Бесконечное лето. Круги на воде

Нет ничего лучше, чем просыпаться не в тот день, когда ложишься спать. Но медиков это не касается. Медикам хорошо не просыпаться, а засыпать. Однако сегодня меня ждало идеальное пробуждение. Мы с Маликой переместились в музыкальный клуб, где в гардеробной расстелили матрас. Несмотря на усталость, мы полночи ворочались. Ну, если это можно так назвать. «Кувыркаться» — это же синоним слову «ворочаться», правда? Пусть для всех будет так. Мы полночи проворочались. Открыв глаза, я увидел перед собой чайник, два наперстка, по недоразумению называющихся чашками, и пачку «Юбилейного». А еще самые милые коленки, за которые тут же попытался схватиться. — Сёма-джан! Если будешь мне мешать, я тебя оболью кипятком. А фельдшер у нас один. И это ты. — Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Если обожгусь, у нас есть медсестра, которая, уверен, любит проводить пионерам процедуры. — Я твоей медсестре патлы повыдираю. Я теперь не японка, а у нас кровь горячая. Ночью моя Шахерезада рассказала мне сказку о том, почему она не принимала свою национальность. Она родилась в одной из советских республик в девяносто первом году. Ее мама была русская. Не самая удобная национальность в период развала империи. Она родилась в городе, названном в честь одного советского руководителя, а уже через неделю его переименовали. Одно из первых воспоминаний — она стоит на улице, крепко держит за руку маму. Злые дяди достают нож и убивают лошадку. — Идем домой, дочка, — голос мамы испуганный. Отец жил и учился в городе. Он был хорошим инженером, но плохо знал родной язык. Несколько раз приходил избитый. Люди, приехавшие в республиканскую столицу из сельской местности, задавали вопрос на родном языке. Отец не мог ответить, и его жестоко били. Они избивали всех: русских, корейцев, уйгуров. Всех, кто отличался от них хоть немного. Малика перестала выходить гулять. Ей злые бабки говорили, что она поганая русская свинья. В девяносто четвертом случилось страшное. Мама пришла домой в разорванной одежде. Маленькая Малика не понимала, что произошло, но чувствовала: случилось что-то страшное. Они смогли уехать в Питер, а для маленькой девочки название их нации стало чем-то страшным, как мертвая лошадка. Потом, когда она узнала, что сама одна из этих страшных людей, сделавших плохое маме, ей было стыдно. И она придумала сказку про Японию, изучила ее культуру. А потом появился вокалоид Мику Хатсуне, под именем которого удобно было работать репетитором по музыке. Я пытался объяснить, что нет хороших наций, есть хорошие люди. Или наоборот. Но она серьезно на меня посмотрела и сказала: — Я видела плохие нации, и я ненавижу в себе эту кровь. Крепко обняв свою Ликуську, я прошептал: — А я люблю твою нацию и твои гены. Они подарили мне такую идеальную тебя. А еще эчпочмаки! — Клянусь Фудзи и великой Аматерасу, — сказала Лика с нарочито кавказским акцентом, — еще раз ты заикнешься о своих эчпочмаках — будешь принимать их ректально! А сейчас она сидит напротив меня, и мне так хочется поцеловать ее коленки. Но — долбаный чайник. — Малика, — говорю я, — до сих пор не могу привыкнуть к твоему настоящему имени. — Можешь звать меня Мику, мне так даже привычней, Сёмочка. Почему ты не пьешь чай? — Любуюсь. — Сёмочка, правда? Я такая красивая? Или ты пытаешься найти повод, чтобы не пить мой чай? Не бойся, попробуй. Я заварила по твоему странному рецепту. Я очень старалась испортить чай, и, кажется, у меня получилось. — Я уже говорил, что с удовольствием приму из твоих рук даже яд? Все-таки чай пришлось отодвинуть в сторону, чтобы не обжечься. Такое пробуждение я люблю. Малика удобно устроилась у меня на груди, я поглаживаю бирюзовые волосы и размышляю вслух: — Вот ведь ирония. Я терпеть не могу анимешников. При этом мне досталась самая анимешная девочка лагеря. — Сёмочка, почему ты ненавидишь анимешников? И вообще, есть хоть кто-нибудь, кого ты любишь? — Анимешников ненавижу потому, что задалбываюсь отдирать их от асфальта. Ладно если наглухо. Там пусть менты возятся. А если нет? Столько мороки. Уж лучше бомжи. Ему пинка дал — если матерится, значит, здоров. Если нет — скорей всего, помер. Шучу. А люблю я только тебя и маму с папой. — Сёмочка, куда ты опять лезешь? Ненасытный! Ты хоть помнишь, что у нас концерт сегодня? У нас много дел. А хотя… Делами мы все же занялись. В первую очередь забежали в медпункт проверить состояние больной. Виола нагло дрыхла на кушетке. Женя задумчивая лежала в палате. — Как самочувствие, голубушка? — спросил я, как доктор из анекдотов. — Тошнота? Головные боли? Галлюцинации? Вопросы о состоянии я задавал уже обычным голосом. — Все хорошо, Семен. Спасибо вам всем. Я насторожился. Не должно быть все хорошо через сутки после тяжелой ЧМТ. — Жень, следи за пальцем. Теперь не дергайся. Я посветил ей в глаза фонариком, провел еще пару простых тестов. Состояние действительно удовлетворительное. — Так, голубушка, чувствуете вы себя хорошо. В чем же причина вашей хандры? Неужели читаете перед обедом советские газеты? Женя криво усмехнулась: — Так других-то нет. Я нацепил на нос принесенные кем-то ее очки, сморщил лицо и изрек: — Тогда никаких не читайте. — Булгакова тоже? — Булгакова можно, — кладу очки на место, беру ее за руку. — Жень, так что все же тебя гнетет? Девушка заплакала: — Блин, какие вы тупые! Что меня гнетет? Все! Я приготовилась умереть. Думала, успеть бы закрыть сессию без хвостов, и можно умирать. Электроник дал мне такую возможность. Отсрочил смерть. А теперь как планировать жизнь?! Даже верный Сережа ушел к другой. Я видела сегодня Ольгу. Он заставил ее носить ошейник. Почему он со мной не проявлял себя как мужик? А с ней раскрылся. Почему я здесь ненужный элемент, но вы меня спасли? А ты вообще собирался умереть ради жужелицы. Не возражай, я знаю, как вы меня называете. Жаба, жужелица, ведьма. А я здесь гость, которого позвал другой гость. Ему хорошо, а я никого не знаю. И эти чужие люди подарили мне жизнь. Я не понимаю. Я стоял в ступоре, а Мику прижала Женю к себе, и последние слова та говорила, уткнувшись ей в плечо. Я почувствовал себя неловко и хотел уйти, но библиотекарша продолжила: — Я вас не понимаю. Мне двадцать один. Вы все выглядите младше меня, но я давно вычислила, что вам всем крепко под тридцатник. Кроме Лены разве что. Но вы ведете себя как дети. Я вас не понимаю. Семен, ты вообще конченый. Ты хотел отдать жизнь за человека, который строил против тебя козни. Тебя по голове не били? Мы с Ликой расхохотались. — Женечка, ты не поверишь. На него недавно наркоманы скинули унитаз. Больная всхлипнула: — Оно и видно. Да что говорить? Я должна извиниться перед вами. Упыря этого я приютила. Он смог сбежать от суворовца. Вернее, суворовец его ранил, а пока ребята с Алисой шли на помощь, тот спрятался в подземных ходах, потом пришел ко мне. Я, дура, романтики захотела. Думаю, будет у меня перед смертью настоящий мужик, который может кулаком по столу… Две недели прятала его в подвале библиотеки. Меня Лена с алтарником едва не поймали, когда за своей сгущенкой приходили. Только вы никому. Хорошо? Девочки меня убьют. Мне очень стыдно, правда. Я пожал плечами: — Чего уж. В свободной стране живем. Каждый имеет право на шизу. Только, Жень, запомни на всякий случай одну вещь. У крутого мужика очень редко на плече бывает набита татуировка с хрюшкой и надписью «Король чуханов». А если при этом на спине жар-птица нарисована, то это не жар-птица. В книжках такого не напишут. У девушки слезы брызнули из глаз с новой силой: — Так вы меня прощаете? — Слушай, я отягощенный злом. Я столько дурости, дичи повидал, что ты меня вообще не удивила. Конечно, прощаю. Малика сказала: — Женечка, даже не переживай. Ты не представляешь, насколько все хорошо сложилось. — Короче, выздоравливай, а если нужен будет настоящий мужик, приезжай в Питер. У нас на работе такие отморозки водятся, что я рядом с ними ангелом покажусь. Побежали мы, а ты приходи на концерт. Я буду петь про всех нас, про нашу мотивацию, что ли. Уже через пять минут мы с Маликой вернулись в музыкальный клуб. Но на этот раз в гардеробную не заходили. Нам пора наконец отрепетировать песню. Ведь the show must go on. Пока я пытался справиться с гитарой, из гардеробной выскочила полуголая Лика и закричала: — Муцураева включи! — Малечка, — ответил я, — тебе нельзя Муцураева, он вызывает аутизм. — Сёма, Муцураева хочу, — капризно проканючила она, потряхивая хвостиками. — Да я пытаюсь объяснить… — Я действительно уже не хотел исполнять Муцураева. — Муцура-а-а-аев!!! — Да чтоб тебя метеорит убил, — бью по струнам и пою: — Если духом ты слаб и собою безмерно гордишься, Если славы добиться любыми путями стремишься, Знай, в беде и нужде ты с обманом и ложью смиришься И под натиском силы ты воле чужой покоришься. На этот раз в голове сами всплывают нужные аккорды, пальцы становятся на струны до того, как подумаю. Мику, Малика моя ненаглядная, смотрит восхищенно, а я не понимаю, что происходит. Музыка стихает, и она, подпрыгивая, тараторит: — Сёмочка, какой ты молодец! Ты успел научиться играть буквально за пару дней. Скажи, в чем твой секрет? Ты же все время был на виду, я могу пересказать все твои дни по минутам. Сёмочка, ты чего? — Я сам не понимаю. Думал, опозорюсь, как в прошлый раз. Уже хотел на привычные Am-Dm перейти… Микуська-Ликуська заходила по комнате. — Должна быть разгадка. Может, получится научить всех игре, или лечению людей, или… Точно! Сёмочка, пожалуйста, нарисуй меня. Она подбежала к столу, извлекла оттуда лист бумаги, остро заточенный карандаш, протянула мне. Повертев его в руках, я уже хотел отказаться, но руки сами начали двигаться. Я начертил линии оси, окружности. Карандаш порхал над бумагой, и уже через двадцать минут появилась обнаженная фигура. Вместо хвостиков я решил изобразить длинные волнистые волосы. Жаль, простой карандаш не передает цвет, интересно было бы сменить бирюзовый на черный, узнать, как же она выглядит в реале. Скулы я чуть выделил, сделал не такими гладкими, приподнял. Мику Хатсуне может быть очень разной. Сегодня она веселая девчонка с огромными бирюзовыми хвостами. Завтра может стать взрослой женщиной из Средней Азии. Она может стать той, кто пойдет за тобой в богатство и в нищету, кто не ропщет, а покорно носит передачки на крытку, она лучшее, что было и будет со мной. Закончив, передал картину Мику. Она посмотрела скептически, пригляделась: — Сёмочка, ты… ты меня видел там? — Нет. — Откуда такая точность? Ты не нарисовал только одну деталь. Но никто так меня не понимал. Спасибо тебе. Смутившись, я захотел перевести тему: — Ликусь, ты объясни, в чем дело? Откуда у меня такие навыки? — Вчера мы все подпитывали тебя, так что, готова спорить, ты сейчас сможешь разбивать головы как Алиса, готовить как Клавдия Петровна и… что делает Славя? Наверно, подметать площадь сможешь. А мне почему-то стало жуть как интересно, кто же такая Славя. Самая темная из темных лошадок. Захотелось потянуть за ниточку, расспросить, поймать на лжи, найти какую-нибудь зацепку. Ноздри задвигались от предчувствия тайны. Я успокоился: — Ликусь, тебе лучше не знать, чем занимается Славя. И мне лучше не знать. Но если у тебя дома есть запрещенка, лучше смой в унитаз. Эх, жаль, такой подарок в конце смены. Повеселился бы я. — Сёмочка, какая запрещенка? Незаконные мигранты под кроватью? Ваххабитская литература? А что ты будешь делать, если я действительно ваххабитка? Я расхохотался: — Тогда свалим в Афганистан и будем петь про звон мечей. Без куска лаваша не останемся. После последней репетиции или, как сказал бы Сыч, крайней, прозвучал горн. — Ликусь, подскажи мне, откуда звучит горн? Я не видел в лагере ни одного матюгальника. — Сёмочка, тебя это действительно волнует? Ты сначала зарезал, потом спас человека, которого здесь вообще не должно быть. Ты излечил неоперабельную опухоль мозга, ты ручкался со Смертью, твоя вожатая мертва сто лет, ты будешь выступать на концерте, где все зрители мертвые, но тебя волнует только горн? В последнее время речь пионерки стала более размеренной, но многословность иной раз проявляется. Ее подкосили последние наши приключения, а еще я вижу, что она боится. Боится того же, чего и я. Она боится, что мы не найдем друг друга, боится, что, увидев ее, я разочаруюсь. Прижимаю ее к себе в порыве нежности: — Ликуська, я тебя люблю и обязательно найду. А когда найду, уже не отпущу. Главное, ты не сбеги. — Куда я сбегу? Это я здесь бегунья на большие дистанции. Ты точно будешь со мной? — Буду. Но если мы не пойдем на обед, умру от голода и не будет у нас свадьбы с шавермой и эчпочмаками. В столовой мы встретили всех, включая Женю. Я подошел к Клавдии Петровне справиться о самочувствии, но она сразу на меня напала: — Ты чего голову морочишь со своим пятнадцатым столом? Пока я у Виолы выпытала, что это такое, пока поняла, что это обычный наш обед, Женька голодная сидела. Смотри мне, будешь девочек мучить — больше не дам спирта. И сала не получишь. А то ишь, нашелся — девчонок голодом морить. — Клавдия Петровна, голубушка вы моя, ну забегался я, простите грешного. Не велите казнить. Как спина у вас? Прошла? — Прошла, слава Богу. — Ну и славненько. Как домой вернетесь, проверьте заодно почки. Мне ваша отечность очень не нравится. С Клавдией Петровной я закончил. Может, успеем попрощаться, может нет. Подхожу к Ольге Дмитриевне: — Ты как, Оль? Как настроение? Она улыбается, счастливая и безмятежная: — Хорошо, Семен. Как представлю, что завтра ты уедешь и у меня начнется спокойная жизнь… или посмертие… — Не начнется, Оль. Я тебя с этого света достану. Беру ее за чокер, осматриваю бороздку. В принципе, через пару дней можно снимать. Заживает как на собаке. Мику тянет меня за собой, и мы возвращаемся в клуб. Беру гитару. — Знаешь, Ликусь, я сомневаюсь. Песня хорошая, конечно, но… она не в тему, что ли. Ну какая тут «доброта — одеянье святых»? — Сёмочка, как минимум два человека эту песню оценят. Поверь мне. И это не считая меня, у которой от Муцураева уже глаз дергается. Но песня про нас, Сёмочка. Про нас всех! А теперь нервы в кулак! Волю в узду! Вышел на сцену — не ахай! — Ликуська, продолжение не подходит для женского вокала. Остановись! Малика хлопает раскосыми карими глазками: — Какое продолжение? Я хотела сказать, что нам пора переодеваться и бежать на сцену. Я с первого раза выбрал обычный серый костюм без излишеств. Моя малышка потратила на выбор наряда битый час. — Любимая, а почему остальные выступающие не идут на примерку? — Все просто, Сёмочка. Они придут в следующую неделю либо уже приходили. Мы смогли собраться. Я закинул на плечо гитару, взял свою принцессу под руку, но кое-что вспомнил: — Зайка, нам разве не надо отнести пианину? Я хочу ее послушать на концерте. Она отмахнулась: — Не парься, там своя пианина есть. Тьфу! Вот русский же человек, и так коверкаешь слова. Имей хоть какое-то уважение к родному языку. — Мой язык — что хочу, то и делаю с ним. Хочу — пианину слушаю, хочу — по́льта одеваю. — О великая Аматерасу, дай сил бедной девочке справиться с этим монстром. — А чего со мной справляться? Делай мне суши с бараниной, корми эчпо… — я увидел предостерегающий взгляд и поправился, — бешбармаком и чеши за ушком. — Да с чего ты решил, что я люблю среднеазиатскую кухню? — А ты здесь при чем? Ты девочка, вы без мужчин вообще не готовите, едите всякую фигню типа салатиков и пророщенных зерен марокканской пшеницы. Запиваете это псевдокитайским улунгом и радуетесь жизни. Мило подкалывая друг друга, мы дошли до места, в котором я никогда не был. Огромная поляна, на ней сцена, перед которой рядами расставлены пластмассовые кресла. — Сёмочка, я тебя умоляю, не выходи с этой поляны, пока не закончится концерт и не разойдутся зрители. Это место в обычные дни просто пустая сцена. По субботам открывается проход. Или… Не знаю, как объяснить. В общем, все попадают сюда, причем из разных недель в одну временную точку. Потом проход в лагерь закрывается и открывается другой проход. Через него должны будут пройти зрители. Сюда я каждую неделю привожу выступающих, поэтому нам надо уйти с дороги, чтобы я не встретила саму себя. Если увидишь меня в другой одежде, не подходи, не заговаривай со мной. Та Мику еще не знает тебя. Будет временной парадокс. С другими пионерами и Семенами общайся смело. Они тебя все знают и помнят, но ты для них уже уехал. Неделю назад или две. Я размеренно кивал. Благодаря новым навыкам, информация стала усваиваться быстрее, мозг научился вычленять нужное. Хорошо хоть я не усвоил от девочек умение менять прокладки и носить юбки. Надеюсь, не усвоил. Подготовка к концерту оказалась настоящим адом. Я лишь мельком увидел Лену в грязной форме с пижоном в черном костюме, Славю с коренастым круглолицым пареньком. Таким, как он, хочется излить душу, дать взаймы десять тысяч и даже не спрашивать, вернут они или нет. Конечно, вернут. Но внешность обманчива. Такие рубахи, а-ля Данила-мастер, могут быть и кидалами, и упырями почище Искандара. Пару раз отрепетировав, решил прогуляться, посмотреть, кто как изменился за время, проведенное здесь. Может, смогу поболтать с друзьями по несчастью. Правда, Сыча я не увижу. Он свою субботу провалялся в медпункте. Смотреть на Лену с ее отморозком не хотелось. Мику правильно его описала. Обычный упырь. Прячет упыриную сущность даже от себя, но упырь и есть упырь. Откуда у меня такие злые мысли? Это не мое. Желание разнюхать, раскопать что-то тоже мне не принадлежит. Девочки, кто же меня одарил своим мировоззрением? Оно пришло с даром художника? С умением музицировать или… Неважно. За сценой я услышал разгорающуюся ссору. — Оставь ты их в покое, — голос одного из Семенов. — Люди хлебнули горя, все в прошлом. Чего ты добиваешься? — Чего я добиваюсь?! — громкий голос помощницы вожатой. — Ты хоть раз выносил из пожара ребенка, прижимал к груди девочку, не обращая внимания на то, что она резко потяжелела? А потом ты видишь, как… — Как Степаныч, — говорю я, — кладет фельдшеру руку на плечо и говорит: «Хватит. Мы не ангелы, чудес не бывает». А фельдшер до сих чувствует во рту вкус детского питания. Как тебе такое? Хватит истерить. Прошло шесть лет. Мы не ангелы, Славя. Мы не можем спасти всех. У меня за спиной огромное кладбище. В основном бомжи, алкаши. Но есть и женщины, и дети, и много достойных людей. Иногда я не мог ничего сделать, иногда ошибался. Если бы я каждый раз так переживал уход больного, я бы повесился или спился. Лицо помощницы вожатой налилось болью, а я заметил то, что не видел до этого. Ее прическа сильно изменилась. Она выплюнула: — Что ты понимаешь? Я добиваюсь возмездия для тех, кто это устроил, добиваюсь шесть лет. И я нашла всех, кто это устроил. — Думаешь, это вернет девочку? — весь мой сарказм смыло волной сочувствия. — Ты здесь не для этого. И он не для этого, — я кивнул на ее Семена. — Для чего вообще все? Знаешь что? Забирай свой дар обратно. Мне он не пригодится. Я положил Славе руку на плечо, и меня отпустило. Она же широко раскрыла глаза, побледнела и куда-то убежала. Поворачиваюсь к ее парню: — Извини, тезка, не хотел твою девушку обидеть. Мы вроде нормально общались. — Забей, бро. Ты Мику подцепил? Я кивнул. Он хлопнул меня по спине: — Береги ее, хорошая она девчонка — твоя бурятка. — Она не бурятка, она… Он жестом остановил меня: — Никакая она не японка. Поверь мне, я был в Японии. — Не японка, но и не бурятка. Хотя подколоть насчет буузов стоит. Парень заржал: — Веселые вы ребята, идеальная пара. Мне порассказали, как ты тут всех нагнул. Жаль, мне не довелось повеселиться. Ладно, бывай, пойду репетировать. — Чел, — я окликнул тезку, — ты это, Славю сильно не суди. Она хороший человек, надежный. А та история… она кого угодно подкосит. Поддержи ее. А главное, помни, для чего мы сюда попали. Он молча кивнул и ушел на сцену. Я же дико захотел курить: вроде нет физической зависимости, но нет-нет, а срабатывает сила привычки. Мне осталось провести в этом лагере сутки, я никому не успею помочь. Ни Славе, ни остальным. Следующую неделю им жить самим, а ей самой выбираться из своего ада. Прогуливаясь, я почти дошел до выхода с поляны. То, про что говорила Лика. Проход закрывается. Через дыру ворвалась Алиса, буквально секунд через десять проехал на животе, еле успел один из нас. Семен-алтарник. Тот, кто будет играть на рояле. Я хотел подойти к рыжей, но она помогла подняться алтарнику, они о чем-то начали говорить, и я поспешил к сцене. Стоя за кулисами, немного заволновался. Я увидел в креслах людей, которых не ожидал видеть, даже будучи предупрежден. Бабушек, дедушек. Здесь они были молодые, и, если бы не старые фото, которые я рассматривал в детстве, я бы в жизни их не признал. В последнем ряду увидел мужчину. При нашей единственной встрече лицо его почти не обгорело, но его запаковывали в черный мешок. А я с тех пор ненавижу шашлыки. Интересно, к кому он? Может, к Славяне? Она была в том доме. Тогда понятна ее истерика. За кулисами я сел на стул и почти уснул. Но через пару минут подлетела любимая, вцепилась в плечо, трясет, кричит чего-то. Приоткрываю глаза. — Сёмочка, ты совсем офигел?! Через три минуты твой выход! — Погоди, но ты же там поешь. А теперь здесь? Это до чего техника дошла? — Это не техника дошла. Это я дошла с тобой, до ручки. Все, я побежала. Не попадись на глаза мне, выходящей со сцены. Я встал, помассировал лицо. Где гитара? Спрятался, дождался ухода Мику. Пора выходить. Зрители аплодируют японке. Великолепный концерт. Профессиональный пианист. Хрупкая девочка держит на плечах весь зал. Она поднимает зрителей глубоким голосом. Поклон. И вот выходит ее парень. Та Мику, которая только что ушла со сцены, не знает об этом, та, которая держит за него кулачки за кулисами, знает очень хорошо. Славяна внимательно рассматривает парня. Что в нем не так? Зачем он взял ее за плечо? Что-то неуловимо изменилось в ее образе мыслей. Как при прощании после его смены. Оказывается, они виделись в том мире. Она вытащила девочку из пожара. Он пытался вытащить с того света. И вот он берет первые аккорды. Она не знала, что док так хорошо играет. То, что она слышала, когда слушала под окном репетицию, ее не впечатлило, мягко говоря. И вот раздаются первые слова. Голос приятный, с хрипотцой, такой редко бывает у семнадцатилетних подростков. Пел он раньше тоже гораздо хуже. Девушка прислушалась к словам. «Жизнь достойно прожить, и во всем от греха удалиться, и к деяньям благим должен искренне каждый стремиться». Ну, стремиться и совершать благие деяния — это вещи очень разные. Славяна, зная, что никто не смотрит на нее, грустно улыбнулась. Но следующие слова стали пощечиной. Избитые, приписываемые Шекспиру, но вроде принадлежащие Лопе де Вега, почему-то сейчас они ударили ее в самое сердце: «Если судишь других и грехи сосчитать их берешься, со своих же начни — до чужих ты едва доберешься». Паганини на минуту отошел от рояля проведать Лену. Следующий номер опять его. Едва он обнял девушку, до его слуха донеслись слова: «В час суровой беды испытав, цену друга познаешь, цену друга познаешь, когда насовсем потеряешь». Вовка, Леха, Гриша. Он потерял их всех. Потерял навсегда. Но снова нашел. Они смотрят с того света на него, они его простили. Но слова песни затрагивают такие нотки души… Об этих переживаниях он не расскажет никому и никогда. Лена смотрит на своего ненаглядного и понимает, как все в жизни просто. Всего одно правило: «Жизнь достойно прожить, и во всем от греха удалиться, и к деяньям благим должен искренне каждый стремиться». Все проще некуда. Остается лишь заплатить за то, что уже натворила. Вернуться домой, бросить наркоту, начать новую жизнь и больше никогда… В голове всплыл разговор с отчимом, когда она рассказала, что знает угонщика. «Не всегда говори и везде разглашай все, что знаешь. Но всегда будь уверен и знай, что устами ты скажешь». Ее идиотская зависть привела к таким последствиям, которые затронули всех, всех, кого она знает. И об этом она тоже не расскажет никому и никогда. Особенно Семену. Женя долго сомневалась, идти ли ей на концерт. До сегодняшнего дня она казалась себе лишней в лагере. Люди бегают, радуются жизни. А она хочет перед смертью закончить дела. Сколько ей осталось? Плюс полтора месяца жизни, небольшой кусочек лета среди последней зимы. Кто откажется? Когда Сырой, как его звали сокурсницы промеж собой, сделал ей такое предложение, она решила, что он очень плохо стебет. Хотела дать пощечину и уже замахнулась. Но подошел Саша и перехватил ее руку. — Это не шутка, — сказал он. — Это наш проект. Потом был лагерь, счетчик ожидания смерти и отчуждение, жуткое, невыносимое сидение в библиотеке. Она не сошлась ни с кем. Жила со Славей, которой не доверяла. Слишком она хорошая для всех, эта активистка. Но, когда появился шанс спасти буку-библиотекаршу, циничный ублюдок, который начал злить Женю с самого начала своей веселостью, который раздел вожатую и превратил лагерь в балаган, тот, кого она захотела унизить и поссорить с Мику, — спас ее. Более того, он рискнул жизнью, чтобы вытащить ее с того света. Сидя на берегу Стикса, она видела все. Видела битву с Искандаром, видела терзания Врача. На берегу Стикса для нее кто-то поставил советский телевизор у непотушенного костра. Она в реальном времени наблюдала борьбу за свою никчемную жизнь. А сейчас слушала песню «Если духом ты слаб» и понимала: здесь таких нет. От заикающейся Лены до подозрительной Славяны здесь все сильные. Гвозди бы делать из этих людей. Они сильные и добрые. «Доброта — одеянье святых, и оно не ветшает». Их одеянье точно никогда не обветшает. Следующую неделю Женя будет стараться для них всех. Она станет чище и добрее, как завещает Лена со сцены. Неужели концерт подходит к концу? Выходит Мику, вечный двигатель в юбке. Сейчас на ней длинное темное платье в пол. Когда только успевает переодеться? Алтарник прикоснулся к клавишам, и полилась печальная, но при этом поднимающая дух мелодия. Мику оглядела всех грустным взглядом, взяла микрофон двумя руками и запела. Зал замер. — Бывают дни, когда опустишь руки… Глядя на сцену, Женя украдкой вытирала глаза. «В такие дни я был с собой в разлуке и никого помочь мне не просил». И она не просила. Никогда. Никого. Сперва вполголоса, потом, осмелев, в полную силу, она стала подпевать: «Я в сотый раз опять начну сначала, пока не меркнет свет, пока горит свеча». Лена только что ушла со сцены. Стоя за кулисами, она дрожала. Неужели она сделала это? Она вышла на сцену и не облажалась? Справившись с возбуждением, она прислушалась к происходящему. Мику большая молодец. Она исполнила уже несколько номеров и теперь поет заключительную песню. Невольно Лена стала подпевать. Пусть она конченая, опустившаяся наркоманка, но она тоже имеет право. Право на счастье. Право на жизнь — и поэтому: «Я в сотый раз опять начну сначала. Пока не меркнет свет, пока горит свеча». Славя думала о том, что с Семеном все кончено. Она сама потеряла свое счастье, единственного человека, готового терпеть ее характер. А знал ли он ее настоящую? Человек с дефицитом доверия, он смог открыться ей, но увидел то же предательство, что и от других. Он будто ее простил, а что если нет? Но… «Я в сотый раз опять начну сначала. Пока не меркнет свет, пока горит свеча». Шурик сидел за аппаратурой. Открыть проходы, направить потоки времени в нужную сторону, сделать все, чтобы пионеры Стикса смогли встретиться с умершими родными. Это лишь малая крупица того, что еще предстоит. Плечи сгибаются от величия замысла, от свалившейся на него ответственности. Одна ошибка — и погибнут они, другая ошибка — и погибнет весь мир. Кому много дано, с того много спросится. Так говорится в Евангелии. Большая сила дает большую ответственность. Так говорили в одном кино для детишек. Шурик сидел перед мониторами в позе анимешного персонажа, так похожего на его отца. Он непременно найдет папу, поможет маме, вытащит Олю с Виолой и превратит этот гадюшник в рай. Он будет бороться за весь мир. Пока не меркнет свет, пока горит свеча. Малика сорвала овации. Я аплодировал громче всех, успев присоединиться к зрителям. Не люблю Макаревича, какой-то он скатившийся. Дед, пытающийся привлечь к себе внимание. Но эта песня стала для меня открытием. Она дала надежду. Пока я стоял пришибленный, мне сзади закрыли глаза узкие ладошки. Я успел заметить шрам от ожога. — Виола? — решил я подразнить мелкую проказницу, чья грудь сейчас упиралась мне в спину, чье дыхание я чувствовал шеей. — Мара? — Еще одна ошибка, и я тебя укушу. — Заманчивое предложение, Шурик. Острые зубки впились мне в плечо. Я завопил и развернулся. — А я предупреждала, — рассмеялась Мику, — нас, азиаток, злить нельзя. — Ты ж моя злюка, — я прижал ее к себе. — Ты лучшая. — А я тебе говорила. Великая и ужасная Малика Хайдагарова однажды завоюет весь мир! Я наклонился к уху девушки: — Малика Персунова. Привыкай. — А чтобы я стала Персуновой, тебе нужно поговорить с моим папой. Уже через минуту к нам подошел широкий коренастый потомок Чингисхана. — Здравствуй, дочь. Вот и свиделись вновь. Мику, непривычно тихая, потупила глазки: — Да, папа. Я хочу познакомить тебя с моим женихом. Это Семен, и он доктор. Я поспешил вмешаться: — Малика преувеличивает. Всего лишь фельдшер. Работаю на скорой. Работать умею, семью обеспечить смогу. Чингисхан усмехнулся: — Малечка сама кого хочешь обеспечит. А защитить ее сможешь? — Сможет, пап, сможет. Уже защитил. Он заключил нас в объятия: — Не вижу причин отказывать. Будьте счастливы. Но если станешь обижать дочку, с того света достану. Я расхохотался: — Бать, так мы уже здесь, на том свете. А Малика сама кого хочешь обидит. Она меня уже под каблук загнала. Он шутку оценил. Похлопал меня по плечу. — Верю, Семен, верю. Зови меня Рустам. Совет вам да любовь. Подошла русоволосая стройная женщина: — Ликуська, дочка, познакомь с женихом. С моей стороны к беседе внезапно присоединились бабушки и дедушки. Мы набрали блинчиков у Клавдии Петровны, я пообещал ее подменить, вот только с родными пообщаюсь. Вечер встречи с родными превратился в помолвку. Мои бабушки с дедушками рекламировали купца, Микины родители — товар. В итоге мама Мику всхлипнула: — Она ж у нас сирота. Никого не осталось. Дед потрепал ее по плечу: — Не бойтесь, Нина Сергеевна, Семен человек приличный. А если что, мы сверху все вместе присмотрим. Но хорошее быстро кончается. Кончился и этот семейный вечер в неожиданном месте. А я так и не успел выяснить, что же делал в лагере тот человек с пожара. Но интерес исчез вместе с чужим талантом, и я просто шел с будущей женой под ручку в музыкальный клуб. Вот и кончилась смена. Последняя ночь. Встретимся мы или нет? А если встретимся? Открыв домик, Малика остановилась. — Сёмочка, я очень боюсь, что ты убежишь от меня. И там я не смогу тебя догнать. — Почему не сможешь? Я бегаю хреново, тем более там, на диете из кофе и курятины. — Курятины? — Да, там я курю как паровоз. — Тьфу на тебя. Я тебе о серьезном, а ты о курятине. Сёмочка, помоги мне признаться. Я обнял ее: — Да как я помогу? Скрутить тебя и ставить на живот утюг, пока не расскажешь? — Ладно, давай я расскажу за чашкой чая. Пока мы заходили, пока Малика накрывала на стол, я молчал. Пусть соберется с мыслями. А я сидел заинтригованный. Что же у нее за тайна такая? Наконец на столе появился заварничек, две китайские микрочашки, а девушка села возле меня. Глядя на чашки, я вдруг поднял голову: — Малика, мы же неправильно пользуем эту китайскую посуду. — Ты о чем? — она удивленно захлопала глазами. — Смотри. Они очень маленькие. И заварничек маленький. Их надо, как дошик, кидать в кипяток, чтобы они разбухли, а потом уже пить из них чай. — Сёмочка, ты можешь хоть на минуту стать серьезным? Я тебя когда-нибудь стукну! — А ты догони сперва. — Да как я тебя догоню на одной ноге?!! Я поставил чашечку на стол. В голове что-то щелкнуло. Интересно… — Малика, ты хочешь сказать, что там у тебя одна нога? — Да, — она опустила глаза и ждала моей реакции. Ей явно с большим трудом далось признание. — А ты сюда попала из двадцать восьмого декабря две тысячи восемнадцатого? — Да, но какое отношение… Я перебил: — А как ты сюда попала? — Я… я… утонула. Я заржал, вспомнив рассказ Трофея: — Так ты же пиратка! Та самая пиратка!!! Ликуська, блин!!! И этот человек упрекал меня в том, что я рискую жизнью ради других?! Чертова пиратка! Йо-хо-хо и бутылка рома!!! Она несмело улыбнулась, посмотрела непонимающе: — Да почему пиратка?! — Ну как же? Одноногая покорительница морского дна. У нас Андрюха Трофей локти себе кусал, что протез твой не смародерил. — Так ты не злишься? — А чего я должен злиться? Ты же не мой протез потеряла? Или мой? А жена-пиратка — это же круто. А глаза у тебя два? — Глаза два, а что? — Жаль, так бы могла работать аниматором. «Здравствуйте, детишки. Я пришла в этот гадюшник, чтобы промочить горло и выпустить кишки какой-нибудь сухопутной крысе», — хрипло продекламировал я. — Дурак, — Малика тоже засмеялась во весь голос, но вдруг стала серьезной. — А протез реально утонул? Я кивнул: — Утонул. На самом деле Андрюха не стал бы его трофеить. Тебе вернул бы. Он только безделушки забирает. А что? — Жаль. Он был очень дорогой. Теперь придется на коляске ездить, а я ее ненавижу. Я прикинул в уме стоимость, сложил, разделил, умножил: — Потерпи с месяцок. Я полгода назад ипотеку выплатил, а работать на пять ставок не перестал. Так что денег скопилось — куры не клюют. Будет тебе от меня свадебный подарок. — Очень романтично, — фыркнула девушка. — Милая, я прошу твоей руки, а в обмен даю тебе железную ногу. От нашего смеха в доме задрожали стекла. Ведь если жизнь хватает тебя за горло, поневоле покажешь ей язык. Последнее пробуждение в этом лагере. Всего одну ночь я спал в своей кровати. Сейчас там спит Электроник. Благодаря мне. Женя, благодаря мне, осталась одна. С ней нехорошо получилось. Остальные девочки поделились со мной талантами. Интересно, заберу ли я их с собой из лагеря? В принципе, все равно. Ни музицировать, ни писать картины у меня времени не будет. Если работаешь на ставку, нет денег. Если работаешь на две ставки, нет времени тратить деньги. Я работал временами на пять ставок. Сегодня впервые проснулся раньше Малики. Пора привыкать называть ее настоящим именем. Полюбовавшись на спящую девочку, аккуратно высвободил руку. Как там заваривают это китайское пойло? Нашел чайник, набор для китайской церемонии, заварку. Надписи все на китайском. Пофиг, закинул щепоть в заварничек, залил крутым кипятком. Можно еще сахарку кинуть ложечку, а то выходит пресное пойло. Что попил, что радио послушал. Вот, теперь в самый раз. Ставлю поднос перед нашим матрасом: — Малечка, вот уже и солнышко встало, а ты еще спишь. — Мням, — глубокомысленно изрекла пионерка и повернулась на другой бок. — Ликусечка-лапусечка, кто рано встает, тому Бог подает, — я потянул ее за ногу. — Была одна девочка, она рано проснулась и нашла на улице рояль дорогущий. Она закинула его на спину и отнесла домой. — Та девочка, которая его потеряла, встала еще раньше. Дай поспать, изверг! — Нет, та девочка, которая его потеряла, очень поздно легла. — Ты же говорил, что будить людей — это самое страшное преступление!!! — Говорил. А теперь мщу, и мстя моя страшна. Сейчас буду пяточки щекотать! — Ай, не надо!!! Я уже встаю! Сатрап!!! — Сатрапы не приносят своим жертвам чай в постель. Малика с нежностью на меня посмотрела: — Сёмочка, это так мило. Мне никогда не приносили чай. Я налил две чашки, попробовал. Красота! Сладенький, крепкий. Жаль, что зеленый. Но чего не стерпишь ради любимой. Ликуська села по-турецки на матрасе, поправила волосы, отпила и, сдерживая отвращение, проглотила. — Сёмочка, а можно ты будешь мне приносить в постель чай, который буду заваривать я? — Нельзя. Если хочешь, я буду заваривать тебе черный русский. — Сёмочка, черный русский — это алкогольный коктейль. Если я буду каждое утро начинать с алкоголя, я сопьюсь. А мать-алкоголичка — горе в семье. — Я тебе буду заваривать черный русский чифирь. Тогда, чтобы его не пить, тебе придется просыпаться раньше меня. — Ах ты хитрец! — на меня замахнулись маленьким кулачком, а я от умиления улыбнулся. — Подожди. У меня для тебя подарок, — я достал запечатанный конверт. — Здесь мои адрес и телефон. Ликуська захлопала в ладоши: — Сёмочка, это так романтично! Ты так хорошо придумал. Я сейчас, одну минутку. Малика убежала и через минуту вернулась с маленьким конвертиком в цветочек. — Вот, здесь все мои координаты. Теперь мы непременно найдем друг друга. А если нет, я буду каждый день вызывать скорую, пока ко мне не приедешь ты. Я покачал головой: — Не советую. Нам бабок с давлением хватает. Пока такую выслушаешь, где-то человек умрет. Прикинь, если я в другом районе работаю? Сколько людей не дождется помощи? — Тогда в твоих интересах найти меня до того, как я начну буянить! — Обещаю, — прошептал я и поцеловал тонкую шею. — М-м-м, кажется, мы не успеем собраться. Но мы успели и собраться, и заняться разными непотребствами. Переодеваться в свою одежду я не стал, только закинул в карман шорт конверт. На парковке нас ждал весь лагерь. Девочки должны были сесть в автобус вместе с нами, но прощаться стали на улице. Пока Малика общалась с подругами, ко мне подошли кибернетики. Шурик крепко пожал руку, усмехнулся: — Классная неделька вышла. Жаль, что уезжаешь. С тобой тут такой рассинхрон пошел. Прибавил ты мне работы, но и шансов прибавил. С Электроником мы крепко обнялись, но тут Малика и Женя закричали: — Фу-у-у!!! Я ответил: — Это не то, что вы думаете! Это крепкая мужская дружба. — Конечно, Саманточка, мы верим! — Малика умилительно сложила ладошки у щеки. — Совет вам да любовь. Ничего, я тебе это припомню, пиратка моя ненаглядная. — Сэм, спасибо тебе за Ольгу. Я ее непременно вытащу. И спасибо, что никому не рассказал, — Электроник провел пальцем по горлу. — Мы это ценим. — Обращайся. Сзади подошла Ольга, все еще в кожаном ошейнике: — Только постарайся в следующий раз придумать что-то менее экстравагантное. Иначе я точно научу тебя советскую власть любить. — Оль, ты порядок в домике навести не можешь, — я приобнял вожатую, — кого ты учить собралась? Вмешался Электроник: — Сэм, зря ты так. Мы с Олей навели идеальный порядок, как в операционной. К нам подскочила Виола: — Ну что, пионер, обнимешь старушку-медсестру? — У-и-и! Обнимашки! Прижавшись ко мне, она прошептала: — Спасибо, Сэм. Эта смена была незабываемой. И за Женьку спасибо. Я хлопнул ее по спине. Ну как по спине? По ее мягкому продолжению. И грубым голосом ответил: — Это наша работа, мисс. Тут же к нам стали подходить девочки. Первой подошли рыжие: — Спасибо за булки, — подмигнула Ульянка. — И вообще ты крутой. Но мой Семен будет круче. Только это секрет. Я уже придумала план. Алиса ее толкнула: — Малая, я же говорила, у стен есть уши. Иди, погуляй. Едва Ульянка отошла, старшая рыжуха улыбнулась: — С тобой было круто. Не держи на нас зла. Ты пошутил, мы пошутили. — Наклонилась ко мне: — А петух этот… Помнишь, он рассказывал? Это меня он хотел на гоп-стоп поставить. Бывай, лепила. Береги Мику. Лена мялась в толпе, пытаясь что-то сказать, перебарывая себя. Я подскочил к ней сам: — Ленуська, ну обними свою Саманту! Девочка несмело улыбнулась, прильнула ко мне: — Семен, спасибо тебе. Было весело. Но не надо было меня беречь. Я тоже хочу откровенный костюм, а не… пуританскую фигню. За это я тебе и выворачивала руки. Я наклонился к ее уху: — И тебе спасибо. Ты хорошо поешь. Я тоже стану чище и добрее. Подошла Славя. Улыбнулась открытой улыбкой: — Эх, Семен. Навел ты тут шороху. Но было весело. Ребята отдохнули. Я смотрел и не верил, что это маска, что я видел ее настоящую. Взял за плечо: — Славя, ты поделилась со мной жизнью и кое-каким опытом. Не знаю, что ты ищешь, кого хочешь поймать, но у меня для тебя подарок. Я попробовал вспомнить ощущение, когда передавал Жене свои силы. Может, даже без помощи Мары и Виолы получится подарить этой сломанной девушке хоть кусочек тепла и оптимизма? Случилось чудо. Я почувствовал исходящее от рук тепло, и энергия полилась из меня. В глазах начало темнеть. Похоже, перестарался. Чьи-то руки потащили меня назад. Перед глазами появилось озабоченное лицо Виолы: — Пионер, ты с ума сошел — сжигать себя? Зачем?! — Хотел, — говорю одними губами, — чтоб меньше боли… больше добра… ей надо. Прихожу в себя. Немного подташнивает, в глазах проясняется. Славя смотрит виновато, оглядывается по сторонам. — Сёмушка, ты меня совсем не понял. Я почувствовала, что ты хочешь дать. Но ты не прав. Я не такая. — Славя, у тебя свой путь. Главное, между возмездием и милосердием сделай правильный выбор. Женька еще держит меня за плечи. Скидываю ее руки, оборачиваюсь: — Не бойся, больше не буду. Поправляет очки: — Сёма, тебе принципиально сжигать себя ради других? — Чуть больше зла в моей душе, чуть меньше добра — разницы никакой, Женек. Я и так отягощен злом по самые помидоры. Библиотекарша посмотрела на меня как на идиота: — Ты кроме Стругацких вообще ничего не читал? — «Каштанку» читал. Хошь, за жопу укушу? — Дурак, ты вообще можешь быть серьезным? Я усмехнулся: — Будущая жена меня об этом постоянно спрашивает. — Семен, — Женя взяла меня за руку, — я никогда не забуду того, что ты для меня сделал. Я назову в твою честь сына. — Если дочка родится, можешь тоже в честь меня назвать, Самантой. Я разрешаю. Женя помотала головой: — Ну уж нет. Я настрадалась из-за этого. Отец назвал меня в честь сослуживца, который его спас. Я протянул: — Так у вас это семейное? Ладно, Женек, пора в автобус. Нам с Ма… с Мику домой, а вам на новый круг. Помнишь «Град обреченный»? Она покачала головой: — Опять Стругацкие? Почитай дома хотя бы «Колобка». — Там так себе урок. Трепыхайся — не трепыхайся, все равно сдохнешь. Погнал я. Уже на ступеньках четыреста десятого я вспомнил: — Лен, ты трафареты принесла? — Конечно! Я выскочил: — Ребята, извините, последний штрих. Через десять минут на боку пазика красовалась свежая белая надпись: «Это электробус». — Я в Москве такие видел. Только недавно начали появляться. Ну, бывайте, ихтиандры. И помните: the show must go on. Девочки зашли в автобус вслед за мной. Мы с Маликой уселись на задние сиденья, остальные спереди. С парковки нам помахали Виола и Ольга, на шее которой чернел кожаный ошейник. Интересно, как долго она его проносит? Уже засыпая, я подумал о страшном.