавицы на любой вкус и цвет. Призывно облизывают губы, изгибаются, манят пальчиком. Прохожу мимо. Мне противно смотреть на пошлые, кривляющиеся лица. В них нет Лены, нет ее надлома, нет глубины зеленых глаз. Одна похоть. За следующей дверью ко мне подбегает официант: — Чего изволите? Есть самые изысканные блюда. Курочка под французским соусом, суши, мясо дельфина под белым вином… — А что, — перебиваю, — дельфин чем-то отличается от говядины или, там, рыбы по питательности? — Э-э-э… Молча обхожу официанта, иду дальше. Хотя одуряющим запахам сопротивляться тяжелее, чем идти в пост мимо киоска с шавермой. Она пахнет, источает ароматы, манит, но нельзя. Пост. Проверка на то, тварь ты дрожащая, потакающая требухе, или право имеешь дерзать к Господу. Готов ли ползти к вершине? Или хотя бы попытаться? Знаем, чем кончается чревоугодие. Официант бежит следом: — Может, дорогого коньяка? Сигару? — Спаси тебя Бог, братец, но не пью и не курю. Открыв следующую дверь, попадаю в пыточную. К стенам прикованы мои друзья. Те, кто пострадал от меня и простил. Те, кого простил я. Все четверо. Подбегает угодливый палач: — Сударь, чего изволите? Как будем мстить вашим врагам? Сделаю все, что пожелаете. Ну же, дайте волю эмоциям, не надо держать в себе. Они заслужили ваш гнев. — Все что угодно? — спрашиваю спокойно. — Да, господин. Абсолютно все. — Тогда освободите их. — Нет, это не входит… Морок рассеивается, и на стенах оказываются куклы. Иду дальше. Интересно, мне придется посмотреть на все страсти? Перед тем как открыть следующую дверь, читаю молитву. Не литанию. Меня вываливает прямо к костру. За время моего отсутствия поленья почти не прогорели. Значит, не было меня несколько минут. Встаю, отряхиваюсь. Ноги подгибаются от безысходности. Я вижу, как Лена ползет к Толику, сжимающему цепь, и умоляет: — Пожалуйста, дай хоть разок. Последний раз, мне надо, я готова на все! Я правда готова. Ну пожалуйста. Хочешь, я надену твой ошейник? Пожалуйста, не мучай, дай! Падает ниц, пытается поцеловать бесу ноги. Демон ухмыляется мне в лицо. — Видишь, она сама хочет этого, а ты мешаешь. Лена тянет руки к ошейнику. — Кто тебе разрешал вставать, тварь? — шипит бес. — Простите, хозяин, я больше не буду. Лена падает головой в землю, ей в руки опускается ошейник, и я не выдерживаю. Я потерпел полный крах, демон победил. Но Лена должна жить. — Нет! — пинком выбиваю из рук девушки ошейник. — Возьми меня, но не трогай ее! Вы же любите договоры? Ты берешь меня, но никто из вас, из ада больше никогда не приближается к ней. Давай, тварь! Соглашайся. Где расписаться кровью? Или как у вас принято? Закрываю глаза. Господи, прости меня. Я не хотел тебя предавать, но я не могу оставить ту, кого люблю. Ведь сказано, что любовь жертвует. Прости меня, Милосердный. — Ты сказал! На колени! Надевай ошейник. Я торопливо скинул стихарь, снял крест, ибо больше не достоин его, вынул из карманов молитвослов, псалтирь. Положил сверху. Лена, пришедшая в себя, тихо подвывала и мотала головой. Повернувшись к ней, ободряюще улыбнулся: — Живи и постарайся не грешить. Я люблю тебя. Нагнулся и застегнул ошейник. Тело больше не слушалось меня. Демон приказал обернуться, и голова помимо моей воли повернулась назад. На земле лежало мое тело с закрытыми глазами, в пионерской рубашке и брюках из того мира. Лена упала мне на грудь. Это было последнее, что я увидел возле костра. Ноги подогнулись, тело помимо моей воли встало на четвереньки, и я пополз за Толиком. За деревом меня ждала карета, но я не сяду в нее. С остальными несчастными встаю в упряжку. Раздается удар хлыста, спину обжигает невыносимым огнем, и мы несемся вверх. Пролетаем над «Совенком», я бросаю прощальный взгляд. Здесь я единственный раз в жизни познал счастье. Мара, я выполнил твою просьбу, пусть и ценой вечности, ценой всего, ценой бессмертной души. Впереди я увидел Стикс, ту реку, на которой мы сидели с друзьями. Прощайте все. Я слишком плохо жил. Лена упала на тело возлюбленного. Почему?! Ну почему она такая тварь?! Она убивает всех, кто ее любит, всех, кому дорога. Из-за нее погибла Птичка, из-за нее Семен пожертвовал собой. — Что же ты наделал? Я этого не достойна, Сёмка, дурак! Зачем мне жить без тебя, какой, к чертям, рай? Кто меня туда возьмет? А ты ради меня, суки последней, пожертвовал собой. Что мне делать? Сёма, ты же умный, подскажи, Сёма. Она вспомнила его слова о том, что кавалерия не приедет, и прошептала: — Я и есть кавалерия. Я буду на коленях его умолять, чтобы вернул тебя и забрал меня. Я догоню, честное слово, догоню. Ты не беспокойся. Побежала, спотыкаясь о коряги, ругая себя на чем свет стоит. Если бы не ее слабость, если бы не мефедрон… Под ним приходит такая бодрость, мир кажется светлее, ярче. Уходят на второй план проблемы, гасится совесть. Ты можешь все. Ты рисуешь, катаешься на роликах, любишь весь мир и подругу Птичку. Ты не вспоминаешь, как однажды из глупой зависти слила ее отчиму-менту, рассказала то, чем она похвасталась по секрету. Тогда в их жизни не было мефа. Лена была угловатым подростком, а Птичка уже вовсю гуляла с мальчиками. У Птички была интересная жизнь, а у Лены — художка, дом и вечные скандалы. Птичка красавица, а она прыщавый подросток. Лена не вспоминала, как в восемь лет храбрая девочка на полголовы выше и на два года старше спасла ее от собаки. Так они и познакомились. Птичка была старше, умнее, она была красивая, яркая и веселая. Второй раз Лена предала Птичку из-за гребаного мефа. Они нюхали уже больше года, и Птичка ушла. А Лене хотелось еще. Ей хотелось каждый день, каждый час, всегда. Птички больше нет. Появился Семен. После многих лет страданий, унижений за полколпака пороха появился он, который принял ее и принял за нее смерть. Она обязана его спасти. Пусть им не суждено быть вместе, но он не имеет права! Это жестоко! Это ее мучения. Проклятый бес. Он появился на следующий день после ее прибытия в лагерь. Три недели преследовал ее, в столовой шептал за спиной о том, какая она мерзкая и какие страдания ее ждут. Он шептал по ночам, насылал кошмары. Единственное место, где он не трогал ее, — лавочка под фонарем. А после нападения бандитов он исчез. Его не было две недели, и он объявился вновь с прибытием ее Семена. Когда-то она хорошо бегала, еще до мефа, до многодневных марафонов, до толера и первых ломок. Сейчас у нее вновь молодое тело, не убитое наркотой. Она догонит, успеет. Споткнувшись о корягу, Лена полетела кубарем в овраг, заревела не в силах подняться, но вдруг кто-то протянул ей руку. Подняв голову, она увидела Птичку. Свежую, красивую, как до того проклятого дня. — Ленка, успокойся, моя хорошая. Куда бежишь? Голос ее ласковый, словно не Ленка ей принесла столько горя. Не выдержав накопившейся вины, девушка разревелась, забормотала: — Прости, прости меня! Я же тебя убила, я всегда тебя подставляла! Ты хорошая, а я тварь. Птичка, прости меня, дуру. Нежные руки подхватили ее, как пушинку, поставили на ноги. — Тише, подруга. Я давно тебя простила. И ты меня прости. Это я втянула тебя в наркоту, а тебе всю жизнь нести этот крест. Лена уткнулась в теплую грудь: — Прощаю, Птичка. Птичка, ты поможешь мне? Подруга улыбнулась, как в детстве, когда у Ленки порвались единственные джинсы, а она зашила, да так, что даже мама не заметила шва. — А уже не надо. Кавалерия все же приехала. — Это его слова про кавалерию, — Лена шмыгнула носом. — Ага, его. Ты извини, помочь не смогу. Мне пора уходить. А ты позаботься о нем. Он проспит еще часов пятнадцать минимум. Укрой его там чем-нибудь. Повезло тебе с мужем, Ленка. Виола с Марой встали на охрану периметра. Пострадавших в медпункте сторожила Клавдия Петровна, остальные пионеры рассредоточились по периметру. — Вот скажи, Мара, как в наш тихий мирок проникли демоны? Тут же только мертвые проходят, и то транзитом. Ну, с недавних пор и живые, которые на грани. Мара флегматично погладила Шарика. — Лена принесла с собой. Лысый давно с нее кормился, мучил ее, как пиявка к душе присосался. Может, обошлось бы, но тут, на беду, прибыл этот… алтарник. Вот и нашла коса на камень. Теперь тут проходной двор будет. Виола отмахнулась: — Зато твоему Семену смогли весточку отправить. Маруш, ты прости, что тогда с истинной любовью обманула тебя. Нет ее, истинной. Вернее, есть, но она не предопределена. Она рождается в испытаниях, в заботе, в совместном быте, что ли. Хотя мне ли рассуждать. — Вилка, нормально все, ты чего? Его так и так нужно было отпускать. А ты молодец. Смогла найти нужные слова. — Прям день прощенья какой-то, — пробормотала задумчиво комиссарша. — Смотри! Ленка кого-то тащит! — Это же Семен! Проводницы смерти побежали вперед. Хлопали пионерку по плечам, обнимали, плакали. — Сбегала бы, мы бы носилки организовали. — Ага, — Лена шмыгнула носом. — А вдруг его там обидит кто? Подбежала Клавдия Петровна, пришедшая сказать, что ее пионеры очнулись. — Неужто отбились? Ну, слава Богу. — Слава Богу, отбились, — Лена искренне широко улыбнулась. — Еще поживем!