Бесконечное лето. Круги на воде

Нет ничего лучше, чем просыпаться с любимой в одной постели. Но это не мой случай. На часах восемь утра. Там, где спала Микуська, то есть Ликуська, теперь лишь смятая постель и волос на подушке. Куда она делась? На пробежке или ушла к себе? В размышлениях о своей неяпонке я принял душ. Все же у жизни в медпункте есть свои преимущества — не надо бежать в общую душевую. Малика вчера принесла мою рубашку, идеально отглаженную, надену ее. Хоть она и с длинными рукавами, но сегодня не хочу выглядеть раздолбаем. Все же где Мику? Тьфу, до сих пор не привык. Наверно, она для меня навсегда останется милым японским вокалоидом. Все же Малика воспринимается иначе, чем Мику. Мысли перекинулись на вчерашний разговор с Шуриком. Что он говорил про охотников? Трэшак, который происходит в выходные. Нас пытаются убить и оставить здесь. Не выпустить во внешний мир. Но кто предупрежден, тот вооружен. У меня нет умений Сыча и псалтыри алтарника. Знания в медицине вряд ли помогут победить зло. Надеюсь, это будет не бубонная чума. Еще Ликуська куда-то делась. С другой стороны, волноваться рано. Но в операционную я зашел: в таких местах можно неплохо вооружиться. Если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят. Солнышко уже согревает утренними ласковыми лучами. Зелень, птички поют. На душе так тепло от воспоминаний о прошедшей ночи. Ноги сами понесли меня в клуб. Наверняка Микуська-Ликуська готовит мне какой-то сюрприз, думая, что я сплю. А я сейчас ворвусь, она будет притворно возмущаться, что без стука, мы будем целоваться и, скорее всего, забудем про линейку. Как же хочется жить! Хочется петь и танцевать, быть оптимистом, оставить циничный взгляд на жизнь в машине скорой помощи. Просто жить, вести тихий семейный быт, иногда ссориться по мелочам, но так, беззлобно. Лодка любви разбилась о быт. Заперто. На всякий случай постучал. Может, она отправилась по делам? Стучу еще раз и еще. — Семен, уходи, — раздается глухой голос, — уходи, пожалуйста. Мику плачет. Сердце рвется на части. Неотвратимость. Насмешка долбаной судьбы. — Микуська, ты чего? — говорю севшим голосом. — Что случилось? — Семен, просто уходи. — Пауза. — Забудь меня. Усмехаюсь с горечью: — Ну уж нет, забыть не смогу. Разворачиваюсь. Бреду непонятно куда. Вот озеро. Здесь меня преследовали горничные, здесь я пел, а Мику пряталась за деревом. Малика. Она же Малика. Баня. Здесь я первый раз ее встретил. Мне казалось, мы полюбили друг друга. Но наутро все вернулось на круги своя. Стадион. Сюда мы забегали на нашей единственной пробежке. Странно. Мы так много пережили вместе, а у нас так мало общих мест. Но тем не менее везде вижу ее. Позитивную, гиперактивную, гиперобщительную, с каким-то надломом, со страхом высоты, мудрую, великую и ужасную Мику Хатсуне. Надо идти на линейку. Надо жить. The show must go on. На площади Генды пусто. Стоим только я и Электроник. Чувствую неладное. — Серега, где все? Где Ольга? — Думал, ты знаешь, где она. Я проснулся, а ее нет. Нигде нет. Думал, встречу на линейке. А здесь никого. — Шурика тоже не нашел? Смотрит потерянно: — Я не искал. Ты в медпункте был? Может, Виола вернулась? А Мику где? — Мику у себя. Не хочет никого видеть. Электроник нахмурился: — Ты ее обидел? Делаю неопределенный жест: — «Женщины — как очень злые кони: захрипит, закусит удила!.. Может, я чего-нибудь не понял, но она обиделась — ушла». Это из Высоцкого. Тот понурился: — Вот и Оля так же. А я разрываюсь между любовью и долгом. Мне Женя очень нравилась, и я взял ее сюда. У нее неоперабельная опухоль мозга. Со дня на день умирать. Я надеялся хоть на пару месяцев продлить ей жизнь, выполнял все ее капризы, которых и не было особо. А вчера понял, что люблю. И люблю не ее. Я Ольгу люблю. А она заладила… Мы не подходим друг другу, ты родился через семьдесят лет после моей смерти, я слишком мертвая для тебя… Сэм, она не у тебя училась шуткам? — А ты когда родился? — Занять мозг хоть чем-то кроме мыслей о своей неяпоночке. — Если не секрет? — В девяносто седьмом. Мы с Женей в МИФИ на одном курсе учимся. Ей в двадцать один умирать, а я у нее на глазах строю отношения с другой, уже мертвой женщиной. Я похлопал друга по плечу. Как все запущено. — Слушай, Терминатор. Ищи Шурика, я пойду в медпункт, может Виола приехала. Соберем всех, кого найдем, и будем искать остальных. Если через десять минут не появлюсь, загляни аккуратно, разведай обстановку. Внутрь не лезь, пока не узнаешь, что происходит. Понял? Электроник скрестил руки на груди: — Думаешь, все серьезно? — Более чем. Я сейчас начинаю опасаться за Мику. Все сходится. Иногда девушки отвергают парней после первого свидания. Очень редко — после первого секса. Никогда — после ночи любви. Дверь в медпункт оказалась приоткрыта. Откуда-то раздаются приглушенные звуки. Чем дальше в лес, тем толще партизаны. Врываюсь в операционную и вижу всех. Ольга Дмитриевна разложена на гинекологическом кресле, Славю неизвестный маньяк за руки подвесил к потолку. Лена со связанными руками и ногами лежит на полу. Алиса, красная от гнева, сверкает глазами, лежа на операционном столе. В центре над каталкой приготовлена пока пустая петля. Мику со связанными за спиной руками стоит на коленях рядом со Славей. Рубашка разорвана на груди. У всех девушек во рту кляпы из галстуков. Эту картину мозг выхватывает за секунду. Я готов драться, но в затылок упирается ствол пистолета. А может, револьвера. Наощупь оно как-то не очень понятно. Что ж, это будет хорошее шоу. — Охренеть инсталляция. Что у нас за художник завелся? Тишина. Говорю громче: — Обзовись, фраер! Кто по масти, какое погоняло?! — Садись на стул, фуфел. К советам человека со стволом стоит прислушиваться, поэтому сажусь. — Руки за спину. Чувствую, как кисти сзади стягивает ремень. Тощий мужичок, потрепанный жизнью, в одних штанах, встает передо мной. Рассматриваю картинки на его теле. Усмехаюсь. — Ты чего ржешь, чмо?! Мику выплевывает кляп, кричит: — Сёмочка, не надо! Это очень страшный человек. Зэк поворачивается к моей любимой: — Заткнись, шлюха! Вижу партаки на спине и окончательно убеждаюсь в масти нашего гостя. — За шлюху придется ответить, петушок. — Как ты меня назвал?! Удар по лицу. Странно. В голове ни одной мысли. Нет страха, нет злости. Ничего. Шоу должно продолжаться, и оно продолжается. Сейчас главное — переключить внимание этого опуща на себя. — Ты, петушара, лучше скажи, за что тебя опустили? И ты не обозвался. Сам пытаюсь расстегнуть рукав рубашки. Никогда нельзя злить медика. Тем более если он с утра уже был в операционной. Упырь наклоняется прямо к моему лицу. Зубов не хватает, изо рта вонь. Глаза пустые, с красноватыми прожилками. — Хочешь узнать, за что меня опустили? Реально хочешь? — Искандар, не надо!!! — Мику захлебывается слезами, с колен не встает. Она явно знает этого ублюдка и боится его до умопомрачения. — Не надо, сука? Помнишь наш вечер в кабинете Монгола? Мику опускает голову. — В маске был я. Помнишь, что ты тогда сказала? Девушка глухо произносит: — Клянусь, я сделаю все, что угодно, тому, кто убьет эту падаль. Поигрывая скальпелем, он подходит к Микуське: — Я убил. Ты выполнишь свою клятву? Пытаюсь переключить внимание на себя: — Слышь, дракон, ты так и не сказал, за что тебя опустили. Ты что, убитого в шаверму завернул? Или на стройке в бетон закатал? — А я прокурорского сынка хотел замазать, чтоб он мог меня вытащить, да не фартануло. Решили мы парочку стопнуть. Сынок тот любитель мохнатые сейфы взламывать. Стопнули мы эту парочку на свою голову. Додик один и телочка рыжая. Телочка нас отмудохала крепко. Меня мусора за яйца прихватили, а сынка прокурорского типа не заметили. Тут, выплюнув кляп, заржала Алиса. — Ты реально лох. Думал, мусора тебя отмазывать будут?! Скажи спасибо, что всех глухарей не повесили. А мне из-за таких мудаков еще восемь месяцев чалиться. — Тебя, падлу, я убью последней. Тебе смешно, а я кураж словил, когда того депутата сжег вместе с семьей. Да, Малика. Даже деток не пощадил. Пустил красного петуха и свалил. Я заржал: — Самого себя пустил, что ли? Ты ж, сука, на оперчасть работал. Красный петух! Полдела сделано. Скальпель в руке. Осталось снять колпачок и перепилить ремень. Тогда посмотрим, кто был прав, когда припрут. — Базарить можно долго. Малечка, ты готова сдержать клятву? Ты же всегда была девочкой слова? Мику, глотая слезы, кивает. — Тогда я тебя развязываю. Но если дернешься, твой пидорок будет умирать очень долго. А будешь послушной девочкой — все будет хорошо. Вот умница. Вставай на каталку. Держись за эти две петельки. Крепко держись. Накидывает петлю ей на шею и выбивает каталку из-под ног. Стоит ей хотя бы ослабить руки, и она задохнется. Мику отчаянно болтает ногами, ищет опору. Боевой петух подходит ко мне: — Последнее, что увидит эта шлюха, — как я трахаю ее любовника в рот. Ремень наконец падает. Одновременно с этим упырь кладет пистолет, расстегивает ширинку. Рука со скальпелем рванулась к его незащищенной шее. Брызгает струя крови. Одним движением подлетаю к любимой, перерезаю петлю. Поворачиваюсь обратно. Бандит оперся на кулак, зажимает рану изо всех сил. Черт! Проклятье! Хватаю жгут, первый попавшийся бинт, прикладываю к ране. Противоположную руку больного поднимаю, сгибаю в локте, накладываю жгут. Все как учили в колледже. Ловлю Микуську. Вся рубашка в крови, но мне плевать. Обнимаю девушку, глажу по голове, целую в глаза. — А может быть, нас развяжете, голубки? — раздается язвительный голос Алисы. — Мне-то нормально, а вот Славя устала висеть. Отпускаю любимую, быстро перерезаю веревки блондинки, разрезаю путы у вожатой. Достаю из-за пояса второй скальпель. Все же я хорошо подготовился. — Оль, развяжи Лену, а я займусь Алисой. Девочки, эта тварь не успела вас обидеть? Раздался смех рыжей. — У него стаж петушения больше пяти лет, там уже не стоит ничего. Упырь зашевелился. — Лежи тихо. Жгут слетит — сдохнешь. — Насрать, — еле слышно прохрипел он. — Я уже труп. Усмехаюсь: — Э нет, братец. Здесь я решаю, кто труп, а кто еще поживет. — Ты что, сука, богом себя возомнил? — Хуже. Я отягощенный злом. Сокращенно ОЗ. Слышал про таких? Самая злобная и многочисленная секта после ментов. Преступник обреченно закрыл глаза. Микуська-Ликуська повисла у меня на шее, но сразу строго посмотрела мне в глаза и спросила: — Зачем ты его спас? Всем было бы лучше, если бы… — она не смогла договорить страшное слово. — Прости, любимая. Деонтология для меня не пустой звук. Не успела Ольга всех развязать, как в операционную ворвались Шурик и Электроник. На руках у них безвольно лежала Женя. Волосы слипшиеся, красные. Очки где-то потерялись. — Кладите на каталку, — распорядился я, пощупав пульс. Тут же влетели Виола, Ульяна и девушка, проводившая меня в ад. С прямой осанкой, в строгом черном платье, она мало напоминала ту кошкодевочку, но я ее узнал и поприветствовал: — О, Нелепая Смерть! Какими судьбами? — Кто бы говорил, — язвительно улыбнулась она. — Человек с унитазом на голове. — Один-один! Ты не ответила на вопрос. Выскочила Ульянка: — Это я Мару позвала, когда увидела, как этот тип Мику ведет. — Значит, Мара? А я Семен. Для друзей Сэм. Очень приятно. — Далеко не все рады знакомству со мной. Я вспомнил старую песню Бранимира и пропел: — Вот она, вот она, в платьице черном, В поле туманном, покрытом кровавой росой, Всех ворожит своей поступью твердой, Разбойной красой и острой косой. — Песня, чтоб ты знала, про тебя и называется «Дама моего сердца». Мара кивнула: — Непременно послушаю, но я здесь по делу. Я встал между ней и каталкой: — Женьку не отдам. Ты знаешь, я умею отбивать у тебя людей. Мара кивнула на Искандара: — Ты бы и эту падаль не отдал. Но ему пора в ад. Его не только здесь ранило. Сейчас он подыхает в зимнем лесу, подстреленный дубаками. Там не нашлось доброго фельдшера, который пережмет артерию. Не кори себя, Сэм. — Даже не собирался. Сейчас у меня в планах не отдать тебе Женьку. Я говорил, а руки выполняли привычные операции. Обложить рану, наложить повязку, контроль пульса и дыхания. Пульс редкий, едва прощупывается, дыхание слабое, неритмичное. Укладываю больную на бок, открываю рот, проверяю дыхательные пути. Чисто. Поднимаю голову: — Почему лишние еще здесь? Виола Карловна, нужна будет ваша помощь. Остальные вон отсюда. Мара с телом упыря исчезла. Туда ему и дорога. Мику вышла сама не своя. Прошлое настигло ее, там, где меньше всего можно было ожидать. Она знала, что ее бывшему мужу дали большой срок, в том числе за то, что он сделал с ней, знала, как его поймали. Она знала, что он не должен был выйти, но все равно вздрагивала каждый раз, когда слышала мужские шаги за дверью. Он мог сбежать, мог найти ее. И он нашел. Утром она проснулась самой счастливой на свете. Она хотела всего лишь приготовить чай для любимого. Пришла в музыкальный клуб, а там ждал он. Он поигрывал пистолетом и усмехался. — Что, сучка, смотрю, подлечилась? Наука не пошла впрок? Она обещала себе быть смелой. Но вся смелость улетучилась, едва их взгляды встретились. Привычный когда-то страх сковал ее тело. Пощечины одна за одной обожгли лицо. Слезы брызнули из глаз. — Искандар, не надо, пожалуйста! — На колени, сука. Как я тебя учил встречать мужа? Раздался стук в дверь. Еще раз. И еще. Сверкнула спасительная мысль: Сёмочка! Но сразу же страх резанул по сердцу. Он убьет его. — Искандар, я его выгоню, не убивай, миленький, не надо! Сильная рука наматывает ее волосы на кулак. Ей приходится сдерживать крик. Если Семен ворвется… Лучше не думать. — Семен, уходи, — с трудом она произносит страшные слова, — уходи, пожалуйста. — Микуська, ты чего? — его голос удивленный, полный боли. Он уже понял, что это конец. — Семен, просто уходи. Забудь меня. Звук удаляющихся шагов. Что он о ней подумал? Пинок под бок: — Вставай, падла. Выходим. В медпункте он заставил ее встать на колени и крепко связал. Он засунул ей в рот галстук и прошипел: — Только попробуй встать с колен — я и тебе, и твоему трахарю все лицо порежу. Он разорвал ей рубашку и стал щипать грудь, выкручивать соски, пока она не закричала. А за приглушенный кляпом крик она получила увесистую затрещину и упала. Упала, но в ужасе тут же снова встала на колени. — Послушная сучка. Жди здесь. Скоро вернусь. Он приводил девушек одну за другой, связывал и оставлял. Не привел Виолу, Ульяну и Женю. И ни одного парня. Надежда еще есть. Вдруг он их не нашел? Соорудив петлю и держаки для рук, поставил каталку. — Малечка, нравится эшафот? Это для тебя. А потом пришел Семен. Начался жуткий спектакль. Пионер насмехался над монстром, которому она боялась посмотреть в глаза. Ее Сёмочка не боялся. Для него это всего лишь шоу, которое должно продолжаться. Циничная ухмылка не сходила с его лица. А презрительный взгляд буквально прожигал ее бывшего мужа. Она впервые его ослушалась. Выплюнула кляп и попыталась предупредить любимого. Потом началась казнь. Она попрощалась с жизнью и обреченно сунула голову в петлю. Если муж сделает то, что хочет, она не выдержит, отпустит руки. Но буквально за секунду ситуация изменилась. Искандар истекает кровью. Петля срезана. Она расслабляет руки и готова упасть в объятия любимого. Но для него важнее оказать помощь пострадавшему. Спасти злодея, который хотел его убить. У него есть принципы, и он не готов через них переступить. Но он назвал ее любимой даже после ее слабости, ее стыда, который он видел. Он не мог не заметить синяки на груди. Теперь она сидит потерянная, а он возится с Женей, пытается спасти ту, которая строила против него козни. Он простил свою Микуську, которая хотела его унизить. Он вообще умеет быть злым? Что он за человек? Вошла Мара, воплощенная Смерть, с которой Сёмочка на «ты». Для него существуют авторитеты? Женщина села рядом с Мику и обняла ее. Девочка упала ей на грудь и разрыдалась: — Почему он такой? Он слишком добрый!!! Проводница смерти поглаживала несчастную девочку по спине. Она видела много истерик, но никогда не могла утешить живых, поддержать. — Все будет хорошо, моя милая. Ты достойна его, ты заслужила быть счастливой. Мику шмыгнула носом: — Правда? Мара кивнула с улыбкой, встала: — Абсолютная. Побудь пока здесь. Я должна ему помочь. Проклятие. Давно не лечил людей в стационаре. Я отягощенный злом. Моя задача — довезти больного до больницы или написать бумажку для труповозки. Что с ним происходит дальше, мне плевать. А здесь я столкнулся не с первой помощью. Здесь начинается именно то, что должно быть дальше. А главное, здесь нужен врач, не фельдшер. Женя, Женечка, что же мне с тобой делать? Стою над ней в легком ступоре. Виола готовит инструмент, раскладывает лекарства. Входит Мара. Рычу: — Почему без халата? Где колпак? Не видишь — открытая ЧМТ? — Ты себя видел? — усмехается Нелепая Смерть. — Весь в чужой крови. — Ты права, — массирую пальцами виски. — Я сейчас приму душ, переоденусь. Твоя помощь мне тоже понадобится. Виола, подготовь, пожалуйста, операционную. Мара внимательно посмотрела на меня: — Уверен? — Да, внутричерепная гематома. Еще Сыроежкин говорил про неоперабельную опухоль. Все карты сошлись. Испытание для дока. — Чем я-то могу помочь? — спросила черная гостья. — Мара, я читал карту Сыча. С такими ранениями, как было у него, начинают ходить нескоро. Первые дни ходят только под себя. Он же на другой день спокойно уехал из лагеря. Не на каталке. Значит, помогли вы трое. Ты, Виола и Оля. Так же, как мне помогли выжить после удара унитазом. — Семен, в ситуации с вами мы не лечили, мы меняли событийный ряд. Например, ты должен был умереть от падения унитаза на голову. Но слишком скользкий пол, ты падаешь. Унитаз задевает тебя вскользь. Кому-то нож вошел не в сердце, кто-то после удара «КамАЗом» сломал ключицу и получил небольшой сотряс. А раны, полученные здесь, мы действительно можем подлечить. Но Жене задели опухоль. В отличие от дырки в черепе и кровоподтеков, опухоль есть в обоих мирах. — И? Вместо Мары ответила Виола: — Что «и», Семен? Мы можем воздействовать только на то тело, которое находится здесь, привести его к тому состоянию, в котором оно сюда попало. И то не полностью. В прошлый раз мне пришлось поработать пинцетом и скальпелем. А Алисе, чтобы Семен не загнулся, пришлось поделиться с ним жизненными силами. Женя попала сюда с нехилой опухолью. Ее Электроник привез, чтобы дать ей пожить еще немного и постараться найти выход. Если ты начнешь оперировать опухоль, придется вливать силы и здесь и там. Я встал: — Вот мы и нашли выход. Я откачиваю кровь из гематомы и вырезаю опухоль. Вы меня страхуете, чтобы больная не ушла. Что вы смотрите? Я всего лишь фельдшер, но делать что-то нужно! Виола покачала головой: — Семен, зная тебя… Когда она начнет уходить, ты не сможешь не поделиться с ней жизнью, а там столько нужно будет вылечить, что это тебя убьет. Тем более с воздействием в обоих мирах. С тем, с чем не справился тот расписной мужчина, справишься ты сам. Я пошел в сторону выхода. Уже у двери сказал: — Готовьте операционную и больную, — дальше отчеканил: — The show must go on, девочки. В приемном покое, или, если угодно, кабинете, я обнаружил Мику. Она вскочила, бросилась ко мне в объятия, но я ее остановил: — Стой, дуреха, запачкаешься. — Сёмочка, прости меня! Когда ты начал его спасать, я очень рассердилась, а еще я испугалась за тебя и… Я все-таки прижал к себе свою Ликуську-Микуську. Кровь на рубашке уже высохла, с рук я ее смыл перед тем, как лезть в рану Женьки. — Ты чего, Микуська? Разве так просят прощения? Где мои роллы, где эчпочмаки? — Дурак, ты можешь быть серьезным хоть иногда для разнообразия? — Не могу, как можно быть серьезным рядом с такой забавной девчонкой? — Ты ни серьезным, ни злым быть не можешь. Искандар хотел тебя изнасиловать, а ты его спас. Я хотела тебя унизить, а ты со мной возишься. — Микуська, ты чего? Ты же клевая и забавная. Как тебя можно не любить? — А Женя? Я слышала ваш разговор. Ты сейчас собираешься принять душ и пойти рисковать ради нее жизнью! А она строила против вас козни. Я отмахнулся: — Микусь, разве это козни? Ты бы посмотрела, какие интриги творятся в любой сестринской — вот там козни так козни. А это детский сад на выгуле. Микуська-Ликуська, мне не надо быть злым, я и так отягощен этим злом по самое не балуйся. Буркнула откуда-то из подмышки: — Что-то я не заметила. — А ты посмотри на машины скорой помощи. Там написано ОЗ. Это значит «отягощенные злом». По-моему, звучит круто. — Дурак, это не ОЗ, это ноль три. — Никогда бы не подумал. Это что, Стругацкие врали? — Врут все. Ты же у меня доктор Хаус, должен знать. — Не, я круче. Фельдшер Персунов. Она отстранилась: — Семен, ты можешь не ходить? Качаю головой. — Так и думала. Если погибнешь, я тебя убью. Операция прошла успешно. Почти. Инструментов было навалом. Лекарств — хоть ректально принимай. А вот знаний и умений ноль. Я расширил рану, удалил осколки черепа, удалил кровь из гематомы. Все просто, как на занятиях по патану. А дальше мрак. Опухоль окрашена, но находится не совсем там, где я ожидал. Хреново то, что она задевает речевой центр. В таких случаях нормальные люди оставляют больного в сознании. Я смог ее удалить. Виола и Мара стояли бледные. Похоже, поддерживать жизнедеятельность в теле с варварски раскуроченной головой даже для них оказалось тяжело. — Ну вот, а вы боялись, вон даже юбка не помялась. — Семен! — Мара подняла на меня пустые глаза, явно глядя куда-то сквозь Вселенную на линии жизни — или как она видит, кому сколько осталось? — Мы ее теряем. Нить жизни катастрофически тает. Что же не так? Хватаю зажим — ассистентки у меня так себе в плане подать инструмент, приходится самому. Пережимаю сосуд. — Лучше стало? Мара кивает, но тут же поправляется: — Не намного. Мы не сможем нарастить новый кусок мозга. Сами не сможем. — Тогда наращивайте не сами и будем зашивать. Кость потом сможете нарастить? Закрыть тканью? — Сможем. Ты уверен? Виола посмотрела на меня отчаянно: — Ты уверен? Это убьет тебя стопроцентно. — Да, я уверен! В глазах резко потемнело. Ноги подкосились. Я держусь за операционный стол и вижу чудо. Вижу, как нервные клетки восстанавливаются. Там, где была твердая неоперабельная опухоль, которую я выкинул, растет новый мозг. Я знаю, что то же самое внутри ее черепа происходит там. Игра стоит свеч. Пусть шоу продолжу не я, но оно должно продолжаться. На краю сознания раздался мышиный писк. Ворвалась Ульяна с криком: — Почему вы не сказали ему?! Мара или Виола бормочут что-то в свое оправдание. Пытаюсь разлепить губы, чтобы сказать, что они не виноваты. Я сделал свой выбор. Залетает Мику, хватает меня за локоть: — Решил меня одну оставить, бака?! Становится легче. — Дура, это тебя убьет! — Зато вместе. Под другой локоть меня хватает Клавдия Петровна. Весело кричит: — Всех не убьет! Слева и справа мне на плечи кладут руки кибернетики. Славя упирается мне в спину. Алиса кладет руку на голову. Я могу мыслить связно и спрашиваю: — Мара, Виола! Это им не навредит? Их перебивает Ульяна: — Эти старые маразматички даже не подумали, что можно поделиться силой не одному, а многим. Еле успела всех собрать. — Всех, говоришь? А где Оля? Да, я уже понял, что Ольга — одна из сестренок Виолы и Мары. Шарится по миру в свободное время и провожает души усопших. Но неужели такое мероприятие, как операция на мозге пионерки, может пройти без нее? Ульянка растерянно посмотрела снизу вверх: — Я о ней не подумала. Она поделиться не может, и я не стала ее искать. Я устало опустился на стул. Зашивать уже ничего не надо. Пионеры настолько щедро поделились силой, что заросла не только костная ткань, но и мясо с кожей. Как бы больной не пришлось удивиться, что она снова девственница. О чем я думаю? Вслух говорю: — Ольга — вожатая. То, что ее здесь нет, странно. Ладно, ребята, переносите Женю в палату. На стерильность уже пофиг. Мы совершили самое сильное колдунство, и занесение инфекции ей не грозит. Но постельный режим необходим. И пятнадцатый стол. А я пойду проветрюсь. Виола, дашь сигарету? Выхожу из медпункта прямо в древнем халате с завязками на спине и в шапочке. На улице светит солнце. Уже вечереет. Суматошный сегодня был денек. Следом выходит медсестра: — Тоже покурю. — «Сначала они предложат закурить. Можно согласиться. Потом они предложат жизнь. А вот здесь придется отказаться», — я процитировал старый фильм. — Не получится, Семен. Не в нашу смену. Мы отправились курить за здание медпункта. Едва мы зашли за угол, как я увидел висящие женские ноги. Мокрая юбка, склоненная набок голова вожатой. Да твою мать! Что за денек-то сегодня? Хватаю Ольгу за ноги, кричу: — Виола, вынимай из петли! Ольга упала мне на плечо. Тут же кладу на землю, ноги — выше головы к дереву, на котором она повесилась. Как умудрилась без опоры, спортсменка хренова? Массажирую воротниковую зону, проверяю пульс. Отсутствует. Сердцебиение. Отсутствует. — Виола, дыхание! Сам начинаю непрямой массаж сердца. Живи, сука! Живи! Вспышка в сознании. Другой непрямой массаж. Другая вентиляция. Вкус детской пюрешки на губах и запах шашлыка. Живи, сука! Есть! Со всей дури луплю по щекам. Ольга открывает глаза: — Зачем? — еле слышно хрипит она, прокашлявшись. — Ольга! — говорю громко, четко. — Ты помнишь, как оказалась в петле? Тебя кто-то заставил? — Помню, сама. Обнимаю ее за плечи, как в учебнике по психологии катастроф. Людям, пережившим страшное, нужны объятия. — Ну и зачем? Ты бы видела, какая у тебя странгуляционная борозда. Жуть. Ладно хоть веревку широкую взяла. — Я всем мешаю. Сережа вбил себе в голову, что любит меня. Но меня нельзя любить после того, что этот подонок со мной сделал. Я грязная. С Женей им еще жить да жить. А я давно умерла. Я хочу покоя. — Оля, здесь нам всем дали второй шанс. Вот и живи, используй его по полной. Ольга разревелась: — Ты видел, что он со мной сделал? Выставил на всеобщее обозрение, весь срам напоказ. Я погладил ее по голове: — Оль, двадцать первый век на дворе. Я твой срам видел, и ничего. Да я столько сраму видел… А пока ты здесь вешаешься, у тебя пионерка чуть не умерла. Ольга тут же подскочила: — Как?! Надо помочь!!! — Помогли уже. Ты зайди сейчас в музыкальный клуб, возьми шарфик или чокер какой-нибудь, реально у тебя борозда такая, что Электроник сбежит. Это я привычный. Потом иди отдыхай. Обещаю, больше не буду мозг выносить с уборкой. Ольга ушла, а я, наконец, закурил. Виола села рядом со мной прямо на землю. — Ну и денек. Давно такого не было. У меня снова включился сарказматор: — Ага, целую неделю. Очень давно! — Драться с демонами, сидеть под дулом бандитов — это все-таки другое. Я пожал плечами: — Не знаю, как по мне — проще, чем на дежурстве. Не надо заполнять тонну бумаг, убить попытались всего один раз, никто не блюет на одежду, нет наркоманов, алкашей. Лепота. Слушай, а что с Ольгой случилось? Она же белых в Крыму валила? А тут ноги раздвинули, даже не присунули, она и расклеилась. Виола расхохоталась: — Она в Париж пыталась свалить из Крыма. Белых поддерживала. Обвенчалась перед самым отплытием с одним поручиком. Его на пароход пустили, а ее нет. Она поплыла за ним, а поручик смотрит на нее и понимает, что все. Вот она, Россия. Кончилась. Пристрелил сначала плывущую жену, потом себя. Ну, она с горя начала придумывать байки про то, как воевала на колчаковских фронтах. Я тоже заржал: — Я этот фильм видел. А от Ольги вчера слышал перевранный пересказ другой его части. Серьезно, она там, в Крыму, была? — Да была, только рассказывать не хочет, вот и травит байки из советских фильмов. — Виола, можно вопрос? Хоть ты на этих фронтах была? Та смутилась: — Я писарем в штабе отсиделась. Потом до тридцать седьмого медсестрой трудилась. Я затянулся слишком глубоко. Этот организм еще не привык травиться. — Слушай, а у вас вообще было тут хоть раз, чтоб все спокойно, никто не вешался, никого не пытались снасильничать? — Было первые пару недель. С Сычом было спокойно. Мы испугаться не успели, как он всех перестрелял. Потом демоны были. В принципе, терпимо. Боюсь представить, что через неделю нас ждет. Это место не любит выпускать добычу. — Придумаете что-нибудь. Если Мику жива, значит, уже придумали. Мику по-прежнему ждала меня в приемной. — Иди ко мне, моя Хатико, — проворковал я, скинув наконец халат. — Ура!!! Хозяин вернулся! Гав-гав! — крикнула безобразница и запрыгнула на меня, обхватив ногами. — Ух, е-мое. Только лицо не надо лизать. Где мои эчпочмаки «Филадельфия»? Я жрать хочу как собака. — Сёмочка, я уже говорила: эчпочмаки — это у татар. А мы готовим бешбармак. — Пофиг, давай бешбармак «Филадельфия». Чего ты такая зануда? — Это я зануда? А кто бедную вожатую до нервного срыва довел со своим порядком? Из палаты вышел Электроник. Я поставил свое сокровище на ноги и повернулся к нему. — Серег, Ольга намекнула, что была бы не против, если бы ты зашел к ней. Она тебя очень ждет. Электроник быстро убежал, а Микуська хитро на меня посмотрела: — С каких это пор ты заделался сводником? С тех самых, как вытащил эту дуру из петли — чуть не ляпнул я. Но вслух ответил: — Тут не сводить надо, а скорее наоборот. Серега, оказывается, такой извращенец. Представляешь, он хочет заставить Ольгу носить ошейник. Хотя бы символический. Как они называются? Малолетки любят. — Чокер? — Ага, точно. Говорит, не колышет, ты теперь моя нижняя. Так что, если увидишь вожатую в широком чокере или шарфике, не удивляйся. Попала она в лапы настоящего монстра. Повезло Женьке, что не смог ее этот маньяк захомутать. Подняв голову, я увидел пытающуюся сдержать смех Виолу. А за ее спиной остальных пионерок и Шурика. Покачав головой, Виола ушла в палату. Вперед выступила Славя. — Ребята, Клавдия Петровна поздний обед приготовила и традиционный пятничный тортик. Вы пойдете? Она еще просила узнать, что готовят на пятнадцатый стол. — Конечно, пойдем. А то так жрать хочется, что переночевать негде, — ответила Мику. Я изумленно посмотрел на нее. Когда успела нахвататься? Мы знакомы пять дней от силы. Проказница показала мне язык и скрылась на улице. Когда все расселись за большим общим столом, в столовую вошла вожатая в сопровождении Электроника, нежно державшего ее под локоть. На шее у Ольги красовался огромный кожаный чокер. Славя покосилась на меня, Алиса зажала рот руками, а Ульянка выскочила из столовой. Лена осталась невозмутимой, Микуська же шепнула мне на ухо: — Я думала, ты меня разыграл. — Конечно, разыграл. На самом деле Ольга пыталась повеситься и сейчас прячет странгуляционную борозду. — Сёмочка, с таким не шутят! Что за цинизм?! — Ты забыла, кто я? — Помню. Самый циничный сектант ложи отягощенных злом. Злой и насмешливый. А на самом деле ангел, который спасает даже врагов. — Нет, мы не ангелы, Мику, нет, мы не ангелы. Там, на пожаре, утратили ранги мы. Мику прижалась ко мне щекой. — Сёмочка, может, эту песню споешь? — Не буду, она слишком личная для меня. — Расскажешь? Я вздохнул, посмотрел на окружающее веселье, покачал головой: — Там ничего загадочного. Примерно пять с половиной или шесть лет назад приехали мы на пожар. Министерство «Че случилось?» бегало со шлангами вокруг горящего коттеджа. Кто-то якобы видел, что в горящий дом вошла девушка. Пожарные надевали свои акваланги, готовились зайти за ней. А через какое-то время деваха выползла, выхаркивая легкие. На руках у нее была девочка, совсем мелкая. Выхватываю ребенка у девки. Пульса нет, дыхания нет. Я малютке вдыхаю — во рту вкус детского питания, бью прекардиальный, массаж, снова рот в рот, и так по кругу. Я сижу на снегу, рядом обгоревшие трупы. Кто-то прирезал то ли депутата, то ли бизнесмена, жену его молодую и поджег дом, чтобы скрыть следы. Девчушку, может, не заметил, может рука не поднялась у тварины. Я пытаюсь откачать трупик, а Степаныч кладет мне руку на плечо и говорит: «Хватит. Мы не ангелы. Чудес не бывает». В общем, — я цинично ухмыльнулся, — с той ночи я ненавижу запах свежих аппетитных шашлыков. — Почему? Ты же сказал, у девочки изо рта пахло детским питанием. — Угадай, какие запахи исходили от ее родителей. Микуська зажала рот, справилась с отвращением, наконец произнесла: — Бедный, такое пережить. — Бедный я буду, если ты мне вместо эчпочмаков будешь шашлыки жарить на углях. Малика ткнула меня в бок локтем: — Еще раз пошутишь про эчпочмаки — будешь их всю жизнь кушать и нахваливать. — Ладно, можно еще суши с барашком. Видишь, какой я толерантный, о свинине даже не заикаюсь. И вообще, от тебя я любое блюдо буду нахваливать. Даже пиццу с ананасами. В медпункт мы вернулись нескоро. Сперва к нам подошли все пионеры, спрашивали о здоровье Жени, я отвечал, что состояние стабильное, завтра будет снова на всех рычать. Потом Ольга отвела меня в сторону. Она какое-то время мялась, затем чмокнула меня в щечку и сказала: — Спасибо. Я была большой дурой. Я улыбнулся: — Обращайся. Но лучше больше не экспериментируй. — Да иди ты. Семен, а почему все так странно на меня смотрят? Ты им рассказал? — Ни в коем случае. Им понравилось твое украшение. — Глянул на нашего терминатора доморощенного — стоит раззявив рот. Ишь, любуется на свою королеву. — Оль, а чего у твоего кавалера шнурки развязаны, галстук съехал? Ты бы поправила. Люди же смотрят. «Люди смотрят». Для человека с ее тараканами это главный триггер. Ольга побежала ухаживать за своим горе-принцем, все взгляды скрестились на них. Когда она встала на колени, чтобы завязать шнурки, раздались шепотки: — Вот она, любовь. — Силен Электроник, вожатую рабыней сделал и заставил ошейник носить. — А я Семену не верила. Я взял Мику под локоток и спешно протараторил: — Идем скорее в медпункт, нам надо поменять Виолу. Сзади раздался крик: — СЕМЕН!!!! Ублюдок, мать твою, пионер собачий!!! А ну иди сюда!!! Когда только успела связки восстановить? — Мику, если ты не хочешь остаться вдовой, БЕЖИМ!!! В медпункт мы ворвались с грохотом, и я тут же захлопнул за собой дверь. — Виола, спасай! Ольга обезумела, сможешь ли ты с ней совладать?! Медсестра выбежала из палаты со шприцем и какой-то ампулой в руках. Тут же во входную дверь с той стороны ударили тараном: — Ирод, демон!!! Я тебя закопаю!!! Я тебе, паскуда, лоб зеленкой намажу!!! Научу тебя советскую власть любить! Я крикнул: — Оля, это не то, что ты думаешь! У меня с Электроником ничего не было. Давай я открою дверь и поговорим спокойно. Евгении нужен покой. — Поговорим, конечно, поговорим! Ты только открой. Я приоткрыл дверь, и в медпункт ворвался каштановый вихрь, настоящая бестия. — Я тебя убью! А ну вылезай! Но я успел залезть под стол и единственный выход забаррикадировал стулом. — Оль, ну чего ты паришься? Ничего же плохого не случилось. Зато теперь все считают, что ты встречаешься не с рохлей, а с настоящим мачо, способным заставить любую выполнять его самые извращенные фантазии. Тебе еще завидовать будут. Оль, Электронику понравилось? Вожатая ушибла ногу об стол и села на кушетку, разом успокоившись. Буркнула: — Понравилось. — Вот видишь. Я вылезаю? Бить не будешь? Едва моя голова показалась из-под стола, как меня схватили за ухо. — Попался, пес брехливый? — Ай, Оля, не позорь меня перед будущей женой! Мику со смехом подпрыгивала: — Так его! Правильно. Будет знать, как жену обманывать. И все же, Олечка Дмитриевна, зачем вам этот ошейник? Вожатая резко отпустила мое ухо и буркнула: — Сережа заставил надеть.