Бесконечное лето. Круги на воде

Открываю глаза. Надо мной белый потолок, на груди что-то тяжелое. Приподнимаюсь. На мне уютно устроилась белокурая головка. Посапывает, из уголка рта капает слюнка. Нет, ну я точно не могу встать. Такая причина никуда не идти даже повесомее, чем кот, спящий на коленях. Насчет повесомее… Нет, ей лучше не говорить. Она почему-то болезненно относится к своему весу, хотя уверен, в том мире добрую часть ее тела тоже составляют прекрасные формы. А их ну никак нельзя сгонять. Очень милые формы. Провожу рукой по попе. Осматриваюсь. Итак, мы в медпункте, находимся в палате. Лежим на сдвинутых шконках. За переборкой кто-то тихо ходит. Приоткрывается дверь, и заглядывает наша разноглазая медсестра. Да она издевается? Куда такое декольте?! У меня и так почки застудятся — настолько одеяло приподнято. Подмигивает, говорит одними губами: — Я вам лекарство принесла. И вываливает на тумбочку кучу презервативов. — Очень смешно, Виола Карловна. Вы озабоченная стерва, но красивая. Говорю шепотом, дабы не разбудить любимую. Медсестра мотает головой: — Я не шучу. После энергообмена, который между вами случился, для вас это лучшее лекарство. Так что лечитесь, а я, пожалуй, схожу к Ольге. Вас закрыть снаружи? — Не надо, — бормочет Славя, не открывая глаз, — сами закроемся. — Как хотите. Если что, вы в инфекционном боксе, здесь все есть — туалет, душевая. На столе завтрак — вам девочки принесли. Отдыхайте. И ушла. А я принялся рассматривать своего ангела. Только сейчас, когда ей остригли волосы, заметил, какая тонкая, беззащитная у нее шейка. А волосы надо будет подравнять. Перебираю локоны, под ладонью чувствую тепло. Как же поправить ей прическу? Неужели этот мудак не мог нормально состричь косы? Надо было оставаться в семье и уничтожить его. А потом откопать и еще раз уничтожить. Стоп. Галя попросила всех простить. Или она имела в виду Лену с тем малолетним утырком? — О чем думаешь, Сёмушка? — О всепрощении и его пределах. — А меня ты простишь? Хватаю ее за плечи, покрываю лицо поцелуями. — Дуреха, тебя-то за что прощать? Ты же мой ангел. — Той ночью ты так не думал, — бормочет недовольно, но я вижу, что она улыбается. — Думал, но стеснялся сказать. И вообще, кто старое помянет, тому глаз вон. — Так ты о таком всепрощении думал? — Нет, я про дядю Сашу. Он же Искандар. Я готов ему простить все, кроме одного. — Кроме чего? — она приподнялась, и глаза у нее снова стали цепкими, холодными. — Этот мудак очень криво тебя постриг. Для плохих парикмахеров нужен отдельный котел в аду. — Нашел о чем переживать. Уверена, Мику что-нибудь придумает. — Нафиг эту бурятку. Я сам тебя подровняю как в лучших салонах красоты. — Сём, она не бурятка, она… — Ой, я тебя умоляю. Какая она нафиг японка? Будто я японок не видел. Больше года среди них жил. — От меня прятался? — Да не от тебя, от братвы. Они дважды приглашали меня за гаражи котят посмотреть. Славя взглянула на меня с нежностью, но как на дурака: — Сёмушка, если тебя зовут за гаражи показать котят, ходить нельзя. Я немного работала по педофилам, знаю. — Славь, у них были серьезные аргументы в пользу любопытства. Как минимум, когда едешь в багажнике, уже поздно отказываться. Она провела мне ладонью по щеке. — Бедный. А что они хотели? — То же, что и ваши. Отщипнуть кусочек наследства. Правда, у братвы прав было больше. Они хотя бы вкладывались в бизнес отца. — Сёмушка, мы сейчас опять поссоримся. Нашим не нужны были деньги. Мы хотели взять заказчика, а ты единственный, кто имел с этого дела выгоду. — Обидно, когда всю логическую цепочку ломает псих, одержимый бывшей женой, правда? Я увидел слезы на глазах Слави и тут же обнял ее. — Ну, хватит. Не обижайся. Блин, ну что я тогда мог подумать? Прихожу с рейса, меня крутят менты и бандиты. По очереди. Вот я и решил… — Что я продажная? — спросила она, всхлипывая. — Да, прости меня. А почему вы отпустили меня сразу, как только я вступил в наследство? — Сём, ты издеваешься? Ты кого-то подкупил настолько мощного, что он смог надавить даже на нашего Грибанова. А этот старый хрен коррупционеров ненавидел и всегда посылал. Кого ты подкупил? — Бога. — Сёмушка, ну я о серьезном, — бьет меня ладошкой по груди, корчит обиженное личико. — Славя, кто может быть серьезнее Бога? Реально. Я отдал все имущество отца, даже бабки из схронов, на больных детишек. Пришел на аудиенцию к жене известного политика — не буду называть фамилий — вывалил на стол спортивную сумку и говорю: вот, держите, помогайте, а я побежал. Девушка вскочила с постели. — Серьезно?! Ты не взял ни копейки из тех денег? Но почему? Ты мог договориться с бандитами, отдать их долю и жить спокойно. Я думала, ты от жадности пытался их кинуть. Еще думала, если не посадим, так пусть свои с ним разбираются. Прости меня, Сёмушка. Я очень плохой человек. Притягиваю ее к себе, снова роняю на кровать. — Не ври. Во-первых, ты красивая, во-вторых, добрая. В-третьих, ты до сих пор меня не убила за то, что растранжирил семейный бюджет. А в-четвертых… Но меня затыкают поцелуем. — А в-четвертых, доктор велела нам лечиться, — мое ухо обдает жаром. И мы лечились. А потом снова лечились и… — Ребята, ну вы бы хоть закрывались! — раздался голосок Мику. Мы тут же юркнули под одеяло. — А мы чего, мы ничего. Лечимся по рекомендациям Виолы Карловны, — говорю я. Девочка-пулемет рассмеялась: — Нашли по чьим методам лечиться. Хорошо, эта старая извращенка вас в групповуху не втянула. — Мику, я все слышу! — раздался из приемной голос медсестры. — Ой, спрячьте меня срочно! Она будет опыты на мне ставить! Можно к вам под одеяло? — Мику, нет! — Славя от возмущения уронила одеяло, от чего открылись ее прелести. — Ты совсем?! — Шучу-шучу! Тогда я в туалет! Мне так захотелось, вы не представляете, — и метеором промчалась мимо нас. — Ну и кто тут старая извращенка? — Виола распахнула дверь и гневно засверкала глазами. Коротенький халат, чулочки, глубокое декольте. Очень глубокое. — Нет, насчет старой Мику, конечно, погорячилась, — смотрю на Славю. — Правильно я говорю? Она кивает. — Но вот насчет извращений, — продолжаю, — не удивлюсь, если у тебя в шкафу есть не только костюм медсестры, но и весь ассортимент секс-шопа. Виола захлопала глазами: — Да вы сговорились, что ли? Я в этом лагере самая целомудренная! По крайней мере, я единственная, кроме Жени, у кого здесь ни с кем не было. — Это легко исправить, — раздался из-за ее спины голос Шурика. — Мальчик, ты не охренел?! — голос медсестрички от возмущения сел. — Да я твои роды принимала! — Ага, только для тебя с тех пор прошло года два, а для меня все двадцать. А с учетом времени, проведенного здесь, так вообще не сосчитать. Она скрестила руки на груди. — А ничего, что ты родился в конце двадцатого века, а я в конце девятнадцатого?! Ее расслабленная поза была обманчивой. Стоило Шурику приблизиться, как она схватила его за ухо и потащила в соседнюю комнату. — Ай, тетя Вилка, пустите! — Значит, теперь тетя Вилка?! Я научу тебя, как маминых подруг соблазнять! Я шепнул Славе на ухо: — Она и научит, и покажет. — Тетя Вилка, пустите! — раздавалось из приемной. — Все матери расскажу! Тоже мне, кардинал нашелся! — Не надо матери, она опять стебать будет! — Что значит опять?! Кого ты тут еще пытался соблазнить?! Некрофил чертов! — Ну чего сразу некрофил? Ты совсем как живая! Ай!!! Тетя Вилка! — Вот пока я для тебя буду тетей, так и будешь ходить один! Пошел вон! Тем временем мы успели одеться. — Мику, — крикнул я, — можешь выходить! Японо-бурятка, или кто она там, осторожно выбралась из туалета, оглянулась. Я закрыл дверь на шпингалет. — Все, гроза миновала. Но выходить советую через окно. — Сёмочка, Славечка, что сейчас было? Мы пожали плечами и в один голос сказали: — Любовь. Мику что-то вспомнила, приложила ладошки к щеке и вдруг спросила: — Почему Виола сказала, что она единственная, кроме Жени, у кого ни с кем не было? Виола?!! А у Клавдии Петровны с кем было? — Забыла я про Клавдию Петровну, — буркнули из-за двери. — Но у меня тоже ни с кем не было, Виолочка! Честно-честно! — Ага, — мстительно протянула медсестра. — Это ты свою неделю еще не прожила. Кругом кровь, кишки по стенам. Под потолком пионерки связанные висят, тоже все в крови. А вы с Семеном на люстре такие кульбиты вытворяете… — Виолочка, на какой люстре? — с сомнением спросила японка. — У нас во всем лагере плафоны висят. — А твой фельдшер для этого дела с собой привез. Говорит, не могу без люстры, хоть убей, — раздался из-за двери веселый голос. Мику с надеждой посмотрела на Славю. — Славечка, солнышко. Мы же подруги? Скажи, она ведь врет? Славя лишь улыбалась. — Славечка, скажи, что это неправда. Или… она говорит правду? Моя любимая дернула большим пальцем зуб, провела по горлу и сказала: — Век воли не видать. Все так и было. Мику закрыла глаза ладошками: — Мамочки!!! Мне надо переосмыслить свою жизнь! И вылезла в окно. Я щелкнул шпингалетом и замер. — Славь, не знаешь, что эта взбалмошная хотела? — Знаю — помешать нам целоваться! Следующие несколько минут мы не могли говорить. — А если серьезно? Что она хотела? — Сёмушка, вообще-то это я здесь помощница вожатой и зануда. Она хотела позвать нас на тортик. Снова оторвавшись от сладости губ ее нежных, я спросил: — Откуда знаешь? Ты же вместе со мной была. — А у нас всегда по пятницам или тортик, или поножовщина. — Славя, зачем ты опять врешь? — раздался голос Виолы. — Поножовщина у нас за все время была один раз, когда доктор скальпелем горло злодею вскрыл. И то он его откачал потом. — А нахрена откачивал? — не понял я. — Не знаю, поржать, наверно, хотел. У него своеобразное чувство юмора. Вот и Славяну им заразил. — Его подарок нам очень помог, — шепнула любимая. — Слушай, ангел мой. Мы тут болтаем, а там все стынет. — Что стынет? — не поняла Славя. — ВСЕ стынет. Я ваш тортик ни разу не пробовал. — Дались тебе эти тортики. — Ангел мой, я последний раз чай с тортиком пил лет двадцать назад. Идем уже! Славя недовольно вздохнула. — Сёмушка, приедем домой, буду каждый день тебе торты выпекать. Тем более с работы меня, скорее всего, попрут. Времени будет хватать. — Ловлю на слове. Но вернемся к теме тортиков уже в столовой. Мы вышли в приемную и застали Виолу в задумчивом настроении. Я подошел к ней: — Виола, что случилось? Все же вчера она смогла меня растолкать и надавала моральных пинков. Не чужой человек уже. — Иди своей дорогой, пионер. — Своей дорогой ходят в одном из соседних кластеров. А мы пионеры. Живем при коммунизме, у нас принято делиться. — Ой, что ты знаешь про коммунизм, дитя капитализма? Я сел на стул. — Как минимум, что при коммунизме, когда человек поскальзывался, его подбегали все поднимать, отряхивали, спрашивали, как самочувствие, еще денег в карманы пихали на взятки травматологам. И никогда не бросали друзей в хандре. Виола улыбнулась: — Вот что вы за люди? Я вас не понимаю. У вас никаких убеждений, но вы все готовы на подвиг. Причем не за убеждения. Вы это делаете по наитию, по приколу, как говорил ваш фельдшер. Понимаешь, Семен? При этом, уверена, в обычной жизни вы даже не подумаете, что можете совершить поступок. Вы со Славей были по разные стороны баррикад, собачились. Вы же с первого дня друг другу не доверяли. Вас тянуло друг к другу, но не доверяли. А вчера, чтобы жила Славя, чтобы жили малознакомые тебе Шурик, Мику и Оля, про которую ты точно знаешь, что она умерла, ты вышиб себе мозги. Почему? Я усмехнулся: — Не думаю, что в институте благородных девиц загадывали загадку про два стула. Так что озвучу ее тебе. Славя, заткни уши. — Сёмушка, я три года охраняла зэков. Ты меня хочешь удивить? — Ладно, Виола, я тебе напишу эту загадку. Если найдешь выход, приемлемый с точки зрения категорического императива, поймешь наше поколение. Ах да. Одно из условий загадки: НЕ сесть не получится. Убить тех, кто поставил тебя перед трудным моральным выбором, тоже. А теперь мы идем пить чай. Вилка, ты с нами? — Ты меня еще Ложкой назови. Мигом уши откручу. — А как тебя называть? — Виола. Просто Виола. Я хлопнул себя по лбу: — Как сырок? Медсестра замахнулась, и мне пришлось уворачиваться от летящей в голову клизмы. — Хорошо, что пустая. Все стены забрызгала бы. А на тортик приходи. Обещаю, никакой поножовщины устраивать не буду. Плащ мой повисит у тебя пока? Я порыскал по карманам, нашел, что хотел, и мы отправились на чаепитие. Проходя мимо Генды, я склонил голову. — Знаешь, Славя, это обидно. Ставят памятник живому человеку, и нет ни одного упоминания настоящих героев. — Ты о девочках? Я кивнул, попытался представить пионерок, отдающих мне свои силы, и не смог. — Славя, какие были последние слова той Слави? Той тебя? Девочка всхлипнула: — «Мы все умрем. Наконец-то». Не представляю, чтобы я хотела умереть. А ведь это была я. — Я буду помнить ту тебя, хоть и видел один раз. Славяна подняла мокрые глаза: — Знаешь, что сказала Мику? Она сказала: «Я Малика Хайдагарова. Пожалуйста, помните меня». Ей, все смены игравшей японскую девочку, было важно умереть собой. Алиса сказала, ты знал, что они хотят причинить вред, но был добр к ней. Что ты сделал? — Всего лишь раздал почти все сигареты обеим Алисам. — Больше всех удивляет Лена. Она сказала, что виновата перед всеми нами. Это она должна умереть. В чем она виновата? Самая тихая девочка, сидит, читает книжку. Даже ее неделя — она была страшной, но мы победили. — Славушка, она виновата не в том, что сделала здесь. Но я очень надеюсь, наша Лена никогда не узнает всю глубину того своего проступка. — А я узнаю? Я покачал головой: — И ты не узнаешь. Во многих знаниях многие печали. Я не скажу об этом даже дочери Монгола, хотя она пострадала больше всех нас. Славя погрузилась в себя и вдруг сказала: — Он не Монгол. Его зовут Хайдагаров Рустам Саламат-уулу. Так мне сказала в свое время его дочь. А потом выгнала меня. Ты хочешь сказать, что Лена заварила всю эту кашу? — Нет. Она всего лишь бросила в воду камушек. Или убила древнюю бабочку. Но она настрадалась за свою детскую зависть. — Семен, что за камушек? — Маленький такой камушек, от которого еще долго будут круги на воде. Давай забудем наш разговор. Я жив благодаря Лене. Плохое будущее не наступит в том числе благодаря Лене. Даже если они ели на завтрак детей, они искупили вину кровью. Все до одной. — Ты прав. Твой категорический императив не подводит. Сём, научишь меня всегда делать правильный выбор? — Ты просишь, чтобы тебя вел слепой. Славушка, они погибли потому, что я был конченой скотиной. Я растоптал твою любовь. Они, вы все страдали только из-за этого. Если бы мне не долбили с самого начала мозг со своим «убей Славю», если бы не вчерашний ужас, я бы до сих пор сидел в углу и дулся на тебя, как глупый мажорчик на папку за то, что тот не купил ему «феррари». Вот цена моей морали. Мы прижались друг к другу — две души, потерянные в недоступных измерениях, два человека, лишенные моральных ориентиров. Славя улыбнулась и сказала: — Ты опять оказался прав. Кажется, я нашла для себя два моральных правила. Первое. Семен всегда прав. Второе. Если Семен не прав, смотри пункт первый. — Да, я умный. Как утка. Только отруби не ем. А в чем я оказался прав? — На этом месте несколько дней назад ты говорил, что величие — это сила духа. Слава — дело случая. Теперь я знаю великих людей, о подвиге которых никто никогда не узнает. — Кроме нас. — Да. Кроме нас, — Славя отстранилась, посмотрела мне в глаза. — Семен, а что если мы попросим Шурика дать материал хотя бы для мемориальной доски? Я не говорю о памятнике. — Попросим. Вот дойдем до столовой и попросим. Ты не забыла? Славя закатила глаза: — Чай с тортиком. Ты как ребенок. Зачем я про него сказала? Сёмушка, тебе сколько лет? — Как Христу, тридцать три. — Христу сейчас гораздо больше. Ты старше меня, а любишь тортики. Не обижайся, — сказала она с нежностью, — это мило. Суровый рыцарь, сумевший кинуть братков, сумевший победить принцессу и освободить дракона, спешит на чаепитие ради тортика. Мы пришли. — Может, наоборот? Убил дракона и спас принцессу? — Сёмушка, если убиваешь дракона, сам становишься драконом. — А если убиваешь принцессу? Становишься принцессой? Мне нельзя в принцессы. Я красивый. Меня же во дворце, — я изобразил пропеллер, — тух-тух-тух. — Красивый, красивый. Но если мы будем стоять, без нас все тортики съедят. В столовой произошли огромные изменения. Все столы были составлены в один длинный мегастол, застелены скатертью, а в центре возвышался Его Величество Торт. Даже тортище, а то и тортищище. — Славь, а про огромный торт нормально говорить «тортище»? — Почему нет? — девушка пожала плечами. — Просто, например, кострище — это место, где когда-то был костер, городище — место, где когда-то был город. — А тортище — это тарелка из-под торта? Вот придет Ульяна, и останется у нас тортище, — рассмеялась моя блондинка. — Чего сразу Ульяна? Один раз всего не удержалась, теперь до второго пришествия вспоминать будете, — раздался за спиной голосок мелкой рыжей. — И вообще, как маленький тортик из-за меня превратится в огромный тортище?! Я ответил: — Он превратится в место, где когда-то был маленький тортик. — И наклонился к ней: — Ульяна, нужна помощь. Когда будем резать торт, отвлеки Славю. — А что я получу взамен? — так же шепотом спросила девчонка. — Как обычно, большое человеческое спасибо. — Ладно, помогу. Что взять с такого тормоза. А еще мажор. Ульянка убежала, а Славя, тактично стоявшая в стороне, тут же спросила: — О чем шептались? — О влиянии ницшеанства на современную постмодернистскую культуру и о возможности перехода постмодерна в метамодерн. — Сёмушка, — Славя склонила голову, жест этот с короткой стрижкой выглядел непривычно, — ты совсем не умеешь врать. — Должны и у меня быть недостатки, — я развел руками. Пока мы болтали, Шурик нарезал торт, а подошедшая незаметно Виола раскладывала по тарелочкам и передавала пионерам. Славя вскрикнула и развернулась на месте. — Ульяна! Что за поведение? Тебе сколько лет? — А я чего, я ничего. Я в Семена целилась, — надула губки мелкая. Я тем временем вытирал пальцы, испачканные тортом. — Ребята, — решил отвлечь внимание от рыжей. — Я лет двадцать чай с тортиком не пил. Давайте не будем ссориться. Ну запустила она из рогатки, промахнулась, с кем не бывает. — Сёмушка, это ты ее подговорил? — обиженно спросила Славя. — Что я тебе сделала? — Нет, этого я точно не просил делать. Кушай тортик. Девушка подозрительно покосилась, но взяла ложку. Я, ковыряя свою порцию, посматривал на своего ангела. Ну же, найди кольцо. — М-м-м, — выронив ложку, Славя зажала рот, — больно. Она выплюнула кусочек зуба. Следом о край тарелки звякнуло кольцо. Я поспешил обнять свою пионерку. — Сёмуфка, ты мог фделать это обыфным фпофобом? Воманфик, блин. — Прости, я не подумал… Просто в фильмах… К нам подбежали Виола и Ольга. — Что случилось? — грозно спросила вожатая. — Семен Славе предложение сделал, — Ульяна сдала нас с потрохами. — Славечка, если он тебе до свадьбы умудрился зуб выбить, беги! Поверь моему опыту, одним зубом ты не отделаешься, — Мику вставила свои пять копеек. Пока ее пять копеек не вылились в госдолг США, я решил взять ситуацию в свои руки: — Ольга, Виола, включайте Кашпировского! Виола сразу поняла, о чем я говорю. — Ты сам можешь ее вылечить. В тебе ее энергии больше, чем твоей. Просто приложи руку и представь, как перетекает тепло. У меня получилось на удивление быстро. — Молодец, Семен. Теперь всегда сможешь так. Но только со Славяной и ее близкими родственниками. Я немного ослаб и резко проголодался. Блин, неплохая абилка. По крайней мере, Славе не грозят болезни. — Сёмушка, — сказала она уже нормальным голосом, — надеюсь, других сюрпризов в торте нет? — Нет, — я виновато потупился. — Так ты согласна? — Конечно, согласна. Это так мило. Но, пожалуйста, больше ничего не подкладывай мне в еду, а то посажу по триста восемнадцатой. — Не посадишь, ты сама говорила, что тебя скоро уволят. Поэтому я предлагаю тебе по возвращении из лагеря отправиться в свадебное путешествие. Славя грустно улыбнулась: — С путешествием, скорее всего, не получится. Меня еще долго мурыжить будут, как бы вообще не посадили. Я задумался, вспоминая, сколько привез с рейса, сколько оставалось до этого. — Не посадят. Я на них усатого натравлю. — Сёмушка, на усатого у тебя денег не хватит. Я усмехнулся: — Ты забыла, что я мажор? — а сам стал прикидывать, сколько стоит моя квартира. Мику, все еще крутившаяся рядом с нами, воскликнула: — Ага, признал, гад! А все моряком притворялся! Славечка, я тоже мажорка. Если что, помогу. Только куда адрес записать, чтоб ты меня нашла? Славя отмахнулась: — Если ты никуда не переезжала, не нужен адрес. Я его помню. Мику присмотрелась к моей невесте, вздрогнула, прищурилась: — А я все думаю, где же я тебя видела. Теперь узнала. Я поспешил вмешаться: — Да, я тоже сразу увидел сходство с Николь Кидман. С косами этого не видно, а вот с коротким каре похожи как две капли воды. — Я спросил с нажимом: — Правда, Мику? Ты это имела в виду? — Да-да, именно это, — радостно защебетала псевдояпонка. — Прям как две капли воды, будто из фильма «Другие». — Только наша Николь красивее, — добавил я. Славя посмотрела на Мику, потом на меня: — Вы сговорились? Меня на работе все с этой Николь Кидман допекают, теперь вы. А ты на Галкина похож, который дальнобойщик. — Точно, — Мику захлопала в ладоши. — Идеальный пейринг. Николь Кидман и русский дальнобойщик! Я переспросил: — Кто идеальный? Что за пейринг? Это что-то из гейского? Девочка-пулемет посмотрела на меня как на идиота: — Семочка, пейринг — это когда два персонажа любят друг друга. Ну или про них все пишут, что они любят друг друга. Ну, Малфой и Гермиона, Поттер и Снейп. — Мику, подожди, — не поняла вожатая. — Гермиона же с рыжим была, а Поттер вообще натурал, пейрингами не занимался? Девочка замотала косичками: — Вы не поняли, все пишут про них фанфики. Это самые популярные пейринги. — Говори по-русски — пары. Какие-то пейринги, блин, — заворчал я. — Малолетки придумали фигню, а мы страдай. Мику склонила голову: — Сёмка, поздравляю. У тебя кризис ворчливого возраста. Готова спорить, ты разлюбил ночные клубы и перестал слушать современную музыку. — Я никогда ее не слушал. И в ночники заходил всегда неохотно. — Славечка, как ты собралась жить с этим человеком? Зуб тебе выбил, сам старый. Беги от него, пока можешь! Славя только крепко прижалась ко мне и сказала: — Не могу, видишь — не отпускает. Ольга Дмитриевна постучала ложечкой по чашечке, чтобы привлечь внимание. — Господа пионеры, вы не забыли, что по пятницам у нас не только тортик, но и костер? — Вообще-то, уже успели забыть, — подала голос Ульянка. — А мы будем устраивать войнушку? Славя улыбнулась: — Нет, Ульяна, все войнушки на этой неделе закончились. — Ну вот, — надула губки мелкая, — все самое интересное пропустила. На костер мы пошли куда-то за территорию лагеря. Взяли с собой самое необходимое: ведро картошки, гитару и спички. Мы со Славей шли за ручку, словно дети, которые боятся друг друга отпустить. Впереди шагали рыжие, весело смеясь. Электроник помогал Ольге. Правда, толку от его попыток подать руку перед канавой и поддержать на узкой тропке было немного. Но ведь главное не результат. Главное — внимание. Мику о чем-то увлеченно рассказывала Лене. Женя о чем-то спорила с Виолой. Мелькали фамилии философов. Очкастая гневно топала ножкой и мотала головой. Послышалось: — Виола, ты не там копаешь! У нас эту загадку знают даже в садике. Какой Ницше? Нет, отгадку не скажу. Она очень простая. Да пошутил Семен, чего ты усложняешь?! Берешь пики точеные и вперед! Ой! Подсказала. Ответов медсестры я не слышал, но уже понял, о чем речь. — Славь, представь, какой ждет Виолу облом. Она улыбнулась: — Можно я подскажу, что пика не нож? Я, до сих пор непривычный к тому, что в теле ангела прячется хороший опер и прожженная дубачка, невольно вздрогнул. — Не надо. Пусть будет сюрприз. Мы пристроились за философами в юбках и стали слушать рассуждения Виолы. — Если это моральный урок, да еще как-то связанный с Кантом, тут все просто. Что-то вроде того, что каждый наш поступок должен стать моральным законом для всех. Но я не вижу выхода из ситуации, который мог бы стать моральным законом. Сажать мать на пики или срамные места — это никак не может стать моральным законом. Жень, как думаешь, как ответил бы на это Иммануил Кант? Женя сняла очки и встала на минуту, отчего я чуть не толкнул ее. — Вил, думаю, он бы предположил, что этот вопрос лежит в области антиномий чистого разума. Если один стул — это тезис, второй становится антитезисом. А, нет, подожди. Решение антиномий нельзя найти эмпирическим путем. Кант не нашел бы ответа на эту загадку. Я решил вмешаться: — Попробуйте применять не Канта, а, например, бушидо. Или в нашей транскрипции — бусидо. Ответ на поверхности. Мы со Славей ушли вперед, чтобы помочь развести костер. Оглянувшись, я увидел, что кружок философии расширился. Теперь к обсуждению подключилась Мику. — Сёмушка, не стыдно тебе? Запудрил мозги девчонкам. — Пусть подумают, им полезно. Эх, на гитаре сыграть захотелось. Жаль, я не умею. Славя удивилась: — Странно, я читала книжки про попаданцев, там все умели. И помнили наизусть все песни Высоцкого. Им даже гуглить не приходилось. Причем они обычно не мажорами были, а либо спецназовцами, либо инженерами. — Солнышко, еще раз назовешь меня мажором… — Вот! Мику предупреждала! Сначала зуб выбил, теперь угрожает. — Вам, ментам, поугрожаешь — мигом найдете пять кило кокаина в заднем кармане. — Сёмушка, еще один намек на продажность полиции, и я начну кусаться. — Конечно, ты сейчас можешь кусаться. Тебе в любой момент жених зубы вылечит, если сломаешь. А как быть нам, простым пролетариям? — А простым пролетариям все равно нечего терять, кроме своих цепей. Кстати, Сёмушка, у тебя есть золотая цепь? Я буркнул: — Нет, я ж не нувориш из девяностых. Мы пришли на большую поляну, в центре которой чернело огромное кострище. Трава кругом притоптана, деревья изрезаны пулями. На краю поляны белеют чьи-то кости. Как этих животных звали при жизни, узнавать мне не хотелось. Пока мы подтаскивали валежник, я пару раз споткнулся о разрубленный надвое скелет, пнул рогатую черепушку, похожую на человеческую. Не самые добрые места. Может, они стали такими после битвы с демонами? Кто-то рассказывал, что досеменовские костры и первый семеновский были ламповыми, как звук в советских колонках. Наконец дрова были собраны и в центре поляны загорелся огромный костер. Хоть чучело из фильма про Орбакайте сжигай. Мику стала настраивать гитару, рыжие обложили перевернутое ведро с картошкой углями. Мы со Славей присели на бревно подальше от суеты. — Семен, — обратилась ко мне девушка, — знаешь, почему то дело стало для меня таким важным? Она стиснула кулаки, отстранилась от меня, сжалась, как пружина. — Славь, если тебе тяжело, не рассказывай. Во многих знаниях многие печали. — Нет, я должна. Мне кажется, ты меня до сих пор осуждаешь или будешь осуждать, даже если тебе кажется, что не будешь. Отношение к человеку, который причинил тебе боль, сложно изменить. Я знаю, что делали с тобой мои коллеги, когда меня не было в кабинете. Прости меня. Я попытался прижать ее к себе, но она снова отстранилась. — Не надо, я не смогу рассказать. В общем, сначала люди твоего отца убили Монгола. Они наследили, но несильно. Оставили в живых его дочь. А потом выяснилось, что один из них снял маску недалеко от круглосуточного магазина. Его мы взяли. Но было непонятно, кто и какой компромат сделал на Черного. Монголу это было невыгодно. У них, несмотря на трагедию с Маликой и Искандаром, был совместный бизнес, причем вполне законный. Я начала копать с другой стороны. Может, кто-то захотел подставить Монгола. Все, что я узнала, — это то, что с этим делом связаны малолетки, которые за несколько месяцев до преступления напали на охрану Черного с оружием. Причем у одного было дома найдено детское порно. Я хотела его опросить, но его зарезали в камере, причем оформили это дело как суицид. Второй был в бегах, третий не в городе. Я решила проследить за домом твоего отца и в ту же ночь увидела, как оттуда выходит мужчина средних лет, по описанию похожий на разыскиваемого Милиева. Через несколько минут дом загорелся. Я ворвалась внутрь, мне нужны были хоть какие-то зацепки, хоть что-то, но удалось взять только нож, которым были убиты твои отец и мачеха. Я не стал поправлять Славю, говорить, что та женщина мне вообще незнакома. — Я по всем правилам упаковала нож. А потом зашла в соседнюю комнату. Это была детская. Пока я возилась с ножом, весь дом был уже в дыму. В кроватке я увидела малютку, девочку лет двух. Я схватила ее — она дышала, я четко это чувствовала — и побежала наружу. Когда я спускалась со второго этажа, мне показалось, что девочка дернулась и потяжелела. Странно. На нас не падали перекладины, мы не горели в огне. Был страшный непроглядный дым, от которого легкие выворачивало наружу. Я выскочила в открытую дверь. Тут же подбежали врачи, забрали малютку, а меня повели к другой машине. Меня довольно быстро осмотрели, нашли мое состояние удовлетворительным. Я побежала узнать судьбу девочки. Над ней колдовал молодой бледный, как мел, врач. Пожилой мужчина — то ли доктор, то ли кто-то из скорой — положил ему руку на плечо и сказал: «Хватит, мы не ангелы». Тогда я подумала, что если я не ангел, то должна стать демоном. Если бы я колола того, взятого по горячим следам, более жестко, без оглядки на мораль, без сострадания, девочка была бы жива. Мне бы вообще не пришлось входить в горящий дом. То есть цена моей морали, моей доброты, моего чистоплюйства — это человеческая жизнь, жизнь ребенка. Я, что называется, слетела с нарезки. А еще я пообещала себе, что ни один виновный в смерти той девочки не уйдет от наказания. Она наконец прижалась ко мне сама. Я крепко ее обнял, гладил по голове, целовал. Сколько горя она пережила? Какой у нее в душе творился ад? А может, творится до сих пор? Недаром в первые дни я видел в ее глазах столько боли. — Бедная моя девочка, бедный ангел. Ты ведь думала, что я монстр. Прости меня. — Это ты прости. Да, я думала, что ты монстр, но меня тянуло к тебе. И я запуталась. — Славя, ты помнишь, какой моральный закон вынесла для себя сегодня? — Семен всегда прав? — Да. Теперь посмотри на меня. Ты ни в чем не виновата. Вообще ни в чем. Ты сделала все, что могла, и даже больше. Поняла? Она кивнула, еще пару раз всхлипнула. Мы помолчали, а потом она подняла голову и улыбнулась: — Кто-то обещал мне хорошую стрижку. В глазах ее спокойствие и умиротворение. Женщины. Выговорятся, поплачут и как ни в чем не бывало. Даже после многих лет ада. — Обещал. Неужто прямо здесь, возле костра? — Нет. Мы сбежим. — Никуда вы не сбежите, — раздался откуда-то сбоку голос Виолы, — пока не объясните мне эту чертову загадку. Я вздохнул: — Присаживайся, Виола Карловна Кант. — Издеваешься? — Издеваюсь. Но если пообщаешься со мной еще недельку, сможешь смело брать эту фамилию. Какие у тебя мысли по поводу загадки? Виола села рядом с нами. В ней не осталось ничего от сексуальной стервы первых дней. Нежная девушка, очень красивая, романтичная. Насколько разными могут быть женщины. — Семен, мне пришел в голову только один ответ, но он из области смекалки, никаких философских вопросов он не разрешает. Тем более я не понимаю, при чем тут бусидо. Бусидо в основном про уважение к старшим и про то, что нужно ухаживать за оружием и лошадью. — Согласен, переоцененное дерьмо. Но есть там достаточно глубокие вещи. Особенно в первых главах. К чему ты пришла? — Можно взять пики и срубить… — Возьму пики точеные, срублю удеса… да… Но пика не нож, ею уд не возьмешь. — Но как тогда быть? — Давай вспомним Канта. Что он говорит? Любой наш поступок должен стать моральным законом для всех. А что говорит бусидо? Если нужно выбирать из двух дорог, выбирай ту, которая ведет к смерти. — То есть при разрешении этой задачи нельзя остаться в живых? — Если хочешь остаться человеком, нельзя. Вы с Женей выдвинули интересную мысль про тезис и антитезис. Первый стул — позор, второй — смерть. — То есть надо сесть на стул со смертью? — не поняла Виола. — Тогда матери достанется позор. Я покачал головой. — Не достанется. Сам на пики, мать на колени посажу. Так звучит правильный ответ. Ценой жизни спасти самое святое. Виола задумалась, потом уточнила: — А при чем здесь ваше поколение? Это было актуально во все времена. — В ваше время к этому приходили через жития святых, при Советах — через чтение книг про Валю Котика и Зину Портнову. А мы даже к светлым подвигам приходим через два стула. У нас нет религии, нет идеологии, которой можно придерживаться на серьезных щах. В некоторых странах даже нет стула с пиками. Там оба стула утыканы срамом. Потому, что стул с пиками — это негуманно и противно общечеловеческим ценностям. Виола поежилась: — И Шурик хочет утащить меня в ваш адский мир? Уж лучше стул с пиками, чем ваш, утыканный вот этим. Славя взяла медсестру за руку. — Не все так плохо, Виола. Это Семен у нас философ. На самом деле люди живут, трудятся, у всех горячая вода и Интернет. А Шурику вы нужны там. Я вижу, что он взял на себя неподъемную ношу. Не знаю какую, но чувствую, что очень важную. Я лишь кивнул. Догадываюсь, для чего Шурик решил противостоять системе, почему так яростно борется, почему никогда не улыбается. Он проболтался про послезнание. То, куда незаметно для большинства катится мир, уже сегодня вызывает лишь отвращение. То, куда он придет, судя по устройству Стикса, вызывает хтонический ужас. Оставив Виолу размышлять о самопожертвовании, мы со Славей наконец смогли покинуть мероприятие. На ходу целуясь, ворвались в обитель Мику. С трудом оторвавшись от невесты, я напомнил: — Вообще, мы сюда пришли постригаться. Ты же не хочешь пойти на концерт с кривой копной на голове? — Сёмушка, правильная девочка — это моя роль, а не твоя. — Ну да, девочка из меня получится так себе. Давай в гримерку, где у Мику парикмахерские инструменты? Мы включили свет, я усадил Славю и начал колдовать ножницами. — Сёмушка, ты уверен, что справишься? Как ты вообще научился стричь? — Одно время у меня была мания к получению разных профессий. Если не лениться, можно получить любую корочку. Я стараюсь не афишировать, но в свое время отучился на парикмахера. В морях стригу ребят, однако с твоей стрижкой, думаю, тоже справлюсь. Тут как у Микеланджело или у Рафаэля. Просто отсекаешь все лишнее. — Сёмушка, а ты меня совсем лысой не сделаешь? — Тогда наденем на тебя парик. А по возвращении домой все равно волосы будут как прежде. Заболтавшись, я отрезал лишнюю прядь, из-за чего на затылке получилась залысина. От досады чуть не выронил ножницы. Что же делать? А с волосами получится как с зубом? Я приложил руки к ее голове, представил среднее каре, представил со всех ракурсов Славю с такой прической — и тепло потекло из меня в нее. — Сёмушка, ты что делаешь? Это массаж? Так приятно. Справившись со слабостью, открыл глаза. Получилось! Но возвращать косы не буду. А то так недолго с непривычки в обморок грохнуться. — Ой, — она засмотрелась на себя в зеркало, — как ты это сделал? У меня ни один парикмахер не брался делать такую прическу, а если делали, волосы торчали во все стороны. — То ли еще будет. Вот овладею своим даром, отращу как-нибудь тебе кошачьи ушки и хвостик. — За кошачьими ушками — это к Маре, а я женщина с косой. Я удивился: — Смерть, что ли? А я думал, ты ангел. — За смертью — это тоже к Маре. Сёмушка, это выходит, ты теперь можешь меня лечить, делать мне прическу, делать зубы? А я что же? Ничего тебе не дам? Я ласково улыбнулся: — Ты мне уже дала кое-что важное. В понедельник ты изменила мое мировосприятие. Я в борьбе высох душой, стал равнодушным и мрачным. Спасибо тебе. Я прижал девушку к себе и наконец задал давно волнующий меня вопрос: — Ангел мой, ты считала меня убийцей и отдала мне свое тепло? До сих пор не понимаю, почему? — Сама не знаю. Умом я понимала: этот человек заказал собственного отца. А сердце говорило, что я вижу перед собой честного, несчастного, запутавшегося… кого угодно, но не убийцу. Это был необъяснимый порыв. А тепло было не мое. Мне перед отъездом подарил его доктор. Наверно, на концерте он увидел что-то очень страшное. Я обнял своего милого ангела. Именно так я называл ее с первого дня, подсознательно зная, что она вернет мне утраченные смыслы. Я хотел ей сказать о любви, о том, что она меня спасла, но в очередной раз утонул в ее глазах. И весь мир потерял значение.