Бесконечное лето. Круги на воде

Чертову упряжку несет к полноводной черной реке. Я прожил поганую жизнь и ушел погано. Прощайте все. Меня дернуло назад, и мы полетели вниз. Приземлившись на четвереньки, я увидел над собой сияющую фигуру. — Я в своем праве! Право договора! — испуганно заверещал бес. — Нет. Это не твоя добыча, ибо сказано, что нет большей любви, как если кто положит душу за други своя. Ему не место в твоей упряжке, — голос собеседника глубокий, низкий, пронизанный невыносимой для нас, грешников, добротой. — Переиграли? Да подави́тесь! Я почувствовал, как с меня слетел ошейник, как вернулся контроль тела. — Идем. Пора возвращаться. Поднимаю голову. Передо мной друзья. Вова, Леха и Гриша. Улыбаются. — Вставай уже, — Вова протягивает руку. — Ты сделал правильный выбор. — А… голос, словно ангельский? Гриша пожал плечами: — Кавалерия из-за холмов, как в вестернах из детства. Тебе пора. И меня несет обратно в мое тело. Открыв глаза, вижу, что моя голова снова, в который раз, покоится на коленях у Лены. Ее глаза счастливо смотрят сверху. — Т-ты тяжелый. — Так зачем держишь меня? — вставать не хочется. Вижу улыбку любимой. — Я не про это. Я тащила тебя от самого костра. — С ума сошла?! Тебе ж рожать еще! Она смутилась. — Мне Птичка сказала, что тебя спасла какая-то кавалерия и тебе на поляне будет неуютно спать. — Лен, ты ж могла сбегать за помощью. — Ага, вдруг тебя снова украдут? Я прижал ее к себе, поглаживая по голове. Опомнившись, спросил: — Слушай, а где мы? — В моем домике. Мику согласилась сегодня переночевать в клубе. — А время? Сколько я проспал? — Ну, обед прошел. Наверно, часа два. Но я тебе принесла покушать. Ты, наверно, голодный? — Как собака, — вспоминаю Шарика, — трехголовая. — Я принесла и первое, и второе, и даже ватрушки с завтрака, — Лена засуетилась, словно хозяюшка, а я наконец оглядел девушку. Под глазами круги, юбка помята, рубашка несвежая, в пятнах от травы. — Ленусь, ты хоть поспала ночью? — Я хотела побыть с тобой. В груди защемило от нежности, желания обнять свое сокровище. — Может, поспишь? — Нет, не хочу. Хочу быть с тобой. Кушай давай. Проглотив обед, сыто откидываюсь на стуле. Лена сидит напротив, смотрит внимательно и немного испуганно. — Семен, я должна признаться. Это очень важно. Ты… ты меня бросишь, но лучше сейчас. Я должна рассказать, за что демон зацепил меня. — Если не хочешь или тебе тяжело, — я взял ее за руку, — ты можешь не говорить. Но знай, я приму все. — Семен, я м-м-м… я… — она сглотнула. — Я н-н-н… да блин! Несколько раз выдохнула, руки трясутся. Набрала в грудь воздуха: — Я на-на-на… Дверь с треском распахнулась, и в домик ворвался японский вихрь. — Я, значит, бегаю, концерт организовываю, главного пианиста по всему лагерю ищу, а он здесь с невестой воркует! Нет, я все понимаю, ты герой, ты спас лагерь от демонов, но ты забыл девиз семьи Хатсуне. Сдохни или умри! Сёма, ты забыл, что Мику Хатсуне всегда вытряхивает долги? Так что встал и бегом переодеваться! И вообще, чего вы смотрите, как сегун на императора? Лена расслабленно улыбнулась: — Сём, а на что тебя подцепило это исчадие в юбке? Фальшиво вздыхаю: — На красивый костюм и советский домашний кинотеатр. — Не ври, Сёма-сан, кинотеатр в мою каморку вы приволокли от кибернетиков. Я создала только ламповую атмосферу. Так что ты продался всего лишь за шмотки. Видишь, Лена, твой муж — модник, готовый стать вассалом великой Хатсуне всего лишь за тряпки! Все, жду на сцене! Репетиция, и в семь вечера концерт! И убежала. — Думаю, ее Семен, — протянул я, — должен быть абсолютно глухим. — Нет, он был вполне нормальным, только какой-то ехидный. Ни слова без сарказма. Мы его прозвали Врачом. Ой, нам же пора на репетицию! Я удивился: — Ты тоже выступаешь?! Девушка грустно помотала головой: — Нет, я тебя поддержать. Мику предлагала, но я сцены боюсь. — Тогда погнали. А то этот пулемет в юбке будет до ночи стрекотать. На репетиции были все и даже больше. Пришло двое незнакомых парней. Один терся возле девушки с короткими золотистыми волосами, второй не выпускал руку японки. В короткостриженой златовласке я с удивлением узнал Славяну. Ее парень был коренастый, чем-то похожий на молодого Галкина (на того, который фуру водил, не геронтофила). Второго я толком рассмотреть не успел, так как подскочила Мику, оставив суженого, и уволокла нас за кулисы. — Лена, ты будешь выступать? Моя невеста покраснела: — Ты же знаешь, я очень боюсь публики. Японка поднялась на цыпочки и что-то шепнула ей на ушко. — С таким не шутят, — на глазах моей несмеяны появились слезы. — Я не шучу. Третий в первом ряду. Он любит тебя и, я уверена, будет рад твоему выступлению. Так что придумайте с Семеном что-нибудь. Что за ерунда? Кто там такой важный для Лены, да еще и любит ее? Бросаю настороженный взгляд. Пытаюсь успокоиться. Да уж, не знал, что такой ревнивый. Но все же? Что там еще за мужчина? Мику взяла меня за руку: — Семен, я так рада! Представляешь, ты сегодня познакомишься со своим будущим тестем. Правда здорово? Распахиваю рот, как рыба, не в силах вдохнуть: — Мику, засранка японская, жертва харакири, блин! Ты с сакуры рухнула — так подкалывать? Я ж ревновать начал!!! Весело рассмеявшись и скорчив рожицу, Мику убежала в закат. — Лен, как ты с ней в одном доме живешь? Теперь я понимаю, почему ей врач достался. — Почему? — спросила Лена сквозь смех. — Да потому, что это язва ходячая. А язву надо лечить. Посовещавшись, решили исполнять «Прекрасное далеко». У Лены очень мелодичный голос, как раз для этой песни. А я смогу сыграть ее с закрытыми глазами. Через час репетиций Мику принесла мне ноты песен для аккомпанемента. Я быстренько прогнал каждую и вернулся к Лене. Она почти выучила текст и уже везде попадала в такт. Я задумчиво склонился над роялем. — Лен, а может, по бумажке будешь петь? — Как ты не понимаешь? Там папа. Я ласково улыбнулся: — Думаешь, ему важно, по бумажке ты поешь или нет? Ему важно увидеть дочь. — Это важно для меня. Наконец песня стала отскакивать от зубов, и мы решили передохнуть. Откинувшись на спинку стула, смотрю на любимую и вдруг бью себя рукой по лбу: — Мы с тобой дураки! Тебе же платье надо подготовить! — Ну а форма разве не подойдет? Упираю подбородок в ладони, внимательно осматриваю ладную фигурку. Юбка измята, спина в пятнах от травы. Что же с ней было ночью? Кроме того, что она тащила меня? — Подошла бы опрятная, но то, что сейчас на тебе, символизирует не прекрасное далеко, а страшную антиутопию. — Все так плохо? — кажется, у моей несмеянушки опять глаза будут на мокром месте. — Плохо, но поправимо. Сейчас сбегаю, найду подходящий костюм. Жди здесь. Никуда не уходи. Вылетаю на сцену. Где же Мику, япона мать? Встречаю Славю. — Привет, ты японку не видела? — Н-нет, а ты как здесь оказался? Ты ж домой уехал. — Ты чего? Мы с тобой вчера демонов мочили. И что у тебя с волосами? Смотрит недоуменно: — В смысле вчера? Две недели прошло. Я усмехнулся: — Спасибо, ты мне очень помогла. Побегу искать Мику. — Уже убегая, обернулся: — Славя, не бойся, ты своего Семена не забудешь. И никто не забудет! Как я ни успокаивал Лену и себя, все равно сомневался, боялся. А вдруг нет никакого объяснения? Просто влюбившимся девушкам стирают память злые цэрэушники или инопланетяне. Семенов, посмевших портить девок, прикапывают где-нибудь на берегу Стикса, а потом говорят: домой уехал. Не только целомудрие, но и это опасение было причиной тому, что я ни разу не поддался страсти полностью, хотя в старом лагере был на грани. Но сейчас не до размышлений. Нужно найти Мику. Наконец я обнаружил японку сбоку от сцены. — Сёма, что случилось? — впервые я увидел ее усталой и немногословной. — У Лены костюма нет. После вчерашнего вся рубашка грязная и юбка как коровой пожевана. Поможешь? Мику схватилась за голову: — Сёма, напомнишь мне после концерта, чтобы я никогда не шла в организацию шоу. Что у вас за номер? — «Прекрасное далеко». — Тогда все просто. В домике у нас есть шкаф. Там висит запасная одежда. Тебе тоже должны были выдать два комплекта. Или нет? В общем, ноги в руки и бегом. У тебя пять минут, скоро проход будет закрываться, и, если не успеешь, тебя ждет неприятный сюрприз. Понял? Кивнув, я побежал в сторону домиков прямо через лес, но услышал окрик: — Сёма, только главный вход! Иначе сюрприз будет еще хуже. Хорошо, что я сперва подошел к организатору мероприятия. Теперь главное — успеть. Ноги отбиваются об асфальт, едва не сшибаю рыжих хулиганок, идущих со стороны медпункта, пролетаю мимо Генды. Залетаю в полукруглый домик, где я бываю чаще, чем у себя. Шкаф всего один, рывком открываю дверцу. Проклятие. На плечиках висит три комплекта формы. Какая из них Лены? Перепутать нельзя. Мику раза в полтора меньше даже моей миниатюрной невесты. Беру один, скидываю на кровать. Сверху кладу второй. Вроде совпадают. Значит, третий должен быть больше. — Что здесь происходит? — от двери раздался гневный голос вожатой. — Семен, что за извращения?! Немедленно объяснись! Не успеваю открыть рот, как залетает Мику: — Сёма-сан, что происходит? Почему ты копаешься в моих вещах? Падаю на кровать. То, что Мику забыла разговор минутной давности, вполне укладывается в мою теорию происходящего в лагере. То, что она не в сценическом платье, тоже. Но как объяснить все девушкам, которые не в курсе происходящего? — Семен, я жду объяснений, — голос вожатой отдает холодом. — В моих вещах ты тоже копался? — Лене скоро выходить на сцену. У нее нет одежды. — Сёма-сан, ты сорвал с нее одежду в порыве страсти? Это было на рояле или прямо на сцене? Ну ты и монстр, Сёма. Я всегда в тебя верила, знала, что твое ханжество наносное. Жаль, я это увижу нескоро, но ты хотя бы намекни, куда бежать подсматривать. Олечка Дмитриевна, все хорошо! Я ему разрешила взять костюм. Сёма, я не знала, что ты такой страстный! Ух! Надеюсь, мой тоже будет таким романтичным. Интересно, а у меня тоже будет Семен? — Мику, мне некогда, проход скоро закроется. Какая форма Ленина? — Ленин? У меня нет формы Ленина. Я зарычал от бешенства. — Мику, это не шутки! Ей очень важно сегодня выступить, и выступить хорошо! Поверь! — Держи, — она сунула мне в руки вешалку с рубашкой и юбкой, ничем не отличающимися от двух других. — И ран, Форест, ран! Сношу со своего пути вожатую и слышу вдогонку ее гневный голос: — СЕМЕН! ЧТО ЗА ПОРЫВЫ СТРАСТИ В МОЕМ ЛАГЕРЕ?!!!!! НЕМЕДЛЕННО ВЕРНИСЬ!!!! Подбегаю ко входу на эстраду и вижу сияющую стену, в которой зарастает дыра. Ускорение, наклон… Дыра зарастает все быстрее. Вот она мне по шею, уже по пояс. В последний момент падаю, отталкиваюсь и на пузе проезжаю по асфальту внутрь дыры. Она окончательно зарастает, и по ту сторону снова видно лагерь. Каким-то чудом умудрился поднять над головой вешалку с костюмом, так что груз уцелел. Встаю на колени. — Давай помогу, я тоже еле успела, — говорит Алиса. С благодарностью хватаюсь за протянутую руку, встаю. — А ты почему? Тоже костюм забыла? — Нет, — лицо становится грустным. — У меня в медпункте парень лежит подстреленный. Отряхивает мне пиджак. Спрашиваю: — Это на прошлой неделе было? Слышал про ту историю. — Нет, Семен, это вчера случилось. А ты как снова здесь оказался? — Ветром занесло. Долгая история. Побежали? Успеваем до начала концерта. На поляне перед сценой расставлены кресла, чинно рассаживаются люди. Кто-то в современной одежде, кто-то в костюмах времен СССР. Встречаются даже красноармейцы. Те шутят, пихают друг друга локтями, радостно смеются. Нет, перед такой аудиторией нельзя облажаться. Забегаю за кулисы: — Солнце, ты где? Переодевайся скорее. Заходит Мику: — Сёма, ты меня обманул! Непонимающее хлопаю глазами. — Да, Сёма, нагло обманул! Я две недели ждала, чтобы подсмотреть, а выяснилось, что ничего не было. — А что должно было произойти? — Лена переводит взгляд с меня на Мику. — Я чего-то не знаю? — Беги переодевайся, — хором крикнули мы с японкой. Лена пискнула, схватила форму и убежала. — Давно догадался? — Когда понял, что все смотрят на лагерную жизнь по-разному, у всех немного иная хронология событий. Когда увидел Семенов, пазл сложился полностью. А когда ты поняла, что я понял? — Только что сообразила, что ты не удивился разнице в моем поведении. Вот я, одетая в платье, тебя отправляю к себе домой, а через минуту я в другой одежде удивляюсь твоему приходу. Я бы с ума сошла на твоем месте. Голос у Мику уставший, пропала быстрота речи, словно она тянет непомерный груз. Если раньше она казалась взбалмошной девчонкой, сейчас я увидел ее настоящую. Уставшую женщину, хлебнувшую горя, но стиснувшую зубы и шагающую только вперед. В этом лагере юные только тела, но глаза иногда выдают истинный возраст. — Ладно, — вздохнула Мику. — Бросила я тебя под танки, Семен. Один будешь весь концерт вытягивать. — Где наша не пропадала? — Хм… Да где только не пропадала, — девочка вздрогнула от накативших воспоминаний. Чувствую, у девчонок смена прошла даже круче, чем у меня. — У тебя ожог, кстати, зажил? — Я вспомнил, как она спасала Славяну. — Семен, ожог от раскаленного ствола — это не худшее, что случалось со мной здесь. И не только со мной. Этот лагерь больше похож на ад, чем на возможность отдохнуть. Ладно, заболтались мы. Твой выход. Волнение сильнее, чем перед последним выступлением восемь лет назад. Перед такой аудиторией не выступал никогда. К сожалению, не помню ни бабушек, ни дедушек. Возможно, они в этом зале и тоже хотят поддержать меня. Возможно, они поддерживают меня оттуда. А возможно, они видели мои старые выкрутасы и сгорают от стыда. Герои одной книги, желая намекнуть на постыдное поведение собеседника, говорили: «Ты забыл лицо своего отца». Я забыл лица всех предков. Но я прощен. Об этом была моя первая импровизация, сыгранная до того, как на сцену вышла Мику, чтобы объявить начало концерта. — Первый номер нашего концерта… Я погрузился в свои мысли. Очень странное место наш «Совенок». Это и ад, и рай, и испытание на прочность для каждого. Почему мы пионеры? Ничего не происходит просто так. Пионеры — это первопроходцы. Почему всех, кто приезжает на неделю, зовут Семенами? Имя Семен значит «услышанный Богом». Мысли крутятся в голове. Предпоследним номером программы была Лена с песней про прекрасное далеко. На словах: Я клянусь, что стану чище и добрее И в беде не брошу друга никогда — по моим щекам побежали слезы. Меня окружают те, кто уже стал чище, те, кто встал с полузнакомым человеком плечом к плечу против самого сильного врага. Теперь это и моя клятва. Что бы ни случилось. Во веки веков. После концерта нам дали возможность пообщаться со зрителями. Клавдия Петровна напекла блинчиков, наливала всем желающим компот. Возле нее тоже собрались предки. Сама повариха стояла растерянная, счастливая. Разрывалась между раздачей и родными. Ее тут же подменил один из Семенов. Следом подошла Ульяна, и парень тоже убежал общаться. Я тоже Семен, и меня облепили родственники. Прадед-красноармеец, погибший под Сталинградом, другой прадед, работавший в тылу, прабабушка, угробившая здоровье в голодном Ленинграде у станка. Другие люди, незнакомые, но с родными лицами. — Ну, орел! Какой орел вымахал! Весь в нашу породу. — Ага, особенно мстительность. — Молчи, мать. Кто бы про мстительность говорил. Я тебя один раз на танцах за мягкое место ущипнул, так ты меня всю жизнь пилила. — Не за это пилила, а за то, что ленивый. Один раз всего ущипнул. Солнце окрасило горизонт широкими красными мазками. Мы с Леной, задумчивые, под ручку возвращались с концерта. — Знаешь, — сказала Лена, — я всю жизнь думала, что отец умер. А он был жив, рядом, в Твери. Но не мог с нами связаться. Умер в прошлом году от инфаркта. Такие дела. Я молча обнял любимую. Чувствую, отношения с тещей у меня будут натянутые. Решаю на всякий случай уточнить: — А где мама сейчас? — В Америку свалила с новым мужем. Я ее пять лет не видела. Долго стоим, обнявшись. Похоже, сегодня будет вечер откровений, но вряд ли она снова наберется смелости рассказать о том, на что подцепил ее демон и почему я от нее откажусь. Утро начинается не с кофе. Утро начинается с истеричного крика нашей вожатой: — Я их по всему лагерю ищу, а они тут разврату предаются! Мы уснули на берегу озера, где любовались луной и наслаждались бризом. Серьезно. Ничего не было. — Ольга Дмитриевна, когда я захочу предаться разврату, непременно пришлю вам приглашение. Что случилось? — Вы вместе спали! — руки в боки, вожатая обвиняюще нависла над нами. — С вами я спал почти неделю, но никто не кричал мне об этом в ухо. — Но мы не… — она пыталась подобрать приличное слово. — Так мы тоже не. Что случилось-то? Вздыхает: — Конец смены случился. Через час автобус подъедет. Лена лишь отмахнулась. — Не маши на меня, Тихонова. На этот раз точно конец. Подмигиваю: — Ступайте, Ольга Дмитриевна, я все давно понял. Не буду тратить время на переодевание. Все равно моя тушка под КамАЗом имеет все необходимое. — Тебе есть что забирать отсюда? — спрашиваю Лену. Она качает головой. — Может, тогда искупаемся? — У меня купальник в домике. А тебе нужно костюм сдать. — Не нужно. За хорошее выступление Мику мне его подарила. — Все-таки продался девочке-пулемету за шмотки? — смеется Лена. А я смеюсь вместе с ней. И так становится хорошо, что хочется остановить мгновение. К остановке подходим за ручку. Кончилось лето, для кого-то бесконечное, для кого-то недельное. Лето, наступившее в конце декабря две тысячи восемнадцатого года для кучки сломленных людей. Была в старые времена визуальная новелла про школу инвалидов. «Поломанные девушки». Поломать может не только отсутствие ноги, но и сама жизнь. Надеюсь, этот санаторий для душ излечил не только меня. Садимся вместе на задние сиденья. Автобус трогается, и меня разбирает смех. — Ну ты чего? — удивляется Лена. — Я всего лишь забыл выключить утюг. То есть вот это все, — обвожу рукой автобус, пионерок в нем, — из-за невыключенного утюга. Лена кладет мне голову на плечо и, засыпая, бормочет: — Мы твоему утюгу памятник поставим.