Бесконечное лето. Круги на воде

На этот раз мы проснулись на лодочной станции. Наш топчан, белье, взятые у Виолы… хм… лекарства. Что еще надо для счастья? Мы проснулись вместе. После утреннего туалета — благо озеро рядом — я принялся наводить порядок, а Славя поставила чайник. Время от времени мы ловили волну, и нам не нужны были слова. Мы чувствовали друг друга, понимали эмоции, желания. Вот сейчас Славя хочет в туалет. — Ангел мой, сходи прогуляйся, я сам поставлю чайник. А то я уже не понимаю, кому надо бежать, тебе или мне. Боюсь представить, что со мной будет во время месячных. Оказывается, так себе дар — иметь настолько сильную связь. Зато я чувствую и свою любовь, и ее. Собственно, как и она. Как я понял, в меня влили энергию, если так можно сказать, полторы Слави и еще три разных девушки. Так как моей жизни оставалось на понюшку табаку, получился такой уродец, который чувствует свою любимую за версту. А еще, пока я вчера ее стриг, мне удалось забрать у нее остатки боли. Надеюсь, она не поймет, почему окончательно освободилась от призраков прошлого. А то обидится, назовет меня вором, скажет, что посадит по сто пятьдесят восьмой. — Сёмушка, чего улыбаешься? Плохое обо мне думаешь? — Ага, думаю, как бы ты меня за тайное хищение чужого имущества не закрыла. — Это какого? Моего сердечка? Я думала, у нас равноценный обмен. — Хочешь сказать, пока я крал твое сердечко, ты украла мое? — Ага. Сёмушка, куда ты лезешь?! Тебе же еще идти к Мику на репетицию. — А ты не пойдешь? — Я не подготовила номер, не знаю, что петь. Ко мне внезапно пришло осознание. Я посмотрел любимой в глаза, и она все поняла. К черту «Балладу об уходе в рай». Нам не нужно трехвековое непрерывное кино. Мы вырвемся из рая, из мира снов и построим свою реальность. С чаем и пряниками, с кучей детишек и посиделками после работы. С бесконечными объятиями и поддержкой. У нас не будет измен, вранья, не будет грязной наживы, не будет подозрений в отношении друг друга. Мы наконец опомнились. И наша песня — мы споем ее вместе. Она поставит точку во всех четырех историях, станет посланием для всех пар лагеря. — Побежали к Мику? — воскликнули мы в один голос. Нам для того, чтобы говорить вместе, не понадобились провода и дрессировка потому, что нас направляла не чужая ненависть, а любовь. Мы зашли в музыкальный клуб и не нашли хозяйку. — Может, она в домике? — спросила Славя. Я кивнул, и мы побежали по пустому лагерю. Ворвавшись к музыкантке и грустняшке, мы в один голос крикнули: — Мику, у нас появилась идея!!! — Ой, — Славя зажала рот руками. Я успел остановить слетающее с губ короткое емкое слово. Мику и Лена сладко посапывали и даже не собирались вставать, но от наших криков японка открыла глаза. — Сёмочка, Славечка, если ваша идиотская идея не покажется мне интересной, я вас зарублю катаной, а потом съем. Вы время видели? Я глянул на часы. Половина седьмого. — В самый раз для того, чтобы проснуться в хорошем настроении и обсудить с лучшими друзьями номер для родительской субботы. Я вздрогнул. От моих последних слов повеяло кутьей и женщинами в черных платках, отвратительной теплой водкой со сладкими блинами. Славя взяла меня за руку: — Что случилось? Мику встала теплая ото сна, начала нас выталкивать: — Ждите меня на улице, сатрапы. Не надо мне еще Леночку будить. Я полной грудью вдохнул свежий воздух. Это же все на поверхности. — Сёмушка, да что с тобой? У тебя настроение скачет, как стрелка осциллографа у одной писательницы. — Родительская суббота. Так называются дни поминовения усопших. Наши родительские концерты тоже проходят в субботу. Вернее, это один концерт, просто попадаем мы на него из разных суббот. Ну, ты лучше меня знаешь. Откуда только? Ты вообще осведомлена обо всем лучше вожатой и едва ли не лучше Шурика. — Оперативно-розыскная деятельность, Сёмушка, включает в себя не только «ласточку» и «слоника», но и умение оказаться в нужное время в нужном месте и, самое главное, умение слушать. — Вы что, хотите «Наша служба и опасна, и трудна спеть», волки позорные? Мику вышла одетая, но все равно куталась в покрывало. — Не волки, а санитары леса, — ухмыльнулся я. — Да шучу я, Сёмочка. Вы скажите мне, как вам в голову пришла идея будить маленькую японскую девочку в такую рань? — Мы думали, уже день, — протянула Славя. — Проснулись, успели чай попить. — Думали они, — буркнула японка. — Думать надо меньше, а соображать больше. Не на земле теперь. Что у вас за идеи? Мы вкратце описали, что хотим сделать. Мику всплеснула руками: — Ребята, это так мило! Сёмочка, ты смог уломать свою невесту на участие в концерте? Ты мой герой! — девочка чмокнула меня в щечку, отчего я зарделся, а Славя прищурилась. — Славечка, не надо злиться. Я мщу, и мстя моя страшна! Будешь знать, как будить маленьких японских девочек ни свет ни заря. — Видишь, милая, — я глубокомысленно поднял палец, — тебе Мику мстит, а мне нет. Мику тут же подскочила к Славе, встала на цыпочки и чмокнула ее в обе щечки. — Видишь, и тебе отомстила. Ревнуй теперь. Я вытянул руки в сторону любимой: — Молилась ли ты на ночь, Дездемона? Японский Яго сообщил, что нет! Славя притворно испугалась: — Нет, дорогой, ты что? Конечно же, молилась! А самураям сроду веры нет. Поэтому давай убьем ее вдвоем! — Славечка, Сёмочка, это самое современное прочтение «Отелло». Когда вернемся домой, непременно напишите пьесу. Мы будем иметь огромный успех. Представляете, в главных ролях Семен и Славяна! В роли злобного Яго несравненная Мику Хатсуне! Я буду выпрыгивать с катаной на сцену, воровать платки и перекладывать их с места на место. А потом сделаю сеппуку. Я хмыкнул: — Вот через сеппуку японцы себя и кастрировали. — Сёмочка, объясни, пожалуйста, свою мысль. — А что там объяснять? Эти придурки восприняли бусидо слишком серьезно. В итоге после единственного поражения Японии все пассионарии дружно вывалили кишки на пол и сдохли. Остались слабаки, чей удел — подмахивать американскому хозяину и нюхать трусы. Был я в вашей Японии. Но есть и у них плюсы. Вежливые до одури и честные. Ладно, что я о грустном? Мику, мы воспользуемся твоим клубом? — Пользуйтесь на здоровье. Только лекарства Виолы не оставляйте. А мне пора на утреннюю пробежку. Она скрылась в домике, а мы пошли репетировать. Тут я кое-что вспомнил: — Славушка, я сбегаю до медпункта, заберу плащ? А то неудобно получится, Виола будет ругаться, что в медпункте вещи разбрасываем. — Конечно, беги, Сёмушка. Я пока там чайник поставлю. Будешь теперь у меня все время чай пить. — Я согласен только с тортиком! — Иди уже, сластена! На ступеньках у входа в медпункт сидела тихая и какая-то растерянная Виола, кутаясь в мой плащ. Руки ее обхватили кружку с чем-то горячим. — Вилка, ты чего не спишь? Кто рано встает, тому Бог подает? — Сам ты Вилка, — ответила она негромко, глядя куда-то вдаль, даже не рассердилась. Я присел рядом. — Что с тобой? Не скажу, что за смену мы стали закадычными друзьями, но я переживаю за всех вас. И за тебя тоже. Поделись, Виола. — Не знаю, Семен. Все так странно. Я тебе рассказывала, как я умерла? — Нет, но рассказывала другим. И показания не сходятся. Она кивнула: — Не сходятся. Мы придумали себе примету, что, если не говорить, как ты умер, смерть будет понарошку, мы очнемся в своем времени и продолжим жить. — Ты хотела бы вернуться в свое время, даже зная, что тебя ждет самая ужасная война за всю историю человечества? Зная, что Петроград, он же Ленинград, почти полностью вымрет от голода и холода, а на захваченных территориях немцы будут убивать детей? — Да, Семен. Потому, что это мое время, это мой крест. — Твой крест теперь в другом. Может, там, наверху, решили перенести тебя странным способом сюда, к нам, чтобы ты посмотрела на наш бардак свежим взглядом и все изменила? — Семен, Семен… Что я могу изменить? Знаешь, сколько мне было лет, когда я умерла? Я успела закончить институт благородных девиц — жуткое место на самом деле. Потом прошла ускоренные курсы сестер милосердия. А потом революция, война, я попала в лапы белых и все. Кнутами забили и бросили умирать истекающую кровью. Я до сих пор надеюсь, что все вокруг — бред умирающей девушки, что придут наши и спасут меня. Я обнял девушку за плечи. — Наши уже пришли. Наши — это я, это Славя, Мику, Алиса, Лена. Даже ее упырь-алтарник наш. Шурик, который взвалил на себя судьбу мира, наш. И ты наша. А мы, русские, своих не бросаем. — Откуда мне знать, кого вы, русские, бросаете? Я всего лишь чухонка. — Не всего лишь. Ты очень красивая чухонка, очень сильная и мудрая. Так что отбрось сомнения и доверься Шурику. Он же тебе нравится? Я встал, посмотрел ей в лицо. Она подняла на меня глаза: — Нравится. Но, Семен, это я здесь кажусь прожженной стервой. На самом деле я девочка, я прожила меньше вас всех, я не знаю, как общаться с мужчинами, как это принято в вашем времени. Думала, научусь, глядя на вас, но вы все больные, неправильные. Я не знаю, как общаться. Поэтому играю в стерву. — А ты не играй. Просто будь собой. В этом лагере нет условностей. Даже то, что ты принимала роды у мамы Шурика, — всего лишь ненужная условность. Внезапно ногу обожгло болью. Не сдержавшись, я закричал. — Что случилось?! — Виола подскочила. — Не знаю, — ногу отпустило так же резко. — Ногу будто обожгло, причем сильно. Славя!!! Я побежал в музыкальный клуб. Она же ставила чайник. Ворвавшись в терем Мику, застал любимую с искаженным от боли лицом, сжимающую ногу. Подбежал, увидел начинающие выступать волдыри. Попробовал приложить руку. Тепло не идет. — Славя, почему я не могу тебя лечить? — Я закрылась, чтобы тебе не было больно. — А ну откройся немедленно! Я уже здесь, сейчас все исправим. А хотя погоди. Ты можешь потерпеть минутку? Только не закрывайся. Я выскочил из домика и попробовал представить Славю, влить в мысленный образ тепло, и у меня получилось! Врываюсь в домик, обнимаю любимую. — Ура! Мы с тобой теперь как экстрасенсы! Я тебя смогу спасти, где бы ты ни была и что бы с тобой ни случилось! Главное, если тебе больно, не закрывайся от меня. Обещаешь? — Нет, Сёмушка, не обещаю. — И, увидев мой взгляд, объяснила: — Вдруг я рожать буду? Представляешь, как соседи испугаются? Я ухмыльнулся: — А если будет кричать сосед, испугаюсь я. — Сёмушка, я когда-нибудь тебя побью за твой юмор. Идем пить чай, если я не весь кипяток вылила. Как ты догадался, что можешь лечить на расстоянии? — Если я почувствовал твою боль на расстоянии, то и вылечить могу. Гэ — логика! — Муж-супергерой, о таком можно только мечтать. Она прижалась ко мне. Я заметил, что после всех наших приключений мы не отлипаем друг от друга, словно страх потери засел в сердце. — Так себе абилка. Семейный доктор, который не может вылечить себя. Но я не против. — Тут у меня вырвался вопрос, который волновал меня с самого утра: — А ты тоже меня чувствуешь? — Только самые сильные эмоции. И только когда ты рядом. Вот сегодня утром мы очень хорошо чувствовали друг друга. Славя спохватилась. — Сёмушка, а как мы будем репетировать, если ни ты, ни я не умеем ни на чем играть? Я взял гитару, повертел в руках, пальцы сами легли на лады. — Сёмушка, а говорил, что играть не умеешь, — удивилась Славя. — И сейчас говорю. Это не мое умение. Это что-то другое. Надо будет у Виолы спросить. Есть некоторые подозрения. Как была фамилия фельдшера, который открыл, что можно передавать друг другу энергию? Славя наморщила лобик, вспоминая: — Персунов. — Назовем это эффектом Персунова. Нам не понадобилось много репетиций: я идеально чувствовал Славю, гитару, и мы вместе смогли исполнить нашу песню так, что выиграли бы в программе «Голос». — Времени до концерта много, может уединимся? — я поцеловал Славю за ушком, благо теперь нам не мешали длинные волосы. — Я вам уединюсь! — в клуб ворвалась хозяйка. — Это вы так репетируете? Чай, поцелуи? Хоть бы бедную японку кто чаем угостил. — Мику, я с удовольствием, — Славя с неохотой отстранилась от меня, — но ты не любишь, как я завариваю чай. — Сама заварю. Сёмочка, Славечка, вы лучше покажите, с чем мы пойдем на концерт. Из-за чего я так рано проснулась? Вы совсем не жалеете бедную японскую девочку. Она же помнит свои последние слова? Она видела, как ее будущая версия просила помнить, что она не японка, а Малика Хайдагарова. Тогда почему до сих пор отыгрывает роль японки? Неужели система даже в свободные недели не дает людям свободы? Я вспомнил Виолу, вспомнил, как впервые увидел ее настоящую. А может, обе Виолы настоящие? И сексуальная стерва, и растерянная девчонка, кутающаяся в чужой плащ? Как я понял, система не дает ролей, нехарактерных для психоматриц похищенных ею людей. — Сёмочка, ты опять отключился от беседы! — воскликнула девочка-пулемет. — Покажите, что вы нарепетировали. — Ах да, — рассеянно сажусь за рояль. Начинаю машинально наигрывать мелодию. Пальцы быстро устают, но у меня не просто получается, а получается, словно я всегда знал, как играть, какие клавиши и когда нажимать. Мы со Славей на два голоса исполняем песню, Мику хлопает в ладоши, а Славя в конце странно на меня смотрит. — Сёмушка, в прошлый раз мы исполняли ее на гитаре. — А в этот раз на рояле. В следующий можем на губной гармошке. Мику, ты играешь на губной гармошке? — Плохо, Сёмочка. Для этого нужны большие легкие, а я никогда не играла на духовых. — Тогда на губной гармошке не могу. Видишь ли, Мику, я экстрасенс, могу скоммуниздить любой талант, любое умение. Не подскажешь, чтобы быть лабухом на свадьбах, диплом нужен? — Нет, Сёмочка, — от удивления псевдояпонка стала немногословной. — Тогда у меня есть еще одна профессия, благодаря которой я смогу зарабатывать честным трудом. — Какой же это честный, если ты используешь чужие навыки, да еще взятые без спроса? — спросила насмешливо Мику. — Ты права, прости, с этой точки зрения я не рассматривал вопрос, — я встал, подошел к ней и взял за руку. — Сейчас верну. Если получилось у дока что-то дать Славе, получится и у меня. Я попробовал вспомнить ощущение от игры на гитаре, рояле, почувствовать в руках тепло. Стало получаться. На краю Вселенной я услышал отчаянный голос Слави: «Семен, нет!» В глазах потемнело, я сел на стул, не отпуская руки Мику. В голове мелькали тысячи репетиций, какие-то танцы, боль в отсутствующей ноге, безысходность, одиночество. Их я попробовал задержать, не возвращать. На этом сознание потухло. Надо мной склонилась обеспокоенная Виола. — Дай дуракам хрустальный жезл — не разобьют, так потеряют. Мику, зачем он начал тебя лечить? — Он не лечил, он попробовал вернуть талант, — рыдая, ответила японка. — А чем ему твой талант помешал? — Я подколола его, что эти знания получены нечестным путем. — Идиоты, вы понимаете, что он теперь как лоскутное одеяло? Он может запросто двинуть кони, если у него забрать твою часть жизни. Странно, я все слышал, но не мог пошевелиться. Я даже видел сквозь приоткрытые веки. Правда, только лицо Виолы и часть потолка. Кто я теперь? Я — это я или куча девочек? Смогу ли починить мотор, проложить проводку? Смогу ли сварить идеальный шов? Попытался представить, как варю, и у меня получилось. В мыслях руки привычно поджигали электрод, вели шов, привычно электрическая дуга пыталась притянуть электрод к железу. Значит, я остался собой. Это радует. Мы должны оставаться мыми, а они оними. — Виолочка, что теперь делать? Я не хотела, честное слово. Откуда-то сбоку раздался плачущий голос Слави: — Ну почему он такой честный?! Это уже за гранью! Я попытался потянуться к любимой, мысленно погладить ее по голове, утешить. — Живой! — радостно крикнула она. — Я чувствую, Виола, он живой! — То, что живой, я и сама знаю. Пульс есть, зрачки на свет реагируют. Семен! Ты нас слышишь? Меня сильно похлопали по щекам. Больно же, блин! Слышу я вас, слышу! Сказать ничего не могу. Попробовал моргнуть. С огромным трудом получилось. — Нет, мне двойной талант ни к чему! Забирай обратно! — Мику ударила меня в грудь, и буквально за минуту я снова научился дышать. — Слышишь? Я дарю его тебе с правом заниматься любой деятельностью, преподавать и зарабатывать на нем деньги. Если хочешь, дома оформим договор на передачу тебе копии моих умений! Почему ты такой дурак? Шуток не понимаешь. — Все я понимаю, но чужого в жизни не брал, — прохрипел я. — А ты не брал, тебе подарили. На день рождения или на День рыбака — не знаю, какие ты там праздники празднуешь. Может, на Новый год или День граненого стакана. Виолочка, какие праздники мажоры-моряки празднуют? — День выстрела Авроры, наверно, — устало ответила медсестра. — Хотя какая ему Аврора, буржую недобитому? Шучу-шучу, а то сейчас окончательно суициднешься в попытках доказать свою пролетарскую сущность. За кого они меня принимают? Не было у меня никогда таких наклонностей. Пробую встать. С трудом получается. Осматриваюсь, говорю нарочито хрипло: — Сейчас бы супчика, да с потрошками. Ну или просто хорошей жратвы. А вас, Виола, я попрошу остаться. Мику побежала в столовую узнавать, осталось ли что-нибудь с завтрака, а мы с Виолой сели за стол. Славя пошла ополаскивать кружки для чая. — Виола, расскажи, почему я не могу отдать чужой дар, полученный через эффект Персунова? — Потому, что это уже часть тебя. Подлечить Мику ты смог бы, но с огромными откатами. Вплоть до смерти, если, например, захотел бы пришить обратно отрубленную конечность. Особенно в том мире. Со Славей тебе проще. У вас сейчас одна энергия. Причем, как я говорила, даже если ты лечишь ее родственников, откаты будут минимальные. Посторонним даже царапину не пытайся залечить. Сразу отправишься на концерт Летова. — Так он же в тайгу ушел? — Нет. Я проводница смерти, мне лучше знать. Сначала вернулась Славя с четырьмя чашками, следом Мику принесла четыре порции рисовой каши с изюмом и киселя. Быстро позавтракав, мы со Славей начали репетицию, а Мику с Виолой уселись на стулья и внимательно слушали. — Вилка, ну чего ты будешь одну и ту же песню слушать? — спросил я. — Айда на концерт с нами. Увидишь выступление, развеешься. Уверен, тебе понравится. — Да, — поддержала Славя, — все старались. Мику подготовила несколько песен; говорят, алтарник, фельдшер будут выступать. По крайней мере, они уходили на концерт. Виола, идем с нами. Мику подскочила: — Ребята, вы такие молодцы! А я совсем не подумала. Сейчас я сбегаю, приглашу Олечку Дмитриевну. Виола, приходи непременно. Это очень важный концерт для нас для всех. — Уговорили. Сто лет на концертах не была. Какой сто? Больше! Последний раз в институте году в тринадцатом. — Виолочка, в каком институте ты училась? — тут же спросила японка. — Благородных девиц. Жуткая дыра. — А я читала, что там учились только очень благородные девицы и его выпускниц охотно брали в жены, — нахмурилась Славя. — Ох, наивное дитя. А еще в наше время все хрустели французской булкой и танцевали на балах с юнкерами. Институт — это ссылка для бесприданниц, детей погибших мелких офицеров и прочего сброда. От некоторых просто хотели избавиться. Нас посещали разные очень благородные особы. Помню, еще кофюшками были — к нам приехала Елизавета Федоровна. Классная дама говорит, что надо целовать ручки, ну мы и протянули свои ручки великой княгине. Не поверите, всем поцеловала. Это одно из немногих хороших воспоминаний из детства. Ой, что-то я на вас грусть навожу. Пойду я, переоденусь для концерта. Мику обняла собравшуюся уходить Виолу и сказала: — Ты обязательно заходи ко мне. А если вернемся домой, хоть во сне приходи. Или вдруг повезет и вас тоже удастся вытащить? Приходи в гости. — Непременно, Микуська. — Мне показалось или Виола прослезилась? Мику подпрыгнула: — Ты пообещала. А теперь все по очереди — в гардеробную и гримерку. Виола, тебя тоже касается. Нечего на концерты ходить в сестринском халатике. — У меня вроде нормальная одежда, — я осмотрел себя. — Сёма, не нервируй меня! — воскликнула японка. — Да что не так? — Мику права, Сёмушка, — Славя встала на сторону японки. — Ты надел эту одежду в среду, после чего ночевал на голой земле, вызволял меня из кардинальского плена, мы ходили на тортик, а главное, на костер. — Все! — я примирительно поднял руки. — Вы победили! Иду за новым комплектом одежды. Пока я примерял, одевался, наливал всем еще чаю, девочки только подобрали одежду для Виолы. Женщины такие женщины. Еще час назад ее грызла хандра, а теперь она прихорашивается и радостно напевает что-то на немецком. Про какой-то Dem Morgenrot entgegen. Славе не пришлось выбирать платье, она надела атласное с дискотеки. А у Мику готовы сценические образы на все случаи жизни. Наверняка она еще месяц назад подобрала костюм. Перед тем как отправиться на эстраду, Мику нас долго и серьезно инструктировала. Туда ходить можно, а туда нельзя, иначе застрянешь. С ней общаться можно, но только когда она в этом платье. До окончания мероприятий с эстрады ни ногой. На поляне перед сценой расставлены стулья. Концерт будет под открытым небом. Шурик бегает, настраивает аппаратуру. Я ему махнул рукой, он узнал меня, махнул в ответ. Значит, из нашей недели. Я шепнул Виоле: — Сходи, помоги ему. Она покраснела: — Как я ему помогу? Я о проводах знаю только то, что они гудят. — Ходи за ним, подавай патроны, восхищайся, какой он умный. Вас в институте благородных девиц чему учили? Давай, действуй уже. Виола, радостная, убежала, а Славя спросила меня: — Это что такое было? — Это коуч-наставничество от Семена Черняка. Пока мы гуляли, шутили, смеялись, к нам подошел неизвестный паренек. Славя тут же нас представила: — Семен, знакомься, это Семен. Я протянул руку: — Очень приятно, Семен. Парень с самым серьезным видом ответил: — Взаимно, Семен. Первым не выдержал и расхохотался я. — Бро, давай нормально знакомиться. Я Мажор. Он же Моряк. — Я Врач, Док, Фельдшер, Горничная, Шулер, Саманта Смит и много еще кто. — Нифига себе, легендарный человек, мне про тебя много рассказывали. Он махнул рукой: — Мы тут все легенды. — Мой тезка стал серьезным, что ему вообще не шло, повернулся к моей невесте: — Славя, твоя ментовская чуйка мне подсказывает, что наша встреча здесь должна была проходить иначе, намного хуже. — Откуда ты знаешь, что я… — любимая потупилась, а он рассмеялся. — От кого еще мне могла достаться такая вещь? Лена — художница, Алиса по другую сторону закона, Малика — музыкант. Кибернетики разве что? Но нет. Они реально те, кто есть. Электроник — малолетний шалопай, а Шурик — компьютерный гений. Может, Клавдия Петровна? Ладно, не куксись. Я Ликуське уже сказал, чтоб, как домой придет, сразу наркоту в унитаз сливала. Славя рассмеялась: — С кем поведешься… Ты стал более болтливым, чем Мику. И да, наша встреча должна была пройти гораздо хуже. Я писала себе об этом. Мальчики, вы пока знакомьтесь, а я обещала помочь Мику. И убежала. Я предложил товарищу по несчастью сигарету, и мы присели на места для зрителей. — Чел, тебе говорили, что ты на Галкина похож? Я киваю: — Говорили в юности. Даже прозвище в «фазанке» было Дальнобойщик. А потом я стал похож на братка. Зём, спасибо тебе. Без твоей помощи мы не справились бы. — Чел, ты о чем? — Врач удивился. — Неделя была на грани. Вот ты говоришь, встреча должна была пройти иначе. Мы вообще должны были стать единственной парой, которая не смогла. Но ты что-то сделал, я не знаю что. Что-то передал. Кстати, ментовская чуйка здесь есть теперь не только у тебя. — Хочешь, отдам? — ухмыльнулся Док. Он вообще постоянно ухмыляется, очень живая мимика и живые глаза. — Нет, спасибо. Я тут стал ментом больше, чем любой из ментов. И это не может не пугать. Мы посмотрели на пианиста, возившегося с инструментом. — Вот, если бы не чуйка, я бы посчитал его хорошим человеком, — сказал Док. — А я, если бы не чуйка, не вспомнил бы его и не сопоставил факты, — мои кулаки сами сжались от ярости. — Но тебе повезло, бро. Эффект Персунова тебя задел краешком. По мне он прошелся катком. Он рассмеялся: — Как ты сказал? Эффект Персунова? В честь меня назвали какую-то неведомую хрень? — Передача таланта при лечении. Мику еще не знает, ну, наша Мику. Назвали в честь тебя. Жаль, что здесь герои остаются неизвестными. Он на миг стал серьезным: — Как минимум мы будем помнить и знать, что здесь было. Ведь даже тот упырь, — он показал на пианиста, — стал здесь героем. Ты извини, чел, мне надо репетировать. Тебе как с ментовской чуйкой жить? Я пожал плечами: — Никогда не питал иллюзий в отношении людей, так что нормально. Он хлопнул меня по спине: — Тогда держи. Будешь втройне ментом. Все, я побежал. Про Славю помню. Чем смогу, помогу. Виола больше ста лет не была на концерте. Хотя на репетиции она успела выучить наизусть песню Семена и Слави, но, сидя рядом с Женей, с удовольствием ее послушала еще раз. Шурик удивился тому, что она попыталась помочь, интересовалась, чем он занимается, всеми этими проводами, колонками. Она впервые посмотрела на него как на мужчину. Семен прав, он действительно взвалил на себя неподъемную ношу. Он взял на себя ответственность за всех проводниц, за лагерь, за девочек, которых сюда втянула система. По случайным фразам и недомолвкам она поняла, что не только за них тянет ношу этот смешной очкастый парень. Улыбаясь мыслям о сыне подруги, медсестра подпевала: — Аллилуйя любви, аллилуйя! Славя ждала своей партии и с любовью смотрела на Семена, сосредоточенно играющего на гитаре. Следующие слова, выученные наизусть, резанули по сердцу. Ведь они действительно забыли и чуть все не потеряли. — Аллилуйя возлюбленной паре. Мы забыли, бранясь и пируя, Для чего мы на Землю попали. Аллилуйя любви, аллилуйя любви, Аллилуйя! Ольга крепко держала Электроника за руку. Шалопай, готовый ради нее на все. Он думает, она не замечает, как он уходит в клуб, возвращается мрачный. А на лбу от напряженной работы мозга у него уже образовалась складка. Он пытается вытащить ее, мертвую тетку, оттуда, откуда никто не возвращался. Но она даже не там. Она не пойми где. А что делать с ним? Это же абсурд — любить человека, который на сто лет младше тебя. После проигрыша вступила Славя: — Аллилуйя всем будущим детям. Наша жизнь пролетела аллюром. Мы проклятым вопросам ответим: Аллилуйя, аллилуйя, Аллилуйя, аллилуйя. Славя чувствовала Семена как никогда раньше. Она почувствовала его искренность, почувствовала себя как за каменной стеной. — Я люблю твои руки и речи, С твоих ног я усталость разую. В море общем сливаются реки. Аллилуйя любви, аллилуйя любви, Аллилуйя! Влюбленные взялись за руки, посмотрели друг на друга, им все было понятно без слов. Вместе запели малоизвестный куплет: — Аллилуйя свирепому нересту! Аллилуйя бобрам алеутским! Лишь любовью оправдана ненависть. Аллилуйя любви! Аллилуйя! После концерта можно было пообщаться с умершими родственниками. Интересно, Док скажет что-нибудь типа «Я вижу мертвых!» или для него эта шутка слишком примитивна? У Слави нет на том свете родственников, которых она знает, кроме бабушки, но та почему-то не пришла. Ангел мой немного огорчилась. — Бабушка Уля всегда была бойкая, веселая, — вспоминала она, — всегда суетилась, что-то делала. Она многому меня научила. — Бабушка Уля, говоришь? — у меня сработала тройная ментовская чуйка. — Ну да. Жаль, что она не пришла. Вы бы с ней подружились. — А у вас были ее молодые фотографии? Почему-то я уверен, что в молодости она была рыжая и с голубыми глазами. А от ее проказ вздрагивал весь Советский Союз. Славя нахмурилась: — Нет, бабушка Уля была очень серьезным человеком, она достигла огромных высот, герой социалистического труда. — Звание героя не мешает взрывать памятники и подкладывать пионерам в еду гусениц. — Сёмушка, нет. Это плохая шутка. — Солнце мое, у меня сейчас тройная ментовская чуйка. С личным опытом проблемы, но логические цепочки в голове выстраиваются так, что самому страшно. Например, я знаю, что с бабушкой Улей ты пообщаешься, когда вернешься в лагерь. Еще я наконец-то понял, кто звонил от имени Монгола, кто уничтожил мою сестру и почему она просила простить этого человека. Самое интересное, он назвал первую криминальную кличку, которая пришла ему в голову. — Расскажи, — Славя вцепилась в меня. — Кто это? — Нет, прости. Это семейное дело. Нам с мамой решать, что делать с этой информацией. — Он прав, товарищ майор, — я с удивлением услышал за спиной голос сестры. — Сёмушка, я же говорила, еще увидимся. Знакомься, это наша сестра, Наташа. Повернувшись, я увидел Галю и маленькую улыбающуюся девочку. — Очень рад. Извини, Наташ, у меня нет конфеток — или что там дарят детям, но я действительно рад. Девочка улыбнулась: — Сам ты дите. Зачем невесту дразнишь? Ей же до сих пор больно, — она повернулась к Славе. — Прости себя, прости всех. Виновные давно наказаны, а ты ни в чем не виновата. Слышишь меня? Девушка только кивала, по щекам ее текли слезы. Галя повернулась ко мне: — Мы у тебя украдем невесту, нам надо о женском посекретничать. А ты иди с отцом поговори. На душе сразу стало погано. — А надо? Галя сочувственно кивнула: — Надо, Сёма, надо. Как в детстве, когда она первый раз посмотрела «Операцию Ы». Тогда любое нелюбимое мной дело она сопровождала этой фразой. Плевать, что в оригинале был Федя. Ей казалось это до одури смешным. Я подошел к отцу: — Здравствуй, папа. Он несмело улыбнулся: — Прости, сын. Ты был прав, во всем прав. Ты пошел в деда. Он пытался приучить меня к честному труду, спорил, доказывал свое право жить в нищете. Я смотрел с презрением на него, до срока состарившегося, на блеклые обои, убогую обстановку в квартире. Пришло время новых людей, время хищников — так я считал. Хищники берут свое всегда. Кому на роду написано ярмо носить, тот есть бык. Быку — кнут. С этим девизом мы с ребятами громили ларьки. Есть сигарета? С самой смерти не курил. В аду с этим туго. — Пап, как там, в аду? — Да все как у вас, на земле. Представь, что есть комната, в ней много людей. По комнате разбросаны стулья, табуретки кривые. Стульев на всех не хватает. Кто-то сидит по очереди на сломанной табуретке и радуется жизни, а кто-то пытается подгрести под себя сразу два стула. Третьи пытаются забрать все стулья и сдавать в аренду. Правила везде одни, сынок. Только скотские они. Я бы хотел жить по твоим правилам. И чтобы меня окружали такие люди, как здесь, в «Совенке». Да уже ничего не исправишь. — «Совенок» подстраивается под нас, папа. Отец замялся, поправил часы и спросил: — Сынок, ты меня простишь? — Уже простил. Да уж, диалектика. — Ты о чем? — не понял отец. — Закон отрицания отрицания в действии. Ты отрицал своего отца, его миропонимание, я отрицал тебя. Вопрос, что будут делать мои дети. Он посмотрел на Славю, весело болтающую с моими сестрами. — С такой мамой? Думаю, в любом случае будут достойными людьми. Мы возвращались при лунном свете. Славя шла, прижавшись ко мне, непривычно умиротворенная. Раньше я всегда видел в ее глазах боль. Когда научился, я стал потихоньку забирать ее себе. Но сейчас у нее свой покой, незаемный. — Какой-то мрачный у нас получился мюзикл, — задумчиво проговорила девушка. — Да, зато с хорошей концовкой. Сейчас должны быть титры и финальный поцелуй. Или наоборот. — А я думаю о том, как складывается наша жизнь в «Совенке». Сначала боевик, потом ужастик с картонными монстрами, потом веселый мюзикл, а сейчас? Я помолчал. — С одной стороны, мюзикл — время от времени нас сопровождали песни. С другой — это лютый трешовый психологический триллер. Мне кажется, нашу жизнь писали Ларс фон Триер и Фрэнк Миллер вместе. Получилось то, что получилось. Славь, давай не будем превращать эпилог в драмеди, где влюбленные ищут друга и не могут найти, а потом случайно встречаются на улице. Давай сразу обменяемся адресами и телефонами. — Твой адрес у меня есть, если ты его не менял. — Зато у меня нет твоих данных. Я даже не знаю, действительно ли тебя зовут Славяна, вдруг это оперативный псевдоним. — Гад! Мы с тобой полгода виделись на допросах и ты не выучил, как меня зовут?! — Славушка, солнышко, ну зачем запоминать имя человека, с которым ты будешь видеться максимум до приговора? Ни в тюрьме, ни на дне Невы мне эта информация не пригодилась бы. Помню, что старлей, фамилия вроде Феоктистова. Девушка оглянулась — не слышит ли нас кто. — Мирослава Андреевна я. А Славяна Серая — это творческий псевдоним. Меня в свое время Грибанов надоумил. У нас очень сильно текло, и часть информации поступала злодеям. Я придумала агента Славяну Серую, и она сливала бандитам дезу. Он сам так делал, правда у него агентом была заводная игрушка. — Как же мне тебя теперь звать? Она улыбнулась, поправила несуществующую косу. — Все зовут меня Славей, и ты зови. Пробуждение было лучшим за последние тридцать три года. Когда я открыл глаза, на табуретке перед кроватью стоял поднос с чаем и печеньем, а рядом улыбалась моя Славя. — С пробуждением, любимый. Вот и конец нашим приключениям. Я притянул девушку к себе: — Нет, это только начало. — Начало того, что будет после титров? Обычно в сиквелах героев не ждет ничего хорошего. — А это нам решать. Продиктуй еще раз свой номер. Славя на секунду отстранилась от меня: — Ты думаешь, мы приедем домой? Оба? — Я не думаю, я знаю. Ты не забывай, аналитические способности у меня усилились. Так что я за гуманную теорию заговора. — Но ведь и теория о том, что из нас делают кукол, оказалась верна. — Не оказалась. Вы отказались быть куклами. — Моя будущая версия писала мне, что из них смогли сделать послушных героинь новеллы. Я отмахнулся. — Ты же не во всем веришь своей будущей версии. Она виновато склонила голову: — Один раз не поверила и едва не потеряла тебя. — В чем не поверила? — Она писала, что не нужно задавать тебе лишних вопросов. Я прижал к себе своего ангела. — Кто старое помянет, тому глаз на ж… вон. Время до отбытия пролетело быстро. Недаром говорят, счастливые часов не наблюдают. Я не стал переодеваться. Костюм все равно останется здесь. А тратить время на ерунду — увольте. Славя тоже была в наряде, который для нее выиграл я. Кто сказал, что в полдень нельзя разгуливать в вечернем платье? Мы в свободном лагере живем. Имеем право! На улицу вышел весь лагерь. Клавдия Петровна с сумкой и Женя стояли отдельно ото всех. Их доставит домой свой транспорт. Все же они попали сюда во сне, а не через предсмертные состояния, как все мы. Большую часть девочек ждет еще одна неделя в прошлом. Мы со Славей знаем результат. Мику догадывается. Она с удовольствием расспросила бы нас, но вмешиваться в ход прошлого — плохая затея. Один утырок за это поплатился. К нам подбегает Ульяна. — Ну что, внучата, — говорит она весело, но тихо, так, чтобы не услышали посторонние, — готовы отправиться на большую землю? Я отсалютовал: — Всегда готов. Славя, успевшая вчера пообщаться с мелкой по душам, ласково улыбнулась: — Бабуль, а ты как здесь? Так и останешься? — Не бойся, родная. Я же говорила всем, что у меня будет самый лучший Семен. И он будет. А они с Шуриком что-нибудь придумают. Рыжая повернулась ко мне: — Не думала, что у моей внучки будет самый скучный муж. Мы даже в футбол ни разу не сыграли. — А волейбол уже не считается? Ульянка энергично махнула косичками: — Не-а! Только футбол! Все, я побежала! Не потеряйте друг друга. — Да уж не потеряем, — я улыбнулся и повторил про себя заветные цифры.