Икшаон

Бессонная ночь оставляет отпечаток на лице. Я беспокойно ворочался с боку на бок, умоляя разум уснуть, а когда не получалось, снова и снова душился подушкой. И даже не сказать, какие именно мысли досаждали и мешали погрузиться в сон: что-то несуразное, неясное, непонятные образы возбуждали тело, энергии с лихвой хватило бы на самый тяжелый труд. Рабочее утро я, однако, встретил обессиленным, вымученным. Проварился в собственном соку и к завтраку короля оказался ни на что не способным. Поэтому скрытно улизнул в чулан со швабрами, тряпками и ведрами. Забрался в шкаф со сменными фартуками, свернулся в клубок, накрывшись рабочей одеждой, и уснул. Это мое секретное место, пользуюсь, скрываясь от тяжких заданий, но в очень редких случаях. Поэтому Бийга еще не учухала про этот тайник. Выползаю, немного отдохнув, и на кухне схватываю подзатыльник. — Где ты был?! Тэдэо! Ты думаешь, я тебя долго буду терпеть?! — Бийга в ярости, злобно сжимает кулаки. — Уж не знаю, где ты отлынивал, но три удара хлыстом ты заслужил. Дальше все идет обычным сценарием. Отсылают в сад, где поджидает кузнец Цинпак — у него самая набитая рука для порки. Мускулистый, любящий свою работу, Цинпак обожает и наказывать. Наверное, в этот момент думает о себе не как о машине, выполняющей чужой приказ, а как о вершителе судеб, настоящем боге боли. — Опять, Тэдэо! Ты у меня частый клиент, — смеется, взмахивает плетью для проверки, и она мелькает возле уха со свистом. — Ложись. Встаю на колени, опираюсь грудью о бревно и делаю глубокий вдох. В принципе, к ожиданию и неминуемости кары уже привык, но вот боль всегда выше ожидаемого. — Я постараюсь в меру, — снова смеется и лупит со всей дури, кожа рассекается, словно под ножом. Проступает кровь, чувствую запах железа. Всего три удара, а слезы из глаз, и, когда поднимаюсь, ноги ватные, все сосредоточено в спине. Рубашка прилипла к иссеченной коже, окрасилась красным, придется стирать. Мне уже не обидно. Раньше, когда наказывали и подвергали ударам, всегда бурлила обида. Но полгода как обхожусь без этого гнетущего ощущения. Дело не во мне, дело в них, и их не исправить. Плетусь обратно в замок, но, вместо того, чтобы идти на кухню, топаю к спуску в подвал. Стоит рептилия, и закрадываются сомнения, что так уж беспрепятственно пустят, но она лишь окидывает высокомерным взглядом и молча позволяет спуститься. Я не хочу сейчас видеть людей, не хочу, чтобы шеф-повара и Бийга довольно смотрели на меня, отпускали шутки и предостерегали вновь. Не хочу, чтобы слуги радовались, что всыпали не им. Не хочу, чтобы Приш напоминал, что виноват я сам. Это все противно, поэтому, держась за стену, медленно иду вниз, туда, где Серапсис лежит на постели, одетый, слава богам. — Добрый день, господин, хотя совсем не добрый, — сажусь в позу лотоса. — Я хотел спросить о вашем побеге из Икшаона. — Я сделал это, чтобы выбесить отца. Конечно, он приложил все усилия, чтобы не дать мне разгуливать по королевству людей, — отвечает с насмешкой, и я хмурюсь: — Почему? Вам же нравятся люди. — Потому что мне нравятся люди, — еще один насмешливый ответ. — Это так плохо для гибридов? — Это плохо для людей, — и он уже откровенно смеется, хотя причин для этого не вижу. Что имеет ввиду? Спросить не успеваю, потому что в подвал спускаются служанка и рептилия. У рептилии в руках ключ от замка темницы, а у служанки сложенное, выглаженное, чистое и свежее постельное белье. Она из прачек. Вроде бы, ее имя Нирра или Нилла, не знаю точно, с ними редко получается пообщаться. У нее огромные от испуга глаза и серое, видимо, по этой же причине лицо. Пальцы подрагивают, медленно идет за рептилией, собравшейся отворять решетку. — Ты ведь сделаешь это для меня? — милым голосом интересуется Серапсис, и, кивая, забираю у служанки постельное белье. Она так рада избавиться от столь пугающего задания, что убегает, даже не поблагодарив. Теперь за решетку предстоит пройти мне, и как-то в нерешительности перекатываюсь с ноги на ногу, а затем бросаюсь в омут с головой. С лязгом рептилия запирает нас, а Серапсис поднимается с постели. — Почему гибридам, тем, которые хотят, нельзя жить в Гонье? — перетаскиваю оделяло и подушки на стол. — К чему вообще эти закрытые границы? Мир был бы лучше, если бы мы все сотрудничали, — сдергиваю простынь, расправляю новую, изрядно вожусь на большой кровати, смена белья не входит в мои обязанности, и я неуклюж, но не затыкаюсь, потому что боюсь погрузиться, осознать трепетное положение, в которое сам себя загнал. — Мне жаль, что вы скоро покинете нас. Вы обручитесь с господином Архенисом и вряд ли когда-нибудь еще приедете в Гонью. Да? — Да. — Мне правда так жаль, — снимаю наволочку с подушки, надеваю новую. — Этот мир несправедлив, даже для гибридов королевского рода. Иногда я задумываюсь, зачем вообще живу, зачем терплю эти муки, к чему существование? — бросаю одну подушку и направляюсь за второй, а Серапсис все это время следует рядом со мной, стою или хожу, он рядом, и вот сейчас, пока расправляюсь с подушками, он близко. — Люди редко думают о смысле жизни, погрязают в заботах, а меня эти заботы не отвлекают, наоборот наталкивают, словно волны на камни. — Тянусь за новой наволочкой, и Серапсис встает таким образом, что необходимо его обогнуть, но я этого не делаю, я просто тянусь, и сам не замечаю, как кладу руку ему на живот, желая уберечься от его лишнего движения. Забываясь, а, может, и не забываясь. Сразу все обрывается. И поток моих слов, и поток мыслей, тишина обрушивается, мир сужается до нас двоих, и в панике собираюсь отдернуть ладонь, но чужая рука ложится поверх моей. Холодная, сильная, пальцы сцепляются, и Серапсис поднимает мою руку к своему лицу, заставляет коснуться щеки. Приятная, нежная, и касание будоражит, покалывание от него проносится по миллионам клеток тела и влетает прямиком в сердце, из-за этого почему-то отказываются работать легкие. Пытаюсь вдохнуть, выдохнуть, пытаюсь выдернуть руку из его плена, дергаю, упираюсь ногами, и ровным счетом ничего не выходит. Гибриды даже сильнее, чем я предполагал. — Я доверяю вам, господин, — шепчу, сдаваясь, и он прикрывает глаза в наслаждении. Трется щекой о мою ладонь, а затем чуть наклоняет голову, словно собирается укусить. Клыки проходят по коже, чувствую остроту, но даже царапин не оставляют. Только бы не впился… теплым, длинным языком проводит по запястью раз, второй... и снова трется нежной кожей. Еще никогда подобного со мной не происходило. Никогда никто так трепетно и чувственно не касался, явное обожание не демонстрировал. Все только и твердили о том, что гибридов нужно бояться, что они могут убить, использовать, растоптать. Что они всесильны и способны буквально уничтожить любого, и никто никогда не упоминал, не произносил, что они могут поступать иначе. Они могут вылизывать руки с видом полного удовлетворения и неземного блаженства. Страх. Страх, выдолбленный внутри предостережениями, растворяется от происходящего. Страх обессиленно зарывается поглубже, отдавая тело влиянию других чувств. Вниз по руке разливается лава, а Серапсис мимолетно целует каждый палец, выцеловывает каждый сустав, не выпуская из жесткого захвата, хотя я уже не сопротивляюсь. Зачем вырываться, если это приносит удовольствие? Серапсис открывает глаза, медленно фокусирует взгляд на мне и затем усмехается, очень мягко, расслабленно: — Я тебя не пугаю? — хриплым, низким голосом интересуется, прекрасно зная, что ответом будет "нет". — Делайте что хотите, господин. И, дергая за руку на себя, он рывком сближает нас до безумия. Дрожь пробегает по телу, сладкая дрожь, он сводит меня с ума. Твердость его тела, ощущение дыхания... утыкаюсь лбом в его грудь и пытаюсь прийти в себя, опомниться. — Тебя били, почему тебя били сегодня? — его пальцы движутся по рассеченному хлыстом рубцу, прямо на лопатках, жжет до ломоты в челюсти. — Потому что я отлынивал утром от работы, спрятался в шкафу. — Почему же ты спрятался в шкафу? — теперь трогает полосу, рассекающую спину поперек. И я шумно втягиваю воздух сквозь зубы. — Потому что не мог работать, я не спал всю ночь. — Почему же ты не спал всю ночь? — чуть нежнее гладит по самому нижнему следу от удара, на пояснице. — Я был очень взволнован, — и, предугадывая его вопрос, начинающийся с «почему», отвечаю: — Я не знаю… я хотел коснуться вас… видел ваше голое тело, вчера, перед сном, ваш халат был распахнут, господин, и я все увидел… не знаю… вы предложили остаться на ночь… — И ты мог остаться на ночь, — двумя руками поднимает мою голову, чтобы посмотреть в глаза. — Тебе стоило просто попросить, и я бы позволит тебе лечь со мной в постель. Правда, мы бы тогда оба всю ночь провели без сна. — Что бы тогда делали? Он усмехается, и чужой голос врывается в наш милый диалог. Рептилия, полушипя-полурыча на гибридском языке, что-то произносит, на губах едкая усмешка. Машет ключом в руке, и Серапсис отвечает, также пользуясь родным языком, не понимаю ни слова. Весело улюлюкая, рептилия покидает подвал, и Серапсис сразу же забывает о нем, по-прежнему держа мою голову в руках, чуть наклоняется. — То же, что и сейчас, — указательным пальцем проводит по моей щеке, проверяя на гладкость. — А что мы делаем сейчас? И за этим следует поцелуй. Наверное, это глупо, но до поцелуя я не понимал происходящего. Нет, понимал, видел, но не осознавал до конца. А вот теперь, когда мягкие теплые губы накрывают мои, приходит ясное осознание. Вместе со сладостью, с медом от того, что его язык проскальзывает внутрь моего рта, щекочет нёбо, подцепляет мой язык. Теплота накаляется до температуры плавления, становится жарко и душно, губами ощущаю его острые клыки, и внизу живота скручивается тугой узел. Вот это я точно знаю, что такое, хотя возбуждение не часто покоряет меня. И будто в отместку за редкость лихорадка воспламененного желания прожигает до жгучей жажды, словно секс — это холодный глоток воды. И срочно необходимо напиться, и совсем неважно, что он не человек. — Так нельзя, — шепчу, чуть отстраняясь, он позволяет лишь чуть. — Это неправильно. Такое невозможно… Усмехается прямо в мои губы, и это посылает сигнал в пах, дающий понять, что, как минимум, очень даже возможно и можно. Но ведь точно неправильно. — Ты же уверял, что хочешь быть самым последним рабом в Икшаоне, верно служить гибриду… — пальцем нежно проводит по щеке и губам, когда шепчу: — Я не знал, что они служат так. — И только так, Тэдэо… — новый поцелуй, еще более страстный, несколько болезненный и еще более возбуждающий. Серапсис воспламеняется, становится требовательным и менее бережным. Теряется его хладнокровие, гонор и мания величия плавно перетекают в меня. Чувствую себя особенным, самым важным, значимым, лучшим. Удивительно, подобные ощущения сочетаются с тем, что на деле мне нечего ему отдать. Но, кажется, Серапсис так не считает, прекратив поцелуй, напоследок проводя влажным языком по моей нижней губе, избавляет меня от рубашки, и я послушно поднимаю руки. Очевидно, если и есть, что у меня брать, то это тело. — Почему все это скрывают, господин? Почему никто не говорит о том, что с гибридами можно заниматься сексом? Еще проще избавить меня от штанов, держащихся на расслабленной резинке: их стоит лишь немного потянуть, и я уже остаюсь голым. Собственное положение отчасти смущает, но я старательно не придаю этому значению. Не так часто в жизни мне приходилось быть обнаженным ради подобного, не так часто этим подобным занимался. Поэтому смущение носит естественный характер. — Сколько бы ужаса и паники это бы вызвало, — Серапсис укладывает меня на постель и нависает. — Только представь, гибриды покупают людей, чтобы трахать, вы бы предпочли все поубивать себя. — Но я же… я же не против… — Ты из тех сводящих с ума, из-за кого гибриды изначально захотели трахаться с людьми, — придавливает своим телом, руками проводит по бокам, бедрам. Членом, через одежду на нем, чувствую его твердый член и едва улавливаю слова, будучи сосредоточенным на этом. — В первые же секунды, когда увидел тебя, понял, что ты из тех самых редких шлюх, кто желает отдаться. — Я не думал отдаваться, господин, — произношу в собственную защиту, потому что правда не помышлял. — Ты не думал, что хочешь, — языком по моей скуле. — Каждый твой жест и взгляд пропитаны похотью. То же излучал и я, только я чувствовал это, потому что знал, а ты не знал — и не чувствовал до конца. Что-то невнятно скулю в ответ, больше не в состоянии следить за логикой в разговоре. Он трется о меня возбуждающе, горячим дыханием опаляет шею, то вылизывая, то прикусывая, руками не перестает трогать — и вся эта совокупность действует крайне одурманивающе. Стону, призывая не останавливаться, чтобы не вернуться в ту реальность, где он высокомерный и недостижимый, где он что-то заоблачное, что-то скрытое на высоте. Но, кажется, и без моего согласия он бы продолжил. Прикосновения становятся жестче, требовательнее, а когда целует, сильно прикусывает губу, ко всему прибавляется привкус металла. Мокро и тепло, во рту властвует его язык, властвует настолько грубо, что это уже на грани насилия, и, похоже, он теряет контроль. Слюны становится чрезмерно, она стекает по подбородку, смешанная с кровью. — Пожалуйста, господин, — взмаливаюсь, поворачивая голову, — пощадите. Едва ли это приводит его в сознание. Твердой рукой фиксирует мое положение и пользуется полностью доступной беззащитной шеей. Страх, забираясь под кожу, усиливает возбуждение, и я выгибаюсь, хотя это почти невозможно, чтобы прочувствовать его лучше, чтобы доставить члену больше удовольствия. Серапсис может укусить меня, для чего же ему еще столь острые клыки? Может, люди также ограждены от знания, что гибриды высасывают жизнь из человека? Может, люди не знают, что гибриды любят убивать во время ебли, я бы не удивился. Становится еще страшнее. И горячее. Мне ведь этого уже не изменить, я сам напросился на его член, когда коснулся его живота. Специально. Наверное, он прав, я подсознательно с самого начала только и хотел нашего физического контакта, и даже под страхом смерти не могу сопротивляться. Языком прочерчивает мокрую дорожку от ключицы до щеки, а затем окончательно фокусируется на шее. Прикусывает, целует, снова прикусывает и вылизывает, влажно, пламенно, и я еще больше выгибаюсь, подставляясь. И он, пользуясь моей слабостью после очередного мокрого поцелуя, намеревается поставить засос. Распаленной коже больно, ощущаю впившиеся клыки, которые еще не ранят, и понимаю, что останется огромный, ясно говорящий за себя синяк. — Только не на шее, господин, они увидят. — Ничего не поймут, ведь такое невозможно, — отвечает и ставит еще один засос ниже. Третий еще ниже, четвертый… Спускается по моему телу, поглаживает, с животной страстью вылизывает живот. Внутри словно опаляющий пожар, возбуждение сгибает пополам. Не в силах удержаться, кладу руку ему на голову, ощущаю под пальцами мягкие волосы и не смею коснуться рогов. Безумно медленно доходит, что мы занимаемся любовью. Впервые в жизни с пылающим влечением, с собственной смазкой, измазавшей живот, изнываю от желания трахаться. Раньше отказывался от предложений пошалить, морщился в отвращении, не собираясь заниматься подобным в каморке на жалком матрасе или в саду под пышным кустом, не желая совместно самоудовлетворяться непонятно где. И вот теперь с охотой отдаюсь за решеткой в подвале, но это не волнует и не начнет волновать позже, даже когда наконец кончу и уйду, уйду из-под воздействия его чар. — Я на грани, господин, — шепчу, поглаживая его по голове, больше всего мечтая, чтобы он спустился ниже, слизал смазку с моего живота и своим горячим языком провел по члену. Этого будет достаточно, чтобы излиться. И желательно наполнить его рот… — Вы будете меня трахать? Пальцем медленно проводит по моему члену от основания до изнывающей головки, и я стону и выгибаюсь, пытаясь вернуть прикосновение. — Ты к этому уже готов? — спрашивает хриплым, низким, наполненным похотью голосом. — Раздвинешь ноги? Делаю глубокий вдох и запрокидываю голову. Раздвинуть бедра легко, когда не видишь его усмешки, не лицезришь возбуждающую самоуверенность. Ноги сами собой расходятся, и по телу проносится дрожь удовлетворения. Осознание того, что я вытворяю, приводит в восторг. Ладонь поглаживает по внутренней стороне бедра, а затем накрывает изнемогающий член. Всего трех движений хватает, чтобы в таком состоянии довести до оргазма. Наслаждение вырывает из реальности, превозносит над существованием, и прихожу в себя со сладостью, разливающейся в теле, с бешено стучащим сердцем, и все еще с призывно раздвинутыми ногами. — Вы так… милосердны, господин, — благодарю, кое-как приподнимаясь. — Позаботься о том, чтобы быть готовым к сексу в следующий раз, — Серапсис отворачивается, возвращая способность здраво мыслить, — иначе тебе будет очень плохо. — Почему? — Не хватает терпения, чтобы возиться, — ответ дает понять, что он был действительно милосердным сейчас. По крайней мере, поначалу, и в финале, когда разрешил кончить. Но магия ушла, чувствую саднящее жжение по всей спине, шее, груди и животу. Боль во всех местах, где коснулась плеть. И его губы.