Бесконечное лето. Круги на воде

Я был нужен Галке, но она отгородилась ото всех, даже от меня. Я пробовал достучаться. Лишь однажды она обняла меня и взяла обещание простить того, кто сломал ей жизнь. Даже если будет очень тяжело. Тогда она была под дозой, а я, старший брат, ничего не понял. Думал, что она восстанавливается, ей становится легче. Но выполнить обещание не смог. В очередном рейсе меня застала телеграмма: «Папу убили. Возвращайся». Пусть уже мертвого, я его не простил. Быть сыном богатого человека проблемно, даже если ты отрекся от отца, даже если не хочешь иметь дел с его финансовой империей. Хотя какая там империя? Средней руки бандит, выбившийся в люди. Он исключил из завещания Галку и мать. В связи со смертью остальных наследников все состояние доставалось мне. Я по-прежнему не хотел прикасаться к грязным деньгам. В наследство вступил исключительно для того, чтобы они не достались другим бандитам. Но до наследства были допросы. Белобрысая девушка с ледяными глазами смотрела на меня с нескрываемым презрением. Она спрашивала про какого-то Монгола, про компромат, про то, кому я заказал убийство отца. Она ходила по кругу, время от времени говорила, что я нормальный парень, спрашивала, зачем закрываюсь, и начинала заново. Она спрашивала, знаю ли я Искандара Милиева. Я говорил, что он работал на моего отца, но лично с ним не знаком. Я помнил, что этот мутный тип, по кличке Пускач, курировал угоны и автосервисы, занимался у отца щекотливыми вопросами. Но ей незачем было знать обо всем. Она спрашивала, как вышло, что я остался единственным наследником. У меня погибла маленькая сестренка. Я не знал о ее существовании. Белобрысая стерва не дала мне осознать горе. Она спросила, зачем я убил отца. В итоге меня наградили подпиской, и на какое-то время моря накрылись. Просыпаюсь в шесть утра по будильнику. Конечно, Славя из будущего обещала нам не мешать, но лучше перебдеть. Бегу к заветному домику. Осторожно захожу. Еще спит. На соседней кровати во сне шевелит губами Женя. Выхожу на улицу. Покурить перед пробежкой? Ни к чему. Сажусь на землю, опираюсь на стенку домика, глаза закрываются. Отвык я от ранних подъемов. — Сёмушка, тебе удобно? — меня будит ласковый голос. — Мне кажется, в кровати лучше спать. Протираю лицо: — Славя, я хотел пригласить тебя на пробежку. Она уже в спортивной форме, бодрая, свежая. Улыбается, словно светлое солнышко: — Тогда догоняй! Мы бежим через весь лагерь. Вязкая спросонья кровь наконец разгоняется по венам. Врачи говорят, сразу после пробуждения бегать вредно. Но у меня организм молодой, крепкий. Пытаюсь удержать дыхание, но мой ангел взял слишком хороший старт. Наворачиваем круги по стадиону, бежим к озеру. Скидываю одежду, с брызгами залетаю в воду. Славя прыгает с моста, уходит под воду. Я кручу головой в поисках девушки, но все равно она всплывает неожиданно у меня за спиной и прижимается ко мне холодной мокрой грудью. — Не ожидал? Поворачиваю голову: — Славя, а как ты будешь волосы сушить? Я еще вчера должен был подумать. — С мокрыми пойду. На солнышке они сами высохнут. Отвыкла я с косами ходить, не подумала. Думаю, как можно отвыкнуть ходить с косами, если они растут годами? Можно отвыкнуть ходить без кос, а когда их потеряешь, испытывать дискомфорт. Но точно не наоборот. Потом вспоминаю, что сейчас у меня лицо молодого Галкина, а не отмороженного бандита, как в жизни. Короткий период грызни с волками по обе стороны закона наложил свой отпечаток. На линейке нам рассказывают о том, что сегодня пройдут традиционные танцы, и отправляют на утреннюю уборку. — Славяна, а вас я попрошу остаться, — говорит ехидная вожатая, когда все расходятся. Девушка грустно и виновато смотрит на меня, но покорно ждет распоряжений диктатора в юбке. Шепчу ей, что пока схожу за инвентарем. К счастью, в этом лагере много зелени и мало пыли. В любом случае уборка пройдет достаточно быстро. Когда возвращаюсь, вожатой уже нет, а Славяна стоит грустная. — Сёмушка, похоже, я не попадаю на танцы. Мне нужно разобрать сегодня склад, причем полностью. Даю ей метлу: — Не тебе, а нам. Вдвоем мы справимся в два раза быстрее. До обеда разберем, ты пойдешь прихорашиваться, а я с Шуриком обкашляю пару вопросиков. Славя улыбнулась: — То есть тебе прихорашиваться не надо? — Конечно, я и так красивый. Поэтому мне нельзя в тюрьму попадать, — я выпучил глаза и изобразил пропеллер. — Тебе точно никогда не диагностируют заниженную самооценку. Давай убираться, Ален Делон. Вместе дело спорилось быстро, и уже через десять минут мы убирали метлы на склад и принимали инструмент у других ребят. Проводив Шурика взглядом, я спросил: — Славушка, не напомнишь, какие очки у Шурика? — Обычные, не знаю. В серебристой оправе. — А оправа какой формы? — я наконец-то нашел отличие, но нужно проверить. — Прямоугольная, а что? — Если ты посмотришь на Шурика и вспомнишь Гарри Поттера, то это кто угодно, только не наш Шурик. — А почему ты думаешь, что я — это я? — Тебе я верю. Если ты, даже из будущего, сказала, что не будешь мешать, значит, не будешь. Девушка покраснела и отвела глаза. — Спасибо, Сём. Но ты не боишься разочароваться? — Не боюсь. Просто если верить нельзя будет тебе, твоим чувствам, значит, верить нельзя никому и ничему. А в таком мире жить я не хочу. Во время завтрака в столовой я обратил внимание на очки Шурика. Прямоугольные. Славя права. Вчера, в казино, готов спорить, очки у него были круглые. Недаром я сравнил его с Поттером. После завтрака мы вернулись на склад. Работы на самом деле оказалось не так много. Но хрупкой девушке тяжело ворочать тюки с простынями. За час мы перебрали и разложили белье по комплектам, через два уже заканчивали уборку. Славя села на стеллаж отдохнуть, я растянулся рядом. — Сёмушка, расскажи о себе. Я закрыл глаза. — В моей жизни нет ничего интересного. Под кайфом родился, под кайфом крестился, под кайфом пошел воровать. — Сёмушка, я о серьезном. А ты песенки блатные поешь. — А что рассказать? — Например, о чем ты мечтал в детстве? — Не помню. У меня все было предопределено. Даже место в вузе было еще задолго до школьных экзаменов. Но я не захотел идти проторенной дорогой, я свалил из дома и поступил в ПТУ. Вы называете меня мажором, но я бродяга. — Если ты любишь путешествовать, ты мог остаться дома и поступить в высшее мореходное. — Если бы я остался дома, я стал бы высококлассным юристом и подписывал договора, — про себя добавил: «кровью». Но выносить сор из избы я не хочу. — Семен, но ведь статус очень важен в жизни. Я поднялся. Столкнулся со строгими глазами своего ангела, усмехнулся. — В жизни есть лишь несколько иерархий. Иерархия карьеры, семьи, социализации, сексуальности. Выбирай любую. — А что выбрал ты? — Иерархию саморазрушения. Когда-то я зарабатывал деньги, чтобы жить. Жизни больше нет, но я продолжаю зарабатывать. — А как же Маша? — спросила Славя. — Разве она не была для тебя жизнью? — Нет, она была иллюзией жизни. Ну, да что мы обо мне? Расскажи ты о себе. О чем мечтала в детстве, удалось ли достичь желаемого? — Я всегда мечтала помогать людям. Хотела стать врачом, но подкачала биология. Я стала помогать другим способом, — она горько усмехнулась. — Но там оказалось все не так однозначно. Тем не менее я стала лучшей, меня ценило начальство, не так давно я заняла руководящую должность. Но с определенного момента я перестала помогать людям. Она замолчала, я взял ее за руку. Мне почему-то вспомнилась песенка Вертинского: «Пей, моя девочка, пей, моя милая, это плохое вино. Оба мы нищие, оба унылые — счастия нам не дано». Задумавшись, я пробормотал вслух: — «Вот отчего мои песни печальные, вот отчего мы вдвоем». — Отчего? — грустно спросил мой милый ангел. — Оттого что нас обоих изумляет звездное небо над нами и моральный закон внутри нас. Не смотри так. Пока нормальные дети учились жизни по загадкам про два стула, моим наставником был томик Канта. — Ты думаешь, загадки про два стула — это нормально? — она снова строго посмотрела на меня, не понимая, шучу я или всерьез. — Как минимум они больше помогают в жизни, и в них больше мудрости, чем во всей мировой философии. — Какой же моральный урок ты извлек из загадки про два стула? — Что если приходится выбирать из двух зол, необходимо пожертвовать собой. Славь, мы куда-то не туда зашли в нашей беседе. Может, пойдем развеемся? Я слышал, у вас по средам проходит волейбольный матч. Я бы поиграл. Девушка с готовностью подскочила, лишь бы развеять мрак, сгустившийся вокруг нас. Она взяла меня за руку, и мы убежали, едва не забыв закрыть за собой дверь. На стадионе к нам подбежала Мику. В первую очередь я обратил внимание на ее руку. Ожог на месте. Это наша японка, не пришелец. — Семочка, Славя, вы где ходите? Нам не хватает людей. Мы хотели сыграть, но в одной команде выходит две девочки и мальчик, а в другой три девочки. Это непорядок. Очень хорошо, что вы пришли вместе. Семочка, ты за какую команду будешь играть? — А какие есть? — Активисты и ленивцы, — ответила подошедшая Алиса. — Странные названия. Давайте лучше переименуем. Смотрите. Активисты — это те, кто сотрудничает с администрацией, значит, будет «Динамо». А ленивцы обычно становятся бомжами. Стало быть, «Зенит». Кто за? Первой руку подняла Славя. Следом Алиса с криком: — Надерем ментам задницы! — подняла сразу две руки. Женя сняла очки и положила на лавочку. — Я как раз читаю хорошую книжку, так что не против сыграть за милицию. — Уже шесть лет как полиция, — поправил я ее, — так что играть будешь за полицаев. Остальные, включая Шурика, воздержались. Чтобы не было споров, я отправился в команду бомжей, на что Алиса ехидно заметила: — Мажор играет за бомжей. Очень мило. Я развел руками: — А мажорам за ментов по понятиям играть моветон. Мику вставила свои пять копеек: — Семочка, на тюремном сленге «моветон» произносится как «западло». Матч шел относительно ровно. Минут через двадцать подошли остальные обитатели лагеря — Ольга под ручку с Электроником и Виола. Когда забивали мы, они кричали: «Оле-оле-оле! «Зенит» — чемпион!» Или «Вали актив!» Когда забивали наши противники, в ход шли кричалки про «Динамо» и крики «Мочи бомжей!». Когда просигналил горн, бомжи вели с опережением в одно очко, но Славя поднапряглась, и я пропустил мяч. Ольга свистнула в свисток. — Конец игры! Победила дружба! — Судью без мыла! — закричала Ульянка. Я ее одернул: — Малая, в твоем возрасте правильно кричать: «Судью НА мыло». Ничуть не смутившись, она усмехнулась: — А я как сказала? И убежала. После обеда мне с трудом удалось застать Шурика дома. — Сань, есть разговор. В лагере завелись клоны. В том числе твой. Шура снял прямоугольные очки, нервно протер их, снова нацепил. — Поможешь с установкой оборудования для концерта? От Эла толку ноль. Он сейчас с Ольгой зависает. Заодно все обсудим. Я покачал головой: — Сперва ответь на один вопрос. Эти очки у тебя единственные? — Да, здесь, в лагере, единственные. — Ты носишь только прямоугольные очки? Шурик усмехнулся: — Да, в круглых я на ушлепка похож. То ли Гарри Поттер, то ли людоед из «Города грехов». — Тогда все в порядке. Идем. Пока мы шли к кружку кибернетиков, я успел рассказать о событиях вчерашнего дня и письме Слави. — Смотри, — сказал очкарик после долгого молчания, — я тебе немного расскажу об истории этого места. Ольга, Виола, даже мама знают далеко не все. — Твоя мама — забавная кошкодевочка? — Да, не перебивай. Почему она приходит к вам в образе неко, я тоже расскажу. Потом будем думать. В общем, сначала появился Стикс и мама. Ее задачей было собирать психоматрицы умерших людей. Мы называем это душами, а для создателей системы это всего лишь психоматрица. Эти ублюдки создали Стикс на пограничье миров, между миром живых и миром мертвых. Мама использовалась вслепую. Она считала, что помогает людям справиться с горем умирания. Души распределялись по кластерам, и кластеры замораживались. Брали не всех подряд, а тех, кто подходил по характеристикам. Виола и Ольга стали помощницами Мары. Им система спускала что-то вроде списков. Они приходили к умершим и задавали один и тот же вопрос… — «Ты пойдешь со мной?» — понял я. Шурик кивнул: — Да, именно его. Все шло по замыслу системы, пока сюда не попал мой отец. — Генда? — я вспомнил очевидное сходство памятника с Шуриком и разговор с Ольгой. — Да, ты снова прав. Генда и Мара полюбили друг друга. И зачали меня. Я мутант, не предусмотренный системой. Когда меня зачали, Мара была программой, ботом с сознанием, предназначенным для сбора психоматериала. Потом она должна была стать героиней одной новеллы. А заодно следить за временем. Однажды между своим счастьем и долгом она выбрала долг. Так мама стала человеком. А я, зачатый цифрой и рожденный человеком, стал своеобразным мутантом. Я идеально чувствовал систему, должен был стать кардиналом этой игры, в которой мы находимся и которую пытаемся разрушить. Но так как я был не совсем частью системы, она выдавила меня на Землю. Таким образом, мы можем сделать вывод, что система, а следовательно, ее создатели, могут не только собирать души умерших, но и воздействовать на мир живых. Чтобы ты понял, объясню. Систему создали либо в нашем будущем, либо в мире, очень похожем на наш, но ушедшем вперед. Теперь представь, спецслужбы будущего заинтересуются Стиксом, тем, как игроделы создают таких реалистичных ботов, а потом увидят лазейку в наш мир. Представляешь, что с нами будет? Попаданцы с послезнанием, для которых мы всего лишь биологический и психологический материал. Это я не говорю о том, что зачат был в шестнадцатом году, а детство мое началось в девяносто седьмом. Но я отвлекся. На Земле меня воспитывали приемные родители, а засыпая, я оказывался здесь. Играл с гидрами, резвился с Шариком и слушал рассказы мамы про папу. Здесь время течет не просто иначе. Оно может идти как захочешь. Или стоять. Оно независимо от наших дат. Мара, Виола, Ольга, а с недавних времен Ульяна шастают по всему столетию от 1918-го до 2018-го. Они собирают людей по спискам, которые дает система. Вернее, собирали до недавнего времени. Таков наш мир Стикса. Всего лишь хранилище психоматриц и крупная игровая площадка для ретро-игр, чтобы люди из будущего могли наслаждаться тем, что неписи наконец-то стали как люди. — Хорошо, я понял. Здесь планируется запуск игры. — Пока Шурик рассказывал, мы принесли колонки на площадь Генды, и теперь подсоединяли все это к другой аппаратуре. — Но что это за игра с кучей красивых девушек и каким-то количеством Семенов? — Семен должен был быть один. Мне удалось изменить код игры, чтобы несколько человек могли забрать своих девушек и сломать игру. Это была серьезная операция, Семен. В ней задействована даже Контора. Начнем с того, что все девушки должны быть мертвы, но нам с проводницами удалось путем создания случайных событий сохранить им жизнь. Второй момент. Девушки должны были еще там, на Земле, встретить парней с именем Семен, но из-за глупого злого поступка одной из них не встретили. Эти Семены — вы. Вы тоже должны были погибнуть двадцать восьмого декабря, но вас спасли. Если каждый из вас сможет сделать то, что необходимо, игра полетит, души станут свободны, а мы сможем закрыть канал связи с тем миром. Более того, я надеюсь понять, как я оказался в мире живых, и вытащить через этот канал всех проводниц смерти. Они заслужили второй шанс, поверь мне. Но раз у нас появились гости из будущего, где игра существует, значит, кто-то из нас пятерых ошибся. — Пятерых? — Да, либо я, либо один из вас, Семенов. Могли ошибиться девушки. Не знаю. Слишком много переменных. Но есть один хороший момент. Если здесь гости из будущего, возможно в нашей неделе точка бифуркации, возможно без вмешательства гостей у нас все получилось бы. А значит, можно сделать вывод, что ошибка допущена на этой неделе. Или будет допущена. Семен, что тебе говорили клоны? — Им для чего-то понадобилось, чтобы я сначала перестал общаться со Славей, потом убил ее. Слушай, Сань, расскажи про игру. Почему создатели так хотят запихать сюда живых людей? И почему, если я правильно понял, именно наша игра является пилотной? Шурик отряхнул руки, осмотрелся. Мы успели настроить аппаратуру, и нам осталось лишь развесить гирлянды. — Для них это очень древняя игра, визуальная новелла про странный пионерский лагерь. Туда попадает неудачник, которого приглашает кошкодевочка. Он приезжает на мифическом четыреста десятом автобусе. А дальше начинается интересное. Куча девушек, можно с любой построить отношения. В отличие от большинства эроге, здесь ты можешь с каждой новой игрой продолжить сюжет, так как тебе один пионер рассказывает, что ты в этом лагере провел уже сотни циклов и все свои концовки, и хорошие, и плохие, ты пережил именно в этой реальности. Ты не загружал новую игру, а просто снова приезжал на автобусе. К такому резиновому сюжету можно написать любой мод, любой фанфик потому, что за тысячу циклов здесь могло случиться что угодно. Например, тот пионер, который тебя вводит в курс дела, — это ты, только переживший кучу циклов и научившийся перемещаться между неделями. Для них это древняя игра, которую решили переиздать на виртуальной платформе «Стикс» в качестве пилотной, у нас она появилась года три назад как 2D-новелла. У меня что-то щелкнуло в мозгу. Если бы я не был зациклен на своих мыслях, я бы обратил на это внимание сразу. — Именно поэтому все девушки с цветными волосами? Шурик кивнул: — У Лены волосы в реальности темно-русые, у Мику — черные. Виола тоже темноволосая, и при жизни у нее не было гетерохромии. Ульяна и Алиса рыжие. Тут системе не пришлось ничего адаптировать. У мамы изначально не было кошачьих ушей. С ней система обходится очень жестоко. Если мы проиграем, она станет слабоумной кошкодевочкой, которая будет удобрять грибы сахаром. Система уже ее насилует. К вам она приходит не в своем обычном виде, а в ублюдочном образе. Я закурил. Глядя на тлеющий уголек, пытался сопоставить факты. — Сань, мне Мику обмолвилась, что в субботу проходит родительский концерт. Вечером она намекнула, что зрителями будут наши усопшие родственники. Это те, кого затянула система? — Нет, Семен. Это те, которые реально на том свете. На эту операцию дала добро не только Контора. Там, — он показал на небо, — тоже недовольны вмешательством в ход посмертия. Но так как это дерьмо сотворили люди, то и разгребать тоже нам. В качестве поддержки они дали нам возможность встретиться с родными. А лагерь уже адаптировал это дело под один мод, где в субботу проходили концерты для родных. Я затянулся сильнее обычного и закашлялся. — Погоди, ты хочешь сказать, что вся эта хрень существует? Шурик молча кивнул. У меня в голове с трудом укладывалось, что есть не только категорический императив Канта, но и иное измерение — измерение, где каждый ответит по делам его. А кому-то, если мы не сломаем этот мир, придется ответить ни за что. Не верю я, что Мику заслужила вечность мук и страданий. Или Лена, или Алиса. Тем более Славя. Мой милый ангел. Вспоминаю ее слова о том, что у нас всего неделя. Она, та, кто целовал меня вчера утром, знала, что ее ждет. Она уже прошла через это. Но система ее не сломала. Я отбросил переживания. Пока есть возможность, надо узнать больше об этом мире, надо искать лазейку. Сдаваться нельзя. Надо, надо, надо… Это проклятие почище любого другого. Через «надо» Мара стала человеком. Но получила страдание. — Сань, а чем Контору заинтересовал ваш лагерь? — Не лагерь. Я, как классический попаданец, подкупил их послезнанием. И страхом того, что придут другие попаданцы, которые уничтожат нас и устроят такой ад и Израиль, что живые позавидуют мертвым. А они устроят. В Конторе решили помогать мне ресурсами, помочь внедриться в лагерь, но не применять послезнание в глобальной политике до последней битвы и закрытия канала, иначе создатели «Стикса» поймут, что есть утечки. Окурок обжег мне пальцы. Отбросив его в сторону, я решительно встал. — Ладно, принцип мироустройства я примерно понял. Как забороть эту квантовую хрень? Шурик усмехнулся: — А вот здесь послезнание тебе помешает. Мне пришла в голову мысль, разрушающая всю его стройную концепцию: — Сань, хрень выходит. Я играл в морях в разные эроге. Там все строится вокруг любовных отношений. В них не нападают бандиты, демоны, клоны. Откуда они взялись в нашем лагере? Это же чужеродный элемент. Шурик серьезно кивнул: — Правильно мыслишь. Когда было первое нападение, я дико пересрал. Думал, что облажался по полной. Но система умеет давать симметричные ответы. Сперва она подтянула недобитых бандитов из нашего мира, потом визуализировала демонов, которые преследовали Лену и алтарника. Кстати, если ты еще не понял, все ваши жизни превратились в ад из-за Лены. Система подтолкнула ее к небольшой подлости и… Это как бросить в озеро камушек. Он давно утонул, а круги еще расходятся по воде. И вы все связаны между собой именно через Лену. Не имеют отношения к ней только местные, мы с Электроником и Женя. Серега прихватил сюда Женю, чтобы спасти от смерти, а я не сразу понял, что она идеально вписывается в роль библиотекарши из новеллы. Зато я взял соседку Клавдию Петровну. Ее в новелле не было, и она после всех событий спокойно уедет домой писать рапорт в Контору. Ладно, заболтались мы. Тебе пора готовиться к дискотеке, а мне думать. Сэм, кому здесь можно доверять? У тебя есть мысли? Я не задумываясь ответил: — Тебе, Ольге и Мику. У тебя прямоугольные очки, а у клона круглые. Он немного отличается мимикой, чем-то еще. Не знаю. Шурик кивнул: — Если мы проиграем, меня просто сотрут, а на мое место поставят другого кардинала. Дальше? — У Мику ожог, у Ольги шрам от удавки. — Давай поступим так. Мы с тобой пока не пересекаемся, не общаемся. Когда понадобится помощь, дашь знать. Я соберу кавалерию. Сейчас делай вид, что все хорошо, и ищи зацепки. Думаю, сегодня-завтра у нас время есть. Обычно система дает бой либо в пятницу, либо в субботу. Семен, подумай еще вот о чем. На прошлой неделе я замкнул контур. В лагере могут находиться лишь те, кто был здесь на тот момент. Кого система сделала кардиналом вместо меня? — Ты не первый раз говоришь это слово. Что за кардинал? — Непись, который скрыто управляет игрой, другими неписями, следит за тем, чтобы игроку было интересно, а игра шла по сценарию. Обычно самый неприметный персонаж, с которым игрок почти не взаимодействует. Придя в домик, обнаружил, что времени до дискотеки навалом. Можно подумать, а можно просто поваляться, попробовать прогнать это мрачное ощущение надвигающейся беды. Прямо сейчас я ничего не могу сделать. Достаю телефон, открываю плеер, ставлю на рандомайз. Погадаем? Что нас ждет? Иногда рандом дает дельные советы, иногда создает настроение. Когда я возвращался домой из рейса с кольцом в кармане, в наушниках играла пацанская песенка на два аккорда «Пей, моряк». Я не внял предупреждению и — «Милая, дверь мне открой, с рейса вернулся друг твой…» Плеер долго обрабатывал библиотеку, добавлял в плейлист новые треки. Точно, я же закачал докторскую музыку. Сейчас посмотрим, что этот вечер нам готовит. Я брел по серой и безжизненной пустыне, Ловил пингвинов и цветные миражи. Душа и жилы земляничные остыли, Когда летели с неба бомбы на Кижи. Трещали щепки, и проводки коротили. Убитых маслениц звенели голоса. И над кромешным адом яростно светили Твои волшебные и честные глаза…* [*Песня Бранимира «Твои волшебные и честные глаза».] Это же про меня, про Славю. Пусть мир летит в тартарары, не помогут прайсы и молебны, а злато тамплиеров и жидов я сам отдал. Но над кромешным адом яростно сверкают ее волшебные и честные глаза. Теперь можно отправляться на танцы. Я уверен в себе, уверен в том, что главное в этом мире. Твои волшебные и честные глаза. Я переоделся в цивильную одежду, напарфюмился. Все же много барахла прихватил с собой, когда с Витьком уходил из дома. Женщины после ссоры уходят к маме, мужчины — по шлюхам. Вот и вся разница между нами. В вечернем полумраке площадь преобразилась. Гирлянды и фонарики, которые мы с Шуриком старательно развешивали, переливаются всеми цветами радуги. Девочки пока робко кучкуются возле одной из лавочек. Тихо играет какая-то спокойная музыка. Замечаю фигуру в красном платье, по спине струятся золотистые волосы. Сердце бьется чаще. Это же Славя. Просто она расплела свои тугие косы. — Тебе очень идет эта прическа. Почему ты не ходишь так всегда? — Сёмушка, — она положила руки мне на плечи, — ты представь, как работать с такими волосами. Гораздо проще заплести их в тугие косы. — Ты создана не для работы. — А для чего? — Чтобы спасать своей красотой мир. — Какой мир, Сёмушка? Есть женщины гораздо красивее меня. — Например, мой внутренний мир. Там, где вчера над кладбищем летало воронье, сегодня в весеннем лесу чирикают воробушки и поют соловьи. — Не знала, что ты романтик, — ее глаза светятся нежностью. — Романтиком меня делают твои волшебные и честные глаза. Начинается разогрев. Играет ритмичная музыка, пионерки пока робко выходят на танцплощадку. Нам это неинтересно. Мы, взявшись за руки, садимся на лавочку, прижимаемся друг к другу. — Если бы рядом со мной был тот пудель, он задолбался бы мгновения останавливать. — Сёмушка, какой пудель? — Который вечно хочет зла, но получается фигня. Суха теория, мой друг, но древо жизни зеленеет. — Ты про Мефистофеля? Я «Фауста» не читала. — Но сразу поняла, о чем я? — улыбаюсь. Она смотрит хитро из-под челки. — Сёмушка, на него столько отсылок в мировой литературе, что можно знать его наизусть, не читая. У меня брат решил как-то прочитать что-то из классики, причем из мировой. Я спросила его, как впечатления, а он пожал плечами и ответил: «Ничего интересного, одни цитаты». — Хороший у тебя брат. Конкретный такой человек. Славя вздохнула и почему-то покосилась на Генду. — Да, он меня вдохновил в свое время, когда я поняла, что не тяну биологию. Заиграли первые аккорды бессмертной композиции «Скорпов». Электроник, набравшись смелости, подошел к Ольге, на что Женя с некоторым сожалением улыбнулась. Шурик взял за руку Виолу. Она покачала головой, но пошла с ним на танцпол. Я взял за руку Славю: — Идем, мой ангел. — Сёмушка, ну какой я ангел? — Самый красивый. Славяна встала — упругая, грациозная. Я нежно прижал ее к себе и повел в танце. Это совсем не вальс, но там, где вместо танцев люди просто застенчиво топчутся на месте, подходит в самый раз. — Знаешь, — после недолгого молчания произнес я, — не хотел бы, чтобы эта песня стала нашей. — Почему? Очень красивая. — Потому что Still loving you — это когда произошел полный крах всех надежд, фиаско. А я не хочу still. Я хочу просто loving you. Как у «Раммштайн» — Willst du bis der Tod euch scheidet treu ihr sein für alle Tage…* Но я не буду упорно кричать: Nein! Мой ответ — Ja. [*Согласен ли ты, пока смерть не разлучит вас, хранить ей верность?] — Обычно на немецком языке кричат в других ситуациях, — Славя игриво посмотрела, но тут же ткнулась мне в плечо. — Надо будет познакомить тебя с немецким кинематографом. У тебя слишком плоское представление о нем. Музыка стала стихать. Мы отправились обратно на лавочку, а одинокие пионеры, наоборот, выдвинулись на танцплощадку. Пост сдал, пост принял. Постепенно все натанцевались, дискотека стала подходить к концу. От нашей помощи Шурик отказался. Махнул рукой, мол, у вас там любовь, это я одинокий волк. Электроника он тоже отправил ублажать Ольгу. Тем не менее, пока я общался с кибернетиком, Славя куда-то пропала. — Ну вот, — он досадливо поморщился, — пока мы с тобой тут лясы точили, ушла твоя невеста. Беги, ищи ее. Я кивнул. Сердце подсказывало мне, где ее искать. На нашем месте. Снова, как в первый день, начал подниматься ветер, на небо набежали тучки. Славяна, девушка в красном, стояла спиной ко мне на пирсе. Светлые волосы развевались на ветру, подол платья колыхался, обнажал на мгновение точеные ножки и снова закрывал. Открытая спина манила, чтобы покрыть ее поцелуями. Наученный горьким опытом, я не стал внезапно обнимать девушку сзади, подошел, молча встал рядом. — Сёмушка, — она повернулась, — я очень сильно запуталась. Я так больше не могу. Я прижал девушку к себе, под пальцами почувствовал холодную кожу спины. Дать ей хоть немного тепла, забрать боль, которая просто изливается из нее. — Славя, ангел мой, мы справимся, я справлюсь. Ты не думай, я не только философствовать могу. Если что, ты не сомневайся. Я, конечно, не Санька Матросов, но если понадобится… Я не смог договорить, губы мои закрыл жаркий поцелуй. — Вопреки всему почему-то я тебе верю, — сказала Славя, отдышавшись. — Холодно. Зайдем на лодочную станцию? Внутри обнаружилась буржуйка, стол и топчан, застеленный свежей постелью. Ангел мой, она повернулась ко мне, положила руки мне на плечи и прошептала: — Люби меня со всей возможной силой… Ну почему она такая дура? Почему?!! Семен… Она хотела провести с ним романтичную ночь. Хотела сказку, но опер в ней победил женщину. Он тоже дурак. Неужели нельзя просто сказать: «Нет, я не убивал отца». А она бы поверила? Сердце не верит в то, что он убийца. Кто угодно, но не убийца. Она бы никогда не отдалась злодею. Но плох тот опер, который слушает сердце, а не голову. Еще днем она твердо верила: он не убийца. А лежа на его груди после феерии страсти, снова начала прокручивать в голове то дело. Вопрос сам вырвался из нее. Она должна была уничтожить сомнения. Она хочет быть с ним всю жизнь, хочет засыпать на его могучей пролетарской груди, хочет прижиматься к нему после его рейсов и чувствовать корабельный запах, наверняка пропитавший всю его одежду. Но она не может жить с убийцей. Вопрос вылетел из нее, как тот воробей, которого не поймаешь, не открутишь тупорылую башку. — Сёмушка, ты точно не убивал отца? Лицо Владислава Галкина тут же превратилось в смертную маску. Глаза покрылись коркой льда. Он уже ничуть не походил на ее Семена. Это был Черняк Семен Сергеевич, который в свое время с презрением смотрел на нее, на чью бандитскую рожу в то далекое время, скрывая ненависть, смотрела она. Раньше между ними всегда был стол. Аккуратно убрав ее голову со своей груди, он начал одеваться. — Я лучше расскажу тебе одну историю из Библии. В гимназии я даже сдавал по ней экзамен. Огромная мудрая книга, из которой я извлек всего один урок, — голос его сочился ядом и болью. — Был там один человек, поселился он среди врагов. Враги хотели его убить, но руки оказались коротки. Тогда они подложили под него женщину. Человек тот был самых честных правил, моральный закон, все дела. Он принадлежал Богу. Но кто устоит перед томной красавицей? Однажды она его спросила: в чем сила, брат? Не как в фильме, а в чем его сила. Как его победить. Герой тот, Самсон, накидал ей дезы. Если его связать веревками, он никогда не сможет их порвать. И ты не поверишь, Славушка. Он проснулся обвязанный веревками. Так было несколько раз. Несколько раз он втюхивал ей туфту, и несколько раз его пытались взять на туфте. Она в итоге расколола Самсона. Знаешь как? Она надавила на доверие. Я крепко выучил этот урок, Славушка. Только благодаря этому я не отправился кормить рыбок еще в тринадцатом году. А ты, конечно, хороший опер, — говорил он, надевая часы, — но не лучший. Спать с упырем ради информации — так себе затея. Упырь не Самсон, он, если проболтается, может прирезать. Он ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь, а она осталась рыдать над убитой мечтой. Она комкала ненавистное теперь платье. Кончен бал. Принцесса превратилась в тыкву, а туфелька в измятую простыню. Я вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, хотя, видят небеса, я хотел шарахнуть так, чтобы рухнул весь лагерь, чтобы все летело в тартарары. И стали ржавыми все царские короны, Померкло злато тамплиеров и жидов. Сожрали шанкры ненасытного Нерона, Воскресла белая держава вечных льдов… В тартарары весь мир! Тревожный и безумный! Материки тонули в крови и слезах…* [*Все та же песня Бранимира «Твои волшебные и честные глаза».] Но я давно научился сдерживать себя. Еще в морях. Когда кучу месяцев видишь только опостылевшие рожи команды, неуравновешенность грозит большими бедами. Когда пытаешься кинуть и мусоров, и братву, неуравновешенность грозит смертью. Лишь когда отошел на безопасное расстояние, я смог позволить себе упасть и завыть в отчаянии. Мир не меняется. Правила всегда одни. Ни одна женщина не полюбит задарма. Одним нужны деньги, другим — информация. Ну почему?!! Почему единственная, кого я смог полюбить, единственный в жизни ангел оказался тем опером, той, кто пытался раскрутить меня на признание в том, чего я не делал? Продажные мусора. Почему даже спустя почти шесть лет они не могут отвязаться от меня? Даже братва отстала, когда поняла, что с меня ничего не добыть. Или они так мстят за то, что я поимел вообще все системы? И мусорскую, и воровскую? Я вышел на небольшую полянку на берегу озера. Возле костра сидели три пионерки: Лена, Алиса и Мику. — Убедился? — с горькой усмешкой спросила рыжая. А у меня в голове вспыхнули воспоминания. «Классовая ненависть», «на крытке». Все это прозвучало из уст двух Алис. Где была моя голова? Ведь я знал, все это время знал, что Славя — мент. Да, наверно, я надеялся, что она из честных. Я не узнал в пионерке с золотыми волосами ту короткостриженую белобрысую суку, которая хотела повесить на меня труп отца. Отца, его новой жены и маленькой сестренки, о существовании которой я даже не знал. Мику тем временем взяла гитару и затянула едва знакомую песню. Кажется, я вчера успел ее послушать на смартфоне Врача, пока перекидывал треки с телефона на телефон. Это тот бородатый, судя по обложкам, мужик. Бранимир. — А может, ты будешь застольным кентом, Острить, подливать, называть меня brother. Но ты не смикитишь ни разу о том, Что я тебя выкупил сразу. По липкому меду в устах, По шустрым глазам, по прищуру. В зрачках я увижу INRI* на лубянских крестах И угли из адских печурок.** [*INRI — в католической традиции надпись на надгробных крестах «Иисус Назорей, Царь Иудейский». У нас обычно пишут IНЦI. **Песня Бранимира «Иуда».] Лена с безумной улыбкой достала нож и спросила: — Теперь ты убьешь ее? Я покачал головой: — С женщин спроса нет. Алиса закурила. — Семен, с каких пор ты стал жить по понятиям? Ты же мажор, моряк, кто угодно, только не вор. Я пожал плечами: — А с женщин нигде нет спроса. Что с вас взять? Несмышленый сосуд греха. Вы же как дети, которым дали взрослые игрушки. У Егора Летова была аллегория с плачущим ребенком, которому дали автомат. Вы станете убивать детей? Я тоже нет. Ладно, девочки, без обид. Я хочу побыть один. Они понимающе кивнули и собрались уходить, но я кое-что вспомнил: — Мику! Девушка обернулась, махнув хвостиками, а я продолжил: — Тебя зовут Малика Хайдагарова. — Спасибо, Семен. Для меня это важно. И все трое растворились в темноте, а я наконец-то смог дать волю эмоциям.