Бесконечное лето. Круги на воде

Перелом ключицы и сотрясение мозга. Результат прыжка под КамАЗ. Новый год праздную в больнице. Еще две недели, и можно ехать домой. Квартира почти не пострадала. Сильное задымление. Ничего страшного. Я ждал, когда мне отдадут вещи. Если все, что случилось со мной, правда, там будет молитвослов, а в нем контакты ребят. Контакты Лены. А может, не было никакого «Совенка»? Не было Лены, не было разговора с друзьями? Может, это глюк ушибленного мозга? Хожу по палате как на иголках. Какого черта? Проклятая неизвестность. Принимаю лекарства, смотрю в потолок, вспоминаю Лену. Мысленно говорю с ней. Приходят родители, рассказывают, как идет очистка квартиры, ремонт. Приходит товарищ из полиции. Интересуется подробностями ДТП. Через пару дней другой полицейский спрашивает, знаю ли я соседку сверху. Нет, я ее не знаю. Я не поддерживаю контакт с соседями. Рассказывает ужасную историю неизвестной мне наркоманки, которой повезло жить этажом выше. Нет, я не знаю, кто мог желать ей зла. Я редко выхожу из дома и никого не видел. Мечусь по больничной палате, как тигр в клетке. Наконец выписка. Со страхом принимаю куртку. Там молитвослов или нет? А если там, сохранились ли в нем адреса? Выхожу на улицу. Молитвослова нет. Все-таки сон, бред угасающего сознания? Или правда? Бреду домой. Мысли вялые, апатичные, крутятся вокруг быта. Лишь бы не думать о слишком реалистичной галлюцинации. Может, стоит зайти к соседке? Ей наверняка нужен ремонт. Она пострадала из-за меня. И мой же, еще советский, утюг ее спас. Поднимаюсь на этаж выше. Опечатанная дверь. Звоню соседям. Открывает пожилая женщина, смотрит настороженно. — Здравствуйте, я живу этажом ниже. Хотел извиниться за пожар. Вы наверняка пострадали. Хочу узнать, может нужен ремонт? Взгляд смягчается. — Нет, ничего не надо. Уже проветрили все. — А скажите, куда увезли вашу соседку? Я с ней тоже хочу пообщаться. — Ой, была б охота с наркоманкой цацкаться. Сейчас, у меня записано. Надеялась, может родные приедут? Переписав адрес, иду домой. Потолок уже перекрашен, квартира проветрена. Только от вещей исходит едкий запах дыма. Отправляюсь навестить бедную наркоманку. Чего тянуть? Захожу в магазин, беру мандаринов, конфет. Не знаю, что можно передавать. Беру все, что вижу, а мысли только о ней. Существует ли она? Сможем ли мы встретиться? Ноги несут к цветочному ларьку. Наркоманка тоже человек. Ей цветы нужны. Сколько времени ею никто не интересовался? Лена очнулась на больничной койке в реанимации. Закрыла глаза. Был ли «Совенок»? Было ли лето, был ли Семен? Бред прожженной наркоманки, решившей завязать кардинальным способом. Неделю назад она смыла последний меф в унитаз. Она ходила по квартире из угла в угол и мечтала нюхнуть. Но она завязала. Она больше не хочет. Организм же требует своего. Лена заглядывает в пустой шкаф, где почти нет одежды. Она обшаривает каждый карман. Нет, нигде не завалялось пакетика. Хотя бы полколпака, чтобы хоть ненадолго унять это чувство пустоты, чтобы перестали трястись руки. Она смотрит на верхнюю полку. Там старая меховая шапка. Откуда только взялась? Сколько такая стоит? Хватит ли на грамм? Нет. Нельзя. Ни грамма, ни полграмма. Хочется курить. Невыносимо. Во рту горечь от сигарет, но все равно гложет. За шапкой лежат наручники. Когда-то их принесла Птичка. Это было до мефа. Птичка пришла в рваных колготках, пахла грязным сексом, а глаза были стеклянные. Из сумочки выпали браслеты. — На память оставили, суки, — усмехнулась подруга. — Я у тебя помоюсь? Лена уже жила в своей квартире. Ей не было страшно, что придут родители. В свои семнадцать лет она могла устраивать вписки, но пускала к себе только Птичку. Прошло шесть лет. Птичка мертва, а наручники остались. Внезапный порыв — и она лежит прикованная к батарее, а ключи остались в шкафу. — Дура, кто меня освободит? Я же никому не нужна. День шел за днем. Она не могла плакать, в горле давно пересохло, от нее воняло мочой и калом. Откуда берется? Она же не ест и не пьет. Открывает глаза. Белый потолок. Закрывает. Погружается в полубред-полусон. Скулит от голода и жажды. Силы кончаются. Запах дыма. Шум пожарной машины. Стук в дверь. Сердце забилось во внезапной надежде. Из последних сил скорее хрипит, чем кричит: «Помогите!», лупит ногами по полу, звенит наручниками, пытается дать знать миру о себе. Теряет сознание. Потом был «Совенок». Было лето, и был Семен. Странный поп с глазами ублюдка, не просто видевшего некоторое дерьмо, но и активно с ним работавшего. Ублюдка, который завязал с дерьмом, но в любой момент может развязать. Среди Семенов вообще святых не было, но этот боролся за нее, он отдал себя ради того, чтобы она жила. Для нее он святой. Знал бы он, ради кого отдает душу, поступил бы так же? Ее переводят в палату общей терапии. Соседки болтают о своих болячках, а она смотрит в потолок, лежа под капельницей, и думает о нем. О том, что он ее никогда не найдет. О том, что он плод больного воображения наркоманки. Поднимаюсь на этаж. Ищу нужную палату. Зачем я взял цветы? Что за шиза? Какой повод? Типа поздравляю с пожаром и пережитым кошмаром? Залетаю в палату. — Семен?! Ты меня нашел? Лежит под капельницей. По щекам текут слезы. Улыбается с нежностью, но в глазах страх. Черные редкие волосы обрамляют синюшно-бледное лицо, ручки худенькие, словно она только что из Бухенвальда. Руки разжимаются. Мандарины разлетаются по полу. — Нашел, слава Богу, нашел. Рот растягивается в улыбке. Вспоминаю ее «Я на-на-на…», но тогда нас отвлекла Мику. Странно вспоминать лагерь здесь, в нашем мире. — Твоему утюгу точно нужен памятник. Я только сейчас поняла, где тебя видела… сосед. Мы обнимаемся так крепко, как могут обняться лишь люди, потерявшие друг друга навсегда и нашедшие вновь. Я знаю, что будет тяжело. Будут реабилитации, возможно срывы, истерики и упреки. Будет ад. Но это будет наш ад, наша тьма. А когда мы через нее пройдем, наступит рассвет.