Бесконечное лето. Круги на воде

Шурик проводил большую часть постояльцев, остался только верный друг Электроник. Легкомысленный раздолбай, неспособный завязать себе шнурки, но компьютерный гений и верный товарищ. Правда, Шурик уверен, что Эл остался не из-за него, не ради Родины, для спасения которой была организована операция. Все ради Ольги. Конечно, он давал подписку, когда Шурик втянул его в проект, разумеется, знал, ради чего все это. Но проникся, только когда понял, насколько глубоко страдает вожатая. Все же Врач оказал положительное влияние на лагерь. Один из самых долбанутых Семенов всколыхнул все. Сам не зная того, он смог спасти девочку, погибшую много лет назад, от попадания сюда, но в специально написанный для нее мод. Система просто повисла, когда в оригинале появилась Саманта Смит, да еще и с нюансом. Все же ИИ даже в будущем не избавился от шаблонности. Шурик стучал по клавишам, останавливая бег времени. Слишком много здесь может случиться непоправимого за те три месяца земного времени, что остались до операции. Во время пилотного запуска системы «Стикс» Шурик отправит на главный сервер жуткую гадость, возможно система на той стороне канала даст ответ. Наверняка даст ответ. И этот ответ они могут не пережить. Если Генда пригонит кавалерию, тогда шансы есть. Как-то все они подцепили эту фразочку про то, что они и есть кавалерия. Это же от алтарника, самого скользкого, мутного из Семенов. В каморку кибернетиков осторожно вошла Виола. Она, стоя у двери, тихо спросила: — Саш, я посижу у тебя? — Конечно. Там где-то котелок валялся, можешь чайку вскипятить, если нетрудно? Я сейчас закончу, посидим, поболтаем. Виола впервые оказалась в таком мужском месте. Она была в казармах, в тифозных бараках, в госпиталях, где воняет гноем и болью, ездила в санитарных поездах. С шестнадцатого года она повидала то, что сейчас принято называть дерьмом. Но она никогда не была в настолько мужском месте. Куча железа, запах канифоли и машинного масла, полное отсутствие даже намека на уют. Здесь люди занимаются важным делом. Им некогда наслаждаться и сибаритствовать. Котелок немного непривычной для нее, заставшей Империалистическую и Гражданскую, формы нашелся за роботом с женской грудью. Самодельная электрическая плитка-козелок стояла под столом. Налив воды из полторашки, медсестра присела на краешек стола. Шурик на самом деле закончил писать код и успел протестировать. Он уставился в монитор, чтобы собрать в кучу разбежавшиеся мысли. Сколько времени он провел здесь? Как давно любит Виолу? И вот она сама пришла поинтересоваться, как у него дела, а он боится поднять на нее глаза, робеет, как не робел ни на одном экзамене. Он так не боялся ни демонов, ни битвы с кардиналом из будущего. Да, ему было страшно наставлять маузер на человека. Но не настолько, как сейчас начать разговор, сказать глупость и вновь оказаться сынком для той, кого он любил больше жизни. Стиснув зубы, он продолжал смотреть в монитор, пока там не заплясала заставка. — Саш, — ей больше не хотелось звать его Шуриком: слишком детское имя, пригодное для того, кто катается на трехголовой собачке, но не для сгорбившегося под грузом мировых проблем мужчины, — чайник вскипел. Тебе как заварить? Он улыбнулся. Обычно играющая стервочку, сейчас она была непривычно тихая, покладистая, меланхоличная. — Завари на свой вкус. Как пили в ваше время? Я буду единственным из смертных, кто попробовал чай выпускницы Смольного. Он говорил с непривычной для него нежностью. Обычно его слова выходили резкими, рублеными, как в черно-белых производственных фильмах. — Хорошо, — сказала она тихо. Помолчала, пока руки колдовали над котелком, спросила: — Саш, ты знаешь, как я выглядела раньше? — Да, я видел фотографии. Именно такой я тебя и полюбил. Ты не подумай, такую, как сейчас, я тебя тоже очень люблю и… я не должен этого говорить, — он резко встал со стула, — но я тебя люблю, именно тебя, а не твое тело. Любую — и ту, какой ты была тогда, и роковую стерву из медпункта, и мудрую наставницу пионеров, и стойкую коммунистку, которая погибла под пытками, но не сдала свой отряд. Виола, прости. Не умею я с женщинами общаться. Мне некогда было учиться. Мир гибнет, нашей страны скоро не будет, не до романтики. Но я должен был сказать. Я люблю тебя. От такого искреннего признания, глупого, наивного, путаного, она растерялась. Ее тянуло к Шурику, но… что отвечать? И ведь проклятые вопросы никуда не исчезли. Она закрыла котелок, подошла к нему, мягко усадила на стул. Его руки оказались в ее руках, она присела напротив него, их глаза встретились. — Саш, послушай меня. Я умерла сто лет назад. Ты принадлежишь одному миру, я — другому. Мы можем быть вместе только в «Совенке». Или там, где на траву ложится кровавая роса. Долго ты сможешь жить с женщиной только во сне или в коме? — Глаза отчаянно защипало. — Саш, сколько бы ты здесь ни провел времени, мне сто двадцать лет, а тебе двадцать один. Ты совершенно не знаешь меня настоящую. Я не знаю, как Оля согласилась на безумство с Сережей, я им по-доброму завидую. Но я не смогу. Эти проклятые вопросы… Шурик снял очки, сглотнул ком и вдруг улыбнулся: — Помнишь, вчера на концерте? Там было много хороших песен. Но была одна… — Он попробовал спеть: — «Мы проклятым вопросам ответим: аллилуйя любви, аллилуйя». Она смахнула предательскую слезу: — Сашка, какой ты… — А что касается разных миров, ты помнишь, кто я? Когда я был зачат, моя мать была компьютерной программой. Ты ее сделала человеком, заставив между личным благополучием и долгом выбрать долг. Я мутант, Виола. Я чувствую этот мир, понимаю его лучше, чем тот, в котором вырос. Так что между нами больше общего, чем ты думаешь. Обещаю, я буду из кожи вон лезть, но ты проживешь ту жизнь, которую у тебя отняла война. Хотелось бы, чтобы со мной, но я слишком умен, чтобы надеяться. Я буду счастлив, если ты пройдешь снова мимо Смольного, прогуляешься по Дворцовой, зайдешь в Зимний, не чтобы лечить раненых, а чтобы полюбоваться картинами, будешь пить латте под хмурым питерским небом, будешь счастлива — со мной или без меня. Понимаешь? Виола погладила кибернетика по щеке. — Сашка, Сашка… Какую ты на себя взвалил ношу… Ульянка разработала свою операцию. Ишь чего, все девочки будут с Семенами, а она что, рыжая, что ли? Ну да, рыжая. Много лет была седой, а теперь снова рыжая. Хорошо быть мелкой пигалицей: никто тебя не замечает, можно слушать и смотреть. Как тогда, на оккупированных территориях. Потом она бегала к партизанам, рассказывала все, что видела и слышала. Научилась вычленять нужное. Немцы считали их необразованным быдлом и обсуждали при ней все на своем лающем языке, который она прекрасно понимала. Вот и в лагере она всего лишь маленькая егоза, которую даже Шурик замечает, только когда она напроказничает. А нечего маленьких обижать. Сколько лет приходилось быть серьезной! Можно немного после смерти побыть ребенком. Семен Феоктистов прожил достойную жизнь. Он воевал в составе подразделения СМЕРШ, после войны выучился на врача, ходил на ледоколах, они с женой воспитали достойных детей, которые родили и подняли хороших внуков. Двадцать восьмого декабря две тысячи восемнадцатого года, не дожив всего ничего до ста лет, в своей постели умер Семен Петрович Феоктистов, бывший алтарник и постоянный прихожанин одного из храмов города. На его похороны собрались дети и внуки со всех концов страны. Но никто не знал, что, едва он испустил дух, к нему вместо нормальной смерти пришла какая-то пигалица и позвала с собой. Мало ли, может, девчушке помощь нужна? Ну, он и согласился. Она провела его в пионерский лагерь, дала форму и показала зеркало. Оттуда на него смотрел подтянутый юноша, кровь с молоком. Он уже и забыл, что когда-то так выглядел. — Сём-чернозем, я тут немного нахулиганила, и нам придется прятаться ото всех, чтобы не влетело. Поживешь пока в этом домике, тебя никто не заметит. А мы с Алиской будем приносить тебе еду. Старик пожал плечами. Он, конечно, местных законов не знает, но почему бы просто не признаться, что в лагере посторонний? Хотя, может, ее отправят на костер за такие фокусы? Так что, если местные говорят: «Не высовывайся», стоит их послушать. Так они и жили. Иногда гуляли днем, иногда по ночам. Ульяна — ее звали как его жену — рассказывала о том, что происходит в лагере. Он смеялся над ее проказами. Книжки ему приносила Алиса, а еду — мелкая. Чаще всего были булочки. В итоге они ушли жить в лес. Там построили шалашик, играли в индейцев. Так пролетел месяц. А однажды Улька спросила его, глядя на полную луну: — Семен, а ты хотел бы быть со мной? Будь я на пару лет взрослее? Он растерялся. Как это быть с ней? В смысле в браке? — Ульян, тут такое дело. Ты меня со смертного одра забрала. А там, — он показал на небо, — меня ждет жена. Нехорошо, ежели, пока она там, я тут в теле юноши буду с какой-то девчушкой бегать. — Сёмка, ты так ничего и не понял? Семен растерялся еще сильнее: — А что я должен понять? Куча здоровых лбов вместо того, чтобы работать, учиться, в странном лагере занимаются странными делами. А мне не дает пристроиться к делу какая-то пигалица. — Славю ты не узнал? Генду не узнал? — Узнал, внуки это мои. — Наши внуки, Семен. Мы с тобой столько прожили, а стоило мне чуть помолодеть, ты меня не узнал. — Улька?! Что ж ты, зараза, с внучкой не дала пообщаться? Всё игры какие-то детские. — Сёмка, у Мирославы был свой долг, а общение с помолодевшим дедушкой очень могло помешать. Она даже меня до последнего не узнала. Гоняла за проказы. Юный старик вскочил, прижал к себе рыжую, самую дорогую, по которой столько лет скучал. — Улька, что же теперь делать? Надо идти к остальным, мы же не будем вечность в шалаше сидеть? — Надо. Но я хотела понять, — она смешно надула губки, — любишь ты меня или нет, будем мы вместе или отправлять тебя дальше. — Куда дальше? Туда, куда меня система собиралась закинуть? В советской форме быть вечной мишенью для немчуры? Спасибо, не для того жизнь прожил. Или ты меня обманула? Глаза Ульяны потеряли юношеский блеск, стали старческими, как тогда, когда она увидела будущего зятя, увидела, что не смогут молодые примириться и Мирославу, ее Славушку, ждет нечто худшее, чем смерть. Но они как-то справились. — Не обманула, Семен. Мы думали, что помогаем усопшим справиться с горем смерти, со страхом. Мы спрашивали, пойдут ли они с нами, и отправляли их на Стикс. Но мы не знали, что вместо встречи с Христом их ждет вечность этой гадости — быть куклами для игроков. — Можно же как-то победить систему, освободить людей? Сколько таких несчастных? — Можно. Если ты готов встать со мной плечом к плечу, Семен, идем к Шурику. Нет — я отправлю тебя в настоящий иной мир. — Свихнулась, мать? Баба должна за спиной быть. Идем к твоему кулибину. — Нашему кулибину. Он сын Стаса. — Индийское кино какое-то. Зита и Гита. Мать-то у него хоть приличная? — Приличная, Семен, — ответила сзади высокая женщина в черном. — Ульяна, я все понимаю, невестку можно доводить, на то она и невестка. Но довериться в серьезном вопросе можно? — Марушка, солнышко, ну прости старуху. Не хотела я никого втягивать. Вдруг вы по шапке из-за меня схлопотали бы? Семен, знакомься, наша невестка. Жена Стаса. Женщина ласково улыбнулась: — Еще не жена. Здесь ни церквушки, чтоб обвенчаться, ни ЗАГСа, чтобы зарегистрироваться, — она грустно вздохнула. — Полюбовница. Семен ахнул: — Это что же, наш правнук во грехе зачат? Мара покраснела, а Ульяна гневно одернула старого зануду: — Семен, имей совесть. До четвертого века никаких венчаний не было. Это что же, все наши предки грешили? Юноша потупился: — Простите, Мара, старика, неожиданно как-то все это. Вот и сморозил глупость. Познакомите с правнуком? — Познакомлю. И свекровь спасу от его гнева. Или как бабушка мужа называется? Они шли втроем из леса, а у Семена в голове крутилось имя невестки. Мара. Очень странное имя. И возраст правнука. Это что же, Стас сюда с двадцати лет шастает? А то и с пятнадцати? Мара… Он все-таки задал вопрос: — Мара, можно спросить, как вы, языческая богиня смерти, собрались в церкви венчаться? — А что, богиня смерти не человек, что ли? Я, Семен, обычная женщина, только необычная. Марой меня назвали безграмотные создатели системы. А насчет церкви — хочу я креститься, да обратиться не к кому. Семен огляделся: — Так давай я окрещу мирским чином. Будешь в мире живых — там тебя докрестят. Принято крестить мирянам, если человек находится между жизнью и смертью. Так тут весь лагерь в таком положении. Глаза проводницы смерти загорелись: — Семен, давай прямо сейчас. Пошли на озеро, там и покрестишь! — Да я… Ну ладно. А кто крестным будет? — Ульянка и будет. Она точно больше меня на земле прожила. Вечерело. Виола открыла заветный ящик в тумбе, накапала в мензурку спирта, закурила сигарету из пачки, оставленной одним из Семенов. Третий раз за месяц. Так и спиться недолго. Ладно, чуть-чуть можно. «Ван вэй тикет, ван вэй тикет, кар о ван вэй тикет ту зэ блюз», — напевала она с жутким акцентом. Что делать с Сашей? Ольга ничего не посоветует. Для нее приключение с Электроником несерьезно. Или, наоборот, настолько серьезно, что она стиснула зубы и терпит бессмысленность этого лагеря? Виола стиснув зубы жила, искала выход из этой бесконечности, помогала мертвым. Она будет дальше делать то, что до́лжно. Почему? Она привыкла бороться, а не бежать. Но когда есть за что бороться. Саша объяснял, убедил. Да, есть за что бороться. Пусть там воспевают тех, кто запорол ее насмерть. Но это ее Россия. Это ее мир, хоть он и обошелся с ней жестоко. За него она будет бороться. Но что делать с Сашей? Ее к нему тянет. Он сильный, но беззащитный, мудрый, но ранимый. Он испугался бандитов, но дрался с демонами, вышел с одним маузером против кардинала из будущего, и он хочет изменить мир. Что ей с ним делать? Она положила голову на стол. Чертова война, чертова смерть. Чертова насмешка судьбы. Ведь нельзя так. Она мертвая институтка ушедшей эпохи. Он дитя Стикса, техник, гений, человек будущего. Проклятие. Она несколько лет выдавливала из себя институтские повадки. Восторженность, пустые слезы, вздохи по предметам обожания. Саша предлагал прогуляться возле Смольного. Это место она, если вернется, будет обходить стороной. Смешно. Он смог дать ей бессмысленную надежду. Устало прикрыв глаза, она не видела, как неслышно отворилась дверь, как, переминаясь с ноги на ногу, на пороге остановился Шурик. Он подошел к ней сзади, приобнял за плечи. — Вилка, что случилось? Расклеилась, как кисейная барышня. Она рассмеялась сквозь слезы. — А я и есть кисейная барышня. Самая настоящая. Саш, знаешь, кого в наше время так звали? Нас, смолянок. Мы круглый год ходили в платьях из кисеи. А так как света белого не видели, жизни вообще не знали, нас считали неприспособленными, вечно ревущими дурами. Саша присел рядом, обнял ее крепко. Не укусит же в самом деле. Она положила голову ему на плечо. — Сашка, я запуталась. Что скажет мама? Как мы будем жить? Вот рожу я ребенка, а его выкинет в мир живых. Будет расти, как ты, неприкаянный. — Не будет. Я все рассчитал. После битвы появится окно возможностей. Главное, во время битвы выжить и не дрогнуть. Но я не дам тебе погибнуть. — Сашка, Сашка… — Виола, я все понимаю, — горько сказал он. — Ты не подумай плохого про меня. Все это, вообще все, оно сделано, чтобы вытащить вас. Конечно, и страну спасти. Но вы важнее. Да, я люблю тебя. Но я не хочу пользоваться слабостью, наивностью. Я не мерзавец. Если ты не захочешь быть со мной, то и не надо. Главное, живи, дыши воздухом живых. — Дурак ты, а не мерзавец, — Виола жарко расцеловала его в обе щеки. Шурик заметил, что глаза ее стали голубыми, оба, но это стало неважно. Их жадные губы встретились. Слова больше не нужны. Новокрещеная Мария трогала под платьем простой деревянный крестик. Клавдия Петровна дала его ей перед битвой с демонами, а она постеснялась надеть. Ну, как с языческим именем, даже неуверенная до конца в своей человеческой сущности, она может надеть крестик? У нее домашний питомец похож больше на демона, чем на собаку. Теперь крест висит на груди, висит законно. Она Мария. Пока без фамилии. Просто Мария. Когда-нибудь станет Феоктистовой, если Бог даст. И если они победят. Ульянка, важная, под ручку с мужем вышагивала рядом. Она теперь не просто так, она крестная мать. Смешно, конечно, в девяносто лет думать как маленькая девочка. Но что поделать? Можно побыть ребенком хотя бы после смерти, если при жизни не удалось. А с другой стороны, хватит. Навеселилась. Надо соответствовать мужу. Ему семнадцать? Пусть и ей будет семнадцать. Готово. Только шорты жмут, а растянутая футболка теперь открывает живот и аппетитно оттопыривается в нужных местах. — Чего смотришь, Сём, глаза сломаешь. — Красивая ты. — Всю жизнь вместе прожили, а ты только заметил? — В свои семнадцать ты так не одевалась. Нет, я не о том, я всегда видел твою красоту, но… с этой одеждой… — Семен смутился. — Сём, тебе нравится? Я всегда думала, что это вульгарно. — Конечно, нравится. Будь в наше время такое… Эх, чего уж там. Хоть на том свете полюбуюсь. Ульяна стала серьезной: — Сём, мы еще не на том. Как бы не на этом, но и не на том. — Да я понимаю. Ну, мы-то на бренную землю уж не вернемся, поди. — Шурик хочет вернуть, но смысл? Мы с тобой все сделали. Только небо коптить. Мара повернулась к парочке: — Я вот что подумала. Зайду сперва к Виоле. Двоих нас Шурик точно не пошлет. И ругать не будет вас, и придумает что-нибудь. Вы пока побудьте на улице. Услышав скрип открывающейся двери, Шурик и Виола отпустили руки друг друга и отскочили в разные углы, густо покраснев. Мара вошла, осмотрелась. — Шура, Виола, вы чего? Медсестра вдруг подскочила к ее сыну, зашептала: — Саша, давай. Так надо, положено по традиции. Подтащила его за руку к Маре, они бухнулись на колени, и Шура крикнул: — Матушка, благослови! Виола подхватила: — Благослови, Мара. — Ребята, вы чего? — она растерянно посмотрела на парочку. — Что происходит? — Мама, я люблю Виолу и хочу с ней быть. — Ну… будь. От меня что требуется? — Благословение родительское, — Виола опустила глаза к полу. Если бы Мара увидела такой взгляд у любого другого человека, она бы не обратила внимания. Но дерзкая, немного стервозная Виола?! — Вы тут перегрелись? За территорией двадцать первый век. — Марушка, я родилась в девятнадцатом. Благослови нас. Дверь снова открылась. — Я обижена, — проворчала Ульяна, — мой правнук и моя подруга просят благословения на брак, а меня даже не приглашают. Марьюшка, благослови ты их, и вернемся к насущным вопросам. Кстати, Шурик, знакомься, это твой прадед Семен. Шурик приложил руку к лицу. Дурацкий жест, опять очки заляпал. Мама неумело их перекрестила, помогла подняться Виоле. Парень встал сам. — Ульяна, милая моя прабабушка, расскажи, как в лагере оказался посторонний? Она надулась. — Ага, у всех есть Семены, а у меня не было. Так нечестно. Вот я и навестила мужа перед смертью. Ты знаешь, что ему приготовила система? — Догадываюсь, — прошипел кибернетик. — Но есть один момент. Система не может захватить человека без вашего, Ульяна, участия. Я тебе открою страшную тайну. Стиксу не больше десяти лет. Это вы шарахаетесь по эпохам, забирая людей по спискам. Хочешь расскажу, что ждет твоего почтенного мужа, если мы проиграем? Жаль, ты не встретилась с пионерами из будущего. Они бы рассказали, как это круто — раз за разом проживать одну и ту же неделю, когда раз за разом тебя… хм… любят разные люди. Далеко не все они психически здоровы. А хочешь узнать, как это круто — проживать каждый день только для того, чтобы подняться в атаку и сдохнуть? Ты прячешься от игрока, ты стреляешь в игрока, может быть ты даже убьешь его. Но итог один. Ты подыхаешь и снова оказываешься в окопе на своем месте. Хочешь для мужа такой судьбы? Его прервал крепкий подзатыльник. — Ты, внучок, говори, да не заговаривайся, — прошипел Семен. — Будешь повышать голос на бабушку — будешь иметь дело с дедушкой. А дедушку тебе придется уважать. Дедушка воевал. Дедушка умеет убивать. Шурик невозмутимо поднял очки, протер их краем рубашки. — Что, дед, правда умеешь убивать? Вот и проверим скоро. А пока наслаждайтесь летом. Первой, неловко попрощавшись, вышла Мара. Ей о многом предстояло подумать. Как вышло, что лучшая подруга попросила благословения на то, чтобы быть с ее сыном? Что здесь за семейный подряд образовался? Ноги сами понесли ее к Ольге. Хоть она не преподнесет сюрпризов? Ульяна и Семен отправились в домик к рыжей. После трансформации дед не мог отвести от нее глаз. Он и забыл, какая она была после войны, когда опытный смершевец остался на освобожденных территориях наводить порядок, а помогала ему не в меру активная комсомолка. Проводив гостей, Виола прильнула к Шурику и шепотом спросила: — Кто-то приказал нам наслаждаться летом? Или мне послышалось?