Бесконечное лето. Круги на воде

— Конверт может остаться там, — произнес я вслух. Надо мной трясется потолок нашей машины. Из кабины раздается голос Степаныча: — Ну чего, Ань? Как он? — Живой, довезем! — Да не ссыте вы, — заплетающимся языком пролепетал я, — оно только выглядит страшно. — Вот пусть в травме разбираются, как оно выглядит, — Степаныч врубил «люстру». — Ща с ветерком доедем. — Гребаный Харон, — проворчал я и вырубился. Неделя на седативах, две недели реабилитации — и здравствуй, амбулаторный больничный. Все это время у меня из головы не выходила Мику-Малика. Хоть бы какое-то свидетельство ее существования. Долбаная романтика. Можно же было продиктовать друг другу адреса. Я звонил Сычу, но он не брал трубку. Я метался по палате не в силах сидеть на месте. Приходил Степаныч, принес сигарет и свежей одежды. Пару раз заглядывали родители. Мама просила меня уволиться, но я неожиданно для себя усмехнулся и сказал: — The show must go on, мама. — Чего? — Шоу должно продолжаться, — перевел отец. — Сынок, ты знаешь, от чего умер этот любитель шоу? — Знаю, пап. Ты еще в детстве рассказывал. Он любил, его любили. От того и помер. Там, где мы сидели, в фойе отделения, я увидел старое пианино, сел за него и внезапно даже для себя начал наигрывать эту мелодию. Иногда промахивался, не хватало мелкой моторики. Но я играл! А значит, все, что было в лагере, правда! И шоу должно продолжаться! — Сынок, — мама в изумлении смотрела, как я управляюсь с инструментом, — ты же всегда считал, что минор — это сорт макарон, а мажор — это тот, кого ты вытаскиваешь из «феррари». — Из «бентли», мама. Последнего мажора я вытаскивал из «бентли». Кстати, скоро познакомлю вас с невестой. Отец крякнул, а мать прижала ладошку ко рту. Я продолжил: — Правда, она плохо понимает по-русски. Зато обожает суши с бараниной. У них в Камбодже это национальное блюдо. Делаются как обычные суши, но сверху вместо сырой рыбы кладется кусок жареной баранины. Малика очнулась в больнице. Небольшие обморожения, воспаление легких и потерянный протез — вот цена спасенного ею алкаша. Ужас, когда она начала уходить на дно, но выталкивала тяжелое тело на лед… Его она вытолкала, хотела выбираться сама, однако подвел протез. Он отстегнулся в самый неподходящий момент, и она пошла ко дну. Впрочем, это не самое страшное воспоминание в ее жизни. Девять лет назад на работе у отца она познакомилась с обходительным улыбчивым парнем. Он приходил от какого-то городского или районного депутата, приносил документы, обсуждал какие-то вопросы. Отец давно завязал с криминалом, и она не ожидала, что к нему могут ходить упыри. Мама к тому времени умерла, и молоденькой наивной девочке некому было подсказать, как выбирать мужа. Она верила в любовь с первого взгляда, принца на белом коне и в то, что Искандар окажется похожим на ее отца. Любящим и заботливым. Свадьбу сыграли роскошную. Как положено, Искандар принес хороший калым. Он, как и она, был метисом, хоть и другой нации, но традиции чтил. Отец помог молодой семье с открытием бизнеса. Искандар продолжил выполнять для депутата кое-какие поручения, попутно управлял магазином. Он был деятельный, шустрый. Все успевал. Ад начинался постепенно. Через два месяца после свадьбы Искандар отвесил ей первую пощечину. Слезы брызнули из глаз не от боли, а от обиды. Полночи муж извинялся, объяснял, что он не хотел, но и она не должна его бесить, должна понять. Она поняла. А потом еще и еще. Потом ей приходилось понимать каждый день. Понимать, как надо встречать мужа, что не надо задавать ему глупых вопросов, что жена должна молчать; понимать, как замазывать синяки. Страшное случилось осенью две тысячи десятого. Она без спроса пошла на концерт. Проходил конкурс юных пианистов. Выступал Семен Чистяков. Танцы Малике пришлось забросить полгода назад потому, что не должна приличная женщина сиськами трясти. Но музыку у нее не отнять. Она пошла с одной из немногих оставшихся подруг по музыкалке. Это было великолепное выступление. Паренек младше ее вытворял с инструментом такие вещи, что мурашки бежали по коже. Домой она пришла счастливая. Плевать, что муж снова изобьет. Плевать на все. Сегодня у нее бабочки в животе. Сегодня хочется жить, петь и танцевать. А может, сбежать? В голову закралась крамольная мысль. Как сбежать? Ведь она нужна Искандару. Он ее бьет, но бьет за дело. Он любит свою Малечку, а она его подводит. Это она плохая жена. Все же надо бежать. Она уже перестала себя узнавать. Ее ли это мысли? Позвонить папе? Не берет трубку. Ближе к вечеру отец перезвонил. — Пап, я домой хочу. Забери меня. — Лика, солнце мое, что случилось? Все же он тебя обижает? Она выдавила из себя: — Да. Отец помолчал и ответил: — Буду через пару часов. Они с Искандаром жили за городом, на даче. При всем желании отец не смог бы приехать раньше. Напевая про себя, Малика стала собирать чемоданы. Вещей накопилось немного. Зачем ей красивые вещи, если она не так часто выходит из дома? Она и сама не стремилась себя баловать. Стала тенью мужа. У нее начнется другая жизнь. Она больше не поверит ни единому слову этого садиста. Скрипнула входная дверь. Сердце ухнуло в пятки. Ничего, скоро приедет папа. Осталось потерпеть час, не больше. — Куда намылилась, сука? К своему любовнику? Она выронила блузку. — Искандар, миленький, не надо, пожалуйста… Он молча намотал ее волосы на кулак и поволок во двор. — Я тебя, суку, научу послушанию. Думаешь, сбежишь, тварь? Она кричала от боли, захлебывалась слезами. Равнодушный ко всему коттеджный поселок отвечал молчанием. Жестоко избив, Искандар оставил ее скулить от боли, свернувшись калачиком. Он зашел в сарай и вышел с топором. — Нет, сука, ты никуда не уйдешь! Удар — и нога отделяется от тела. Малика теряет сознание. Жизнь кончилась. Больше не будет танцев, не будет музыки. Больше не будет ничего. Она опоздала сбежать. Очнулась она на руках у отца. Перед побегом Искандар перемотал обрубок ремнем и написал кровью на тротуарной плитке: «Жди». По ее просьбе отец купил пианино. Она просила инструмент, пропитанный музыкой, и он взял с рук. Сказал, что купил у хорошего музыканта. — Почему он отдал инструмент? Отец горько усмехнулся: — По той же причине, по которой ты не будешь танцевать. Ему переломали пальцы. Малика с трепетом садилась за инструмент. Она оплакивала свою жизнь и его судьбу. Постепенно она научилась жить, научилась выбираться на коляске из квартиры. Лифт — величайшее изобретение человечества. Она поступила в консерваторию. Тогда не было инклюзивных программ. Приходилось учиться на заочном. Студенческая веселая жизнь прошла мимо нее. Через два года пришла новая беда. Она сдала зимнюю сессию, она лучшая мультиинструменталистка курса. Выехав из лифта, удивилась: дверь открыта. Сердце ухнуло вниз. Папа?!! Заезжает в квартиру, и ее тут же хватают за волосы, а горло холодит острый металл. — Давай, сучка, покатаемся. Ее вкатывают в кабинет отца. Она не видит, кто стоит сзади, однако в кабинете три человека в масках. Такие менты надевают на маски-шоу. — Ликуся?! — кричит отец, но его затыкают ударом в челюсть. — Повторяю вопрос. Монгол, откуда у тебя компромат на Черняка? Как видишь, твоя дочурка с нами и тоже может принять участие. Пускач, ты любишь инвалидок? — Какая разница, сколько ног у женщины? Главное, чтоб рот был рабочий. — Детка, у тебя рабочий рот? — ласково спросил неизвестный, который до сих пор держал нож у ее горла. Малика гордо вскинула голову. — Монгол, не глупи. Те малолетки явно показали, что им звонил ты. Ты прислал одному из них компромат. Ты хотел избавиться от исполнителя и закачал на компьютер компромат уже на него. Тебе лучше все рассказать. — Идиоты! — зарычал отец. — Мало ли кто мог представиться Монголом? — Но только ты имеешь бизнес с Черняком. Что тебе сделал батя? Малику грубо выдернули из коляски, за руки подтащили к окну. Она повисла на руке мучителя, глядя на разверзшуюся под ней пустоту. Пожалуйста, Боже, прекрати мучения! Пусть они уйдут, пусть не трогают папу. Пусть убьют ее, только не папу. Пожалуйста. Выстрел. Сильная рука втаскивает ее обратно, кидает на пол. — Сдох, падла. Не, мужики, вы сами видели, этот мудак с ножом бросился. — Может, хоть шлюху оприходуем? Малика зашептала: — Ублюдки, скоты. Я убью вашего Черняка. Я сама отдамся тому, кто его убьет! Я сделаю все что угодно для того, кто убьет эту падаль. Человек в маске приподнял ее за волосы и прошептал в ухо: — Ты сказала. — Пнул в живот, перешагнул. — Идемте, мужики, она нас не опознает. Потом была милиция, труповозка, похороны. Были советы продать бизнес. Была сотрудница органов с цепким взглядом голубых глаз. Она спрашивала об одном и том же. Чем Монгол помешал Черняку? Она говорила, что Малика очень сильная и мужественная, а потом возвращалась к вопросу. Она говорила: «Ты нормальная девка, зачем тебе это?» И снова: чем Монгол помешал Черняку? — Пошла вон из моего дома, — процедила Малика Рустамовна. — Я хочу вам помочь, — ласково проговорила девушка с ледяными глазами. — Он не Монгол. Он Хайдагаров Рустам Саламат-уулу. Имейте уважение к покойному. Из новостей она узнала о жестокой расправе с семьей Черняка. Кадры горящего дома, бегающие пожарные. Она жестоко выплюнула: — Собаке — собачья смерть. Через несколько дней позвонили из полиции. Просили уточнить показания на бывшего мужа. Его задержали за нападение на парочку. Потом ее просили опознать труп какого-то упыря. Все нападавшие на ее квартиру были в масках, поэтому она не смогла ничем помочь следствию. Вроде через какое-то время посадили исполнителей, а заказчик сгорел в пожаре с перерезанным горлом. Шесть лет она жила на доход с ценных бумаг. Друг отца помог продать бизнес и грамотно вложиться. А она поклялась, что перестанет быть беспомощной, встанет на протез, будет бегать и научится драться. Она сдержала все клятвы. А чтобы не сойти с ума, преподавала музыку на дому. В основном детишкам, но иногда уроки брали взрослые. Все прошло. Лишь безмерное одиночество и отсутствие юбок в гардеробе. Каждый вечер она выходила на прогулку, мечтала о том, как хорошо было бы пройтись по набережной с парнем. Разве не заслужила она счастья? Разве не выстрадала? Но небеса были глухи к ней. Во время последней прогулки она увидела, как два упыря толкают пьяного типа в реку. Драться Малика научилась и не боялась уже никого. Не раздумывая, побежала, нырнула и, вытащив человека, попала в лагерь, где ее полюбил Семен. Я вышел из больницы и с наслаждением закурил. Мимо меня прошел мужчина в дорогом пальто и стильных очках. Он достал распечатанное объявление и наклеил на столб. Подмигнув мне, отправился дальше. Чем-то напоминает Шурика. Из интереса иду к объявлению: «Великая и прекрасная Мику Хатсуне проводит уроки музыки для всех желающих. Лучшая мультиинструменталистка в мире. Телефон…» Кажется, помощь Сыча не понадобится. Я усмехнулся. Шоу должно продолжаться! Сердце Малики сжималось от тоски. Ну почему они такие дураки? Неужели нельзя было просто сказать друг другу свои телефоны? Семен — самый странный человек в мире. Он смеялся над страшным Искандаром, спас Ольгу (думал, Малика не узнает) и выгораживал ее. Он спас даже того, кто хотел его убить. Только буркнул про какую-то деонтологию. Он решал проблемы с циничной усмешкой и с такой же усмешкой создавал новые. Он чем-то поделился со Славей, доброй, отзывчивой девочкой. Он самый заботливый, самый лучший. А еще их благословил папа. О том, что приключения в лагере не глюк, Малике напоминает застарелый шрам на ладони. Шрам, которого не было раньше. — Малика Рустамовна, — сказал перед выпиской улыбчивый врач, — постарайтесь больше не нырять зимой в Неву. — Что поделать? Как говорил один мой знакомый, деонтология для меня не пустой звук. Не подскажете, что это такое? Доктор рассмеялся: — Похоже, ваш знакомый — врач. Деонтология — это морально-этические принципы медицинского работника. Но вы не врач, и вам необязательно всех спасать. Если не секрет, кем трудится ваш друг? Малика улыбнулась: — Он самый добрый из отягощенных злом. Фельдшер на скорой помощи. — Передавайте привет. Едва она заехала в квартиру, раздался звонок: — Мику Хатсуне? Я очень хочу научиться играть на пианине и на гитаре. Вы сможете мне помочь? Можно я подъеду прямо сейчас? Почему бы и нет? Оставаться даже в такой светлой квартире одной слишком тоскливо, особенно после шумного лагеря и тихой больницы. — Приезжайте, записывайте адрес. Она осмотрелась. Жаль, что придется преподавать в коляске, но ничего не поделаешь. Протез у нее был один. Меньше чем через полчаса раздался звонок в дверь. Она открыла и… — Привет, пиратка. Еле нашел тебя. Где мои эчпочмаки? Эй, ты чего плачешь? Я тебе цветов принес. Или ты не рада? — Сёмочка, — пытается прижаться к нему, но мешает чертова коляска, — как я рада! Он поднимает ее на руки, прижимает к себе: — Ну вот и славно. Сейчас я позвоню… Алло, мам. Готовь обед. Я везу невесту знакомиться. Малика засуетилась. Какое знакомство, о чем он? Она же не готова. — Сёмочка, ты с ума сошел? — Давай, собирайся. The show must go on, baby! Родители Семена оказались очень интеллигентными улыбчивыми людьми. Они не испугались коляски, даже бровью не повели. Больше всего Малика ненавидит сочувствующие взгляды. Мама засуетилась, помогла снять пальто. — Малика, проходите на кухню. Семен рассказал мне о ваших кулинарных предпочтениях. На этих словах девушка насторожилась. — Я едва успела, но справилась. Семен иногда такой внезапный. Присаживайтесь… Ах да. Подъезжайте к столу. Все как у вас в Камбодже. Суши с бараниной. Тем временем Семен, сдерживая смех, начал пятиться в комнату. — Семен!!! — закричала Малика. — Я тебя убью!!! — Семен!!!! — закричала мама. — А ну выходи, я тебя убивать буду!!! — Не надо меня убивать, — раздалось из-за двери. — Видите, у вас уже есть общая цель — убить меня. А общая цель сближает. Малика почувствовала себя наконец-то дома и расхохоталась: — С ним шоу будет продолжаться всегда!