Икшаон

Смрад стоит жуткий. Мы скидываем отходы из корзин в огромную кучу, преющую, источающую вонь под уходящим солнцем. Мухи кружатся, пируют, взмывают в небо, прежде чем вернуться к торжеству. Зловонное зрелище не собираюсь лицезреть дольше положенного и водружаю уже пустую плетеную корзину на спину с помощью прочной веревки. Выполненная из непонятного материала, но очень жесткого, она режет руки, если хоть немного ослабишь хватку. — Ну и поганая работенка, — гундосит Приш, пальцами зажав нос. — В такие моменты чувствуешь себя последним человеком, да? — Не помню, чтобы когда-то себя последним человеком не чувствовал. — Да брось, — бредет рядом, — что опять с тобой не так? Ты ведь даже этого Серапсиса не видел сегодня, а снова полон мрака. Видел, и хорошо, что уже Приш не видел, того как мы с Серапсисом «разговаривали». Если бы застал, то до самого утра следующего дня была бы устроена проповедь похлеще, чем нравоучение о перенесенном наказании. Приш, конечно же, высказался о том, что я сам плеть заслужил, о том, что это нормально получать за намеренное саботирование, отлынивание от труда и прочее. Это нормально. Приш подытожил это тем, что больше так делать не следует и тогда жизнь наладится. Жизнь тогда наладится. Хорошо, что не заметил моей наплевательской усмешки, которая появилась не потому, что я его ни во что не ставлю, а потому, что не слушаю. Зачем внимать советам такого же ограниченного человека, как и я? Да и даже в не в этом дело, а в том, что в «цепочке» начали прибавляться неправильные звенья, и каждое это неправильное звено привело к неправильному, вылилось в невозможное. Не было у Приша шансов быть выслушанным, когда тело горело и билось в агонии. Что-то во мне яростно сопротивлялось умирая, что-то сильное тонуло в поднимающейся и топящей черной воде. Напоминания о человеческой жестокости жгли и царапали спину, а вылизанные шея, руки и живот шептали о том, что существование может быть гораздо слаще. Корни всего того нехорошего, таившегося до Серапсиса в пустоте сердца, пробились, и, проводя рукой по другой руке, не ощущал принадлежности этого тела мне. Иррациональное, прекрасно-ужасное ощущение затягивало и погружало. Черная вода залилась в рот, и, внезапно схватившись за шею, я рассмеялся, чем сильно обеспокоил Приша, который от такого даже заткнулся. Приш увидел момент моей смерти, но не понял этого. — Может, потому, что дело не в нем, а во мне? — Что ты хочешь сказать? Эй! — тычет в бок и сразу же вскрикивает от боли, чуть попустив веревку. — В очередной раз тебе претит быть человеком? — Нет, — подтягиваю корзину так, чтобы дно зафиксировалось на пояснице. — Это, кажется, не так плохо. И лучше, чем быть рептилией, ведь человек привлекает гибрида, а рептилия — нет. И Свет, до этого полный отчаянной безнадежности и невозможностей, покачнулся и сменил курс. Впереди туман, скрадывающий безжалостные скалы, чуть расступился, и показался узкий проход, уводящий в никуда. Там, вдали, я настоящий раб на чужой земле… почему это так привлекательно? Что со мной не так? Что всегда было со мной не так? Неужели Серапсис прав, и я действительно источал похоть, сам того не ведая соблазнял его и соблазнялся им? Неужели эта встреча изначально была роковой, предначертанной и заранее предрешенной? Теперь вижу немного больше и дальше, только это совсем не помогает. Я не могу не прийти к Серапсису и хочу этого прямо сейчас, бросить все это дерьмо и сам, пахнущий помоями, прибежать к нему. Умолять, без устали умолять, не зная о чем, но очень страстно. Что же со мной не так? Держусь из последних сил, не делая этого. Зачем? Наслаждаюсь этими мучениями, проникаюсь положением застывшего в падении. Знаю, что приду к нему, знаю, что попрошусь пройти за решетку, спрошу разрешения лечь в его постель. И снова будет хорошо и паточно-пресыщенно, до одури. Больше не невозможно, но все еще запретно… только бы никто не узнал об этом. — А? — удивляется Приш, ранить которого больнее всего, он такой наивный. — Вот и я о чем. Наша жизнь не так плоха, нам есть что есть, — хохочет, — мы вообще на кухне живем, не умрем. А сотням тысяч людей намного хуже, чем нам, они вон с той кучи и питаются, пока болячки не уморят. Светлая память. Класс. Настоящая радость, когда не сдохнешь с голоду, и что, достаточно? Повод, чтобы пожить? — Если бы тебя пригласили в Икшаон, ты бы принял предложение? — Э-э? — кажется, шалеет от вопроса, но недопонимает, к чему он, отвечает: — Скорее всего нет, особенно если нельзя будет вернуться, а, думаю, нельзя, ведь никто еще не возвращался, так что нет, точно не приму. Опасно это, Тэдэо, кто знает, что там с людьми делают, как гибридам сопротивляться? Сами-то они, конечно, не побьют, но прикажут рептилии и все. — А почему ты думаешь, что гибриды в Икшаоне только и мечтают тебя побить? — Ну не знаю, они же опасны, а мы для них — нет, мы вообще наверняка там хуже, чем никто. Да и что им еще делать? — пожимает плечами. — Провинишься, шелковую рубашку прожжешь или бокал уронишь — и заслужил побои. — Ты же сам говорил, надо быть просто аккуратнее и старательнее, и тогда жизнь наладится, тогда не будут наказывать, — и останавливаюсь, до замка, до входа на кухню осталось всего ничего, но я уже выдохся. Опускаю корзину на землю, и Приш делает то же самое. От вони тошнит, хочется помыться, хорошенько намыться, но до вечера никто не позволит. Слуги моются в самую последнюю очередь, используя большие бочкообразные купели, наполненные подстывшей, а иногда и полностью остывшей водой, которая осталась после господ и вельмож. — Да ну, это в Гонье, а там одни гибриды, никто не защитит, — отмахивается Приш и тоже морщится, наверное также улавливая передавшуюся нам вонь. — А здесь кто защищает? Меня никто сегодня не спас, не смилостивился. — Ты сам виноват, Тэдэо, нечего отлынивать, — нападает, а затем глаза сужаются, делает шаг навстречу. — Слушай, а что у тебя за… засосы такие пылающие на шее, это с кем ты порезвился? Он спрашивает с юмором, со смехом, будто правда, как говорил Серапсис, до связи гибрида и человека людям никогда не суждено додуматься. Приш не подозревает, не может подозревать об истиной природе этих отметин, и это ранит и возвышает одновременно. Ранит, потому что мне больно от человеческой ограниченности, больно от того, что нас загнали, заперли, насильно сдерживают. И мы даже не в стоянии увидеть, распознать это. И возвышает, потому что я теперь другой, потому что я выше, вижу иначе, знаю больше. Возвышает, потому что я лучше, потому что Серапсис выбрал меня, и это отравляет, уже отравило. Я хочу поделиться с Пришем. Хочу встать на колени, припасть лбом к прохладной траве и покаяться, признаться. Чистосердечно вылить черную воду, забравшуюся в горло и легкие, молить о прощении греха, слезно умолять не позволить мне идти к нему, запереть в темнице и ни за что не выпускать, пока чары, плен Серапсиса, не ослабнет. Мне больно, потому что не могу сделать этого, потому что его метка не позволяет. Слишком силён плен, и я скорее брошу все и побегу к нему. — Приш… — накрываю ладонью горящий лоб, — Приш, я, наверное, больше не в состоянии остановить это, я в падении, Приш, — и упал бы на землю, но тело будто сталью прошито, хотя я невероятно устал. — Прости, знаю, что это неправильно, но очень хочется. — О чем ты? — и голос, и вид по-прежнему беззаботный. — Я наоборот рад за тебя, а то ходил все девственником, — и ржет, — такой весь неприкосновенный, «эту не хочу, и та тоже не мой вкус», — фыркает, — я уже боялся, что у тебя никогда ни на кого не встанет, и все твое удовольствие так и будет раз в месяц под куст сливаться. Выдавливаю болезненную улыбку, которая, впрочем, быстро превращается в настоящую. Миг мучения и угрызений испарился, и я расправляю плечи. Не о чем жалеть. Этот мир убог и кончен, цепляться тут не за что, и даже если я сдохну, забитый рептилиями насмерть где-то в Икшаоне, то не так уж плохо по сравнению с тем, чтобы просрать жизнь в Гонье. И вообще, Икшаон — всё та же недостижимая мечта, вершина горы, скрытая в облаках, и появилась лишь маленькая, крохотная надежда, что Серапсис заберет с собой. Это если я ему сильно понравлюсь. Это если я удовлетворю в полной мере его аппетит… — Ха-ха, очень смешно, я не был девственником так-то, — говорю и по-дружески толкаю Приша. — Не ты ли меня года два назад с Такнией застукал в каморке? Собственно, это тогда стало последней каплей. Слугам даже потрахаться негде, ни одного укромного места, укромного часа. Ты всегда слуга, ты всегда должен быть готов услужить — и ничего личного. Впрочем, в рабстве у господина Сераписиса меня бы это полностью устраивало. — О, да, — смеется, — ты тогда так покраснел, я думал, со стыда сгоришь. Хотя что такого? — Хватит прохлаждаться! Чего застыли! А ну сюда, живо! — орет Бийга, завидевшая нас из окна, яростно машет рукой. — Живо сюда! — Заноза в заднице, — шиплю и взваливаю корзину на спину. — Больше всех ее ненавижу. — И она тебя тоже. После отскабливаю полы, поясницу ломит, еле разгибаюсь. Вымываю тряпку, ополаскиваю ведро, выливая воду под дерево. Бийга кричит, что в углу кухонной стойки обнаружилась дохлая крыса, которая служила источником зловония по меньшей мере неделю, и заставляет убрать ее. Выбросив остатки, блюю под тем же самым деревом. Помогаю расставить полные тарелки на подносы для Серапсиса, и сам не замечаю, как берусь за один из них, готовый отнести господину пудинг с фруктами и вино. — Ты не идешь, помнишь, да? Тебе не стоит, — напоминает Приш и забирает поднос. Я почти счастлив, удостоенный чести освободившись пораньше помыться до остальных. Пока все заняты доделыванием хлопот и забот, перекурами, передышками, пустыми разговорами, ожиданием возвращения Приша и Пси, которые скажут нечто вроде: «Он опять не голоден, он даже не посмотрел на нас». Потом они будут коротать время, чтобы забрать посуду, и в этот момент Ипанол со свитой также покончат с ужином. Посуду придется перемывать мне и Даюи, но сейчас все неважно, я просто наконец хочу отмыться. — Кайф, — шепчет Даюи, залезая в бочку, и в блаженстве прикрывая глаза, — еще горячая. — Да, уже и не помню, чтобы мылся не в холодной воде, когда все уже спят, — кидаю мочалку в воду и с мылом в руке тоже забираюсь в бочку. — Правда, придется повозиться с посудой потом, но это все потом. — Угу, — согласно кивает Даюи, полностью расслабляясь, а я так не могу. Смотрю на него, такого же голого, как и я, в такой близости — между нами меньше полуметра, и его темные соски торчат над поверхностью воды. Мы слишком рядом, до тошноты, это мерзко и противно, хотя я должен был привыкнуть за жизнь. Никогда не мылся в одиночестве, в детстве — с братьями, в замке — со слугами. Но сейчас особо мерзко от этого, и даже относительная чистота воды не спасает от ощущения. — Ты спал с Кишином, да? — будто просто так интересуюсь, намыливая попутно мочалку. — У вас был какой-то роман, несколько месяцев, не ошибаюсь? — А? — приоткрывает глаз, — ну да, в прошлом. Ты что же это, по мальчикам? — улыбается, — Кишина не советую, такой эгоистичный придурок. Ты бы с кем-нибудь из своих, кто не сделает больно, — и, словно намекая на себя Даюи, облизывает губы. Помещение маленькое, подсобное. Вдоль стены шкафы, заставленные моющим инвентарем и сладко пахнущими свечами, которые зажигаются только для господ. Потолок нависает, низкий, в самом темному углу переливается висящая паутина и паук в ней. Находись эта паутина рядом с лицом, мне и то не было бы так плохо, как сейчас, в одной купели с Даюи. И подкинутая мысль о возможном сексе страшит и пугает похуже любого паука или мертвой крысы. К горлу подкатывает тошнота, и я заставляю себя побороть это. Не проходит бесследно, Даюи озадаченно интересуется: — Что с тобой? Ты болен? — и вид такой, будто сам из бочки сейчас выпрыгнет. Да, голода и болячек больше всего боятся люди, после страха перед гибридами, конечно. — Нет… а это больно? Даюи моментально успокаивается и закатывает глаза вспоминая, вероятно. — Ну, не так уж приятно, на самом деле. Особенно если торопиться… и, понимаешь, торопиться приходится всегда. «Не хватает терпения, чтобы возиться». — А можно этого как-то избежать, подготовиться? — Ну, кое-как можно, — загадочно улыбается Даюи и отлипает от бортика, — тебе помочь? И скверна отравляет тело. Это вынужденный шаг, который я совершаю. * * * На мне та же самая льняная пижама — рубашка и укороченные штаны, ставшие чуть грязнее, а тело чище, чем в прошлый раз. И в то же время тоже грязнее… Многого Даюи позволить я не смог, каждое касание приносило смесь тошноты и омерзения, поэтому в основном трогал себя сам под чутким руководством. Это тоже было неприятно, и задницу жгло, а я его советы расслабиться и подрочить приносили только раздражение. Ситуация настолько не заводила, что под конец Даюи недоуменно спросил, зачем я вообще этим занимаюсь, если очевидно не нравится. Каждая ступенька вниз словно пройденная сотня в самое глубокое подземелье, я будто спускаюсь в Ад, с обожанием ощущая, как кости провариваются в котле. Напряжен. Напряжение достигает пика перед уходящей на поворот лестницей, еще чуть вперед — и я окажусь в подвале. И Серапсис увидит идущего. Останавливаюсь, ступни пробирает холодом, позвоночник дрожью, стою, не смея ни спуститься дальше, ни сбежать назад. Надо было стащить вина и сделать хоть пару глотков из горла. Полночь. На улице светит полная прекрасная луна, и ее свет сейчас бы помог. Но здесь лишь тьма и теплота от факелов. Это другое, этот огонь сильнее заставляет шагнуть в пекло. — Давай же, Тэдэо, ты же хочешь этого, ты же без него не уснешь, — шепчу для уверенности, — он же тебя не сожрет. А зачем ему тогда такие острые клыки? Цепляясь за стену, завершаю спуск. Возможно, Серапсис спит, по крайней мере, лежит в постели под одеялом и никак не реагирует на мой приход, хотя явно было слышно. Всегда слышно, когда кто-то идет по этой чертовой лестнице, благодаря чертовому разносящемуся эхо. Переминаюсь с ноги на ногу, не имея смелости сказать что-то, разбудить как-то. И не желаю возвращаться обратно, ведь не смогу уснуть, не смогу лежать, хочу, чтобы он потрогал меня. Краем глаза улавливаю движение у решетки, оказывается, рептилия здесь. Он вытаскивает ключ из кармана, а затем медленно открывает замок и распахивает дверь решетки, рукой приглашая пройти внутрь. Рептилия усмехается, выжидающе смотрит, совсем не торопится запереть дверь обратно. Он знает, зачем я здесь, он знал, что я буду здесь, ему сказали, что сделать, когда буду здесь. — Спасибо, — благодарю быстрее, чем прикусываю язык, и прохожу в камеру. Рептилия нас запирает и только после этого покидает подвал. Горящих факелов тут нет. С продвижением вперед становится все темнее, а на душе тревожнее. Подхожу достаточно близко, чтобы сесть на край постели, но продолжаю стоять. Лицо Серапсиса умиротворенное, красивое. Одеяло скрывает его до плеч, нагих плеч. — Я не посмею вас будить, господин, — произношу едва слышно и сажусь на холодный пол. Спиной упираюсь о кровать, поджимаю колени к груди, обнимаю. Пустой взгляд в противоположную сырую стену — там книжный шкаф, и если бы не было так темно, почитал бы что-нибудь, до самого рассвета бы читал. — Почему ты так долго не приходил, Тэдэо? Я ненавижу ждать, — холодный, бесстрастный голос Серапсиса окатывает словно водой, а я ведь только расслабился, и уже приходится тревожиться вновь. — Вам рассказать, чем был полон мой день, господин? — обнимаю колени покрепче. — Боюсь, подобный рассказ усыпит. — Ты больше не принадлежишь этому месту, — чувствую, как пальцы почти невесомо касаются уха, и оно сразу воспламеняется, — ты ведь уже осознаешь, что я твой господин, единственный твой господин. — Хорошо, что пока никто, кроме нас с вами, не знает, что я предал людей. — Предал людей? — переспрашивает и проводит рукой по моим волосам, этот слегка ласковый жест расслабляет намного лучше, чем просьбы Даюи. — Я чувствую так. — Ты просто отбился от стада. Это не делает тебя предателем, — поглаживает еще и еще, и ловлю себя на том, что подставляюсь под эту невинную ласку, почти мурчу: — Вы всегда будете столь хорошим со мной? — Я тебе уже говорил, что у тебя очень проницательный ум, да, — хрипло посмеивается. — Слишком поздно бояться, Тэдэо. — Я не собираюсь бояться, — поднимаюсь, чтобы сесть на край постели, и больше не чувствую холод, смотря в его полные обжигающей темноты глаза. — Я подготовился, но не думаю, что достаточно. Но вам безразлично, господин, достаточно или нет? Вы ведь все равно трахнете меня. — Больше ждать не хочу. И действительно звучит по-хозяйски настолько, что кровь вспенивается. Это и удовлетворяет меня, и претит. Его холодность, его равнодушие, отстраненность и высокомерие, хотя чувствую, уже могу чувствовать, как его тело жаждет меня, он горит. Его руки сами тянутся ко мне, касаются и трогают везде, где кожа оголена, и даже такая целомудренность приносит ему крупицы наслаждения. Это передается и мне. Проведя рукой по моей руке, переплетает наши пальцы и дергает на себя. Чтобы не упасть, опираюсь свободной рукой, и практически нависаю над ним. Грациозно, чего меньше всего от себя ожидал, сажусь на его живот, так гораздо удобнее говорить. Не могу не говорить, потому что бурлящая кровь хочет раззадорить и его. — Сегодня я занимался недолюбовью с человеком, которого не люблю. — Это плохо, Тэдэо, — и усмехается так, будто наплевать, что я успел побыть с кем-то другим. Это ведь всего лишь детские шалости, кто такой любой другой человек по сравнению с Серапсисом? — Ты позволил кому-то касаться себя, вот так просто? — Чтобы подготовиться к нашей с вами любви, господин, простите меня, я просто очень хотел угодить вам, — выдаю на одном дыхании и наклоняю голову, мягко интересуясь. — Знаете, что я чувствовал? Омерзение. Чистая, неподдельная мерзость, я даже стал сочувствовать вам еще больше… сколько лет вам придется делить ложе с Архенисом? Больше ничего не успеваю сказать, да и не требуется. Твердая рука вцепляется в горло мертвой хваткой, сделать глоток воздуха невозможно, пошевелиться тоже. Сильно и больно, душаще, Серапсис бесстрастно смотрит в глаза, а там, внутри, горит настоящий убивающий пожар, столько эмоций, но это там, внутри, на вид он по-прежнему ледяной. — Простите, господин, умоляю, простите мою дерзость, — шепчу из последних сил и инстинктивно пытаюсь убрать убивающую руку, конечно, безуспешно. — Острый на язык Тэдэо, — давление нарастает, дает понять, что ничего не стоит меня убить. Вот и ответ на вопрос, всегда ли господин будет хорошим. Ну, что же, иным не тешился. Злость очевидно отступает, хватка все-таки слабеет, но горло не отпускает. Однако теперь можно продолжить говорить: — И что вы будете с этим делать, господин? — Ты забудешь о дерзости, твой рот будет слишком занят, — большим пальцем проводит по моим губам, сильно надавливая, будто размазывая краску. — Самый последний раб в Икшаоне, так ты мечтал? — Надо быть аккуратнее с желаниями, — усмехаюсь и сам же, повинуясь совсем не аккуратному, а весьма даже опрометчивому желанию, покачиваюсь, сидя на его животе. Плавно, медленно и, похоже, очень ощутимо, ведь Серапсиса повело. Он вновь пожелал это скрыть, сдержал внутри удовольствие, но я каким-то образом чувствую. — Ты начинаешь понимать правила, да? — и сдержанность дает трещину, когда голос становится ниже, когда уже сглатывает с трудом. Страх притупляется, напряжение спадает, в голову ударяет адреналин и уверенность во власти. Это его последнее чувство, это передавшееся самоощущение Серапсиса. Поэтому в моем случае власть наверняка фальшивая, но опьяняющая не хуже настоящей. Я сижу на нем. Я, человек, восседаю на гибриде, и он не только терпит тяжесть моего тела, но ему еще и нравится это. Покачиваюсь снова, и Серапсис резко хватает меня за руки, удерживая на себе в одном положении. — Если честно, то поначалу известие о том, каким образом служат люди гибридам, шокировало, но теперь эта мысль… мысль о том, как я могу угождать вам, ублажать вас… Боже, я действительно хочу быть самым настоящим рабом, чтобы вы пользовались мной, — и сказанное мной сейчас шокирует ничуть не меньше, чем то известие. Как я мог такое сказать? Кто я? Возбуждение нарастает, и жажда становится невыносимой. Облизываю пересохшие губы и больше не сдерживаюсь, подаюсь вперед, чтобы членом касаться, чтобы тереться об его твердый живот через мягкое одеяло. Он сжимает руки сильнее, и стон вырывается из горла. Чувствую себя самым слабым и желанным, никто не спасет, и спасенным быть не хочу. — Что ты творишь? — притягивает к себе, шепчет в губы, которые снова пересыхают. — Тебе невыносимо, да? — и вглядывается, мучительно вглядывается в мои глаза. — Ну, потрись, потрись еще. И я двигаюсь, имитируя чертов половой акт, все еще сдерживаемый за руки, контролируемый. Серапсис не даст получить больше, чем разрешено. И только полностью расслабляюсь, повисая на руках, как резко оказываюсь полностью лежащим на нем, в объятиях. Он хватает меня за лицо, приближает и впивается в мой рот своим. Поцелуй жесткий, его клыки сразу же напоминают о себе, проходясь по нижней губе, задевая верхнюю. Мокрый чужой язык проникает внутрь, ласкает, и рот понемногу заполняется обильной, вязкой слюной. Ее приходится сглатывать, и не знаю, как и почему, но каждый глоток по горлу стекает прямо в напряженный пах, в голове все плывет и нужно совсем не думать и не сопротивляться, чтобы не сойти с ума. — Глотай, — шепчет Серапсис, полностью довольный происходящим, удостоверивающийся, что я все делаю правильно. — Что это? — спрашиваю, еле шевеля ноющими, по ощущениям распухшими губами, и открываю глаза. Его приоткрытый рот весь мокрый, губы тоже припухли и влажные, безумно влажные… замечаю вязкую слюну тянущуюся из обоих верхних клыков, и повторяю вопрос: — Что это? — Разве это так важно, если нравится? — и возобновляет поцелуй. Снова приходится глотать, и с мазохистским удовольствием втягиваюсь в этот утопающий процесс. И ведь вправду, какая к черту разница, если так нравится. Я так хорошо подсаживаюсь на эту слюну, что она приобретает сладковатый приятный вкус. Одеяло сползает вниз, Серапсис прижимается ко мне уже голым телом, и я обнимаю его за плечи, сжимаю шелковистую кожу под пальцами, наслаждаюсь этим ощущением, ощущением сильного тела подо мной. И другим — тем, что это сильное тело делает со мной. Руки господина забрались под льняную рубашку и поглаживают живот, бока, спину. Пальцы сжимают соски до нежной боли, и, когда стону в рот, получаю укус в нижнюю губу. — Вы меня одурманиваете, господин, — выстанываю, прогибаясь в спине и дополнительно прижимаясь членом плотнее, — пощадите… не так много, — рукой касаюсь рта и подбородка, мокрые, полностью испачканные в этой странной, немного липкой слюне, — пожалуйста, не так много, я схожу с ума. — Ты ведь плохо подготовился, Тэдэо, ты ведь не дал себя трахнуть, — знающе говорит Серапсис, — с этим тебе будет не так больно. — Мне вообще больно не будет, — стону и пялюсь на собственную руку, будто впервые вижу. Испачканная, между пальцев натянута слюна, на подушечках пальцев, и стекла на ладонь, переливается. Странная субстанция манит, и я, зачарованный, вылизываю каждую каплю, жадно слизываю, ощущая, как становится все лучше и лучше, приятнее и острее, возбуждение задевается как струна, и я вновь протяжно стону. Видимо, моя никчемная власть надоедает Серапсису, ведь я совершенно не знаю, что с ней делать. Полон желания, изнемогаю от неистовства и потерял всякий стыд, но, так как подобного еще не происходило, совершенно не знаю, как с этим совладать. Поэтому он меняет наши позиции, и в мгновение ока теперь уже я оказываюсь лежащим спиной на постели, а он нависает надо мной. — Не будь же такой шлюхой, Тэдэо, — шепчет виновник исступления, вылизывая мою пылающую ушную раковину. — Иначе получишь слишком много и сразу, словно ты уже не раз использованная подстилка, каким кажешься. — Это все вы, это все вы делаете со мной, господин, — приподнимаюсь, чтобы по-прежнему иметь возможность тереться о него членом, и он тут же забирает эту возможность, придавливая собой. Я все еще в льняной пижаме, он же полностью наг, и между нами больше нет одеяла. И, к сожалению, нет возможности посмотреть вниз и увидеть его член. Зато я полностью ощущаю… безумно твердый и большой, наверняка тоже сладкий на вкус. Представляю, как буду трепетать, когда его член окажется во мне, полностью подчинит, одурманит до конца. Боже, как я хочу кончить прямо сейчас и уже своей жидкостью испачкать господина. — Ты весь пылаешь, — усмехается Серапсис и проводит языком по моей горящей щеке, — пошлый румянец тебе идет. В фантазиях я уже наверное не раз тебя насадил, да? Язык проходит по подбородку, спускается к шее, и рядом с существующим засосом ставится новый. Шиплю от боли, сжимаю простыни в руках и снова расслабляюсь, когда Серапсис подыскивает новое место для отметины. Ласково подыскивает, вылизывая и нежно покусывая, цепляя зубами кожу, не травмируя ее. Удовлетворившись этим, стаскивает с меня рубашку и спускается еще ниже по груди, оставляет пару меток и там. Я буквально пылаю, остро ощущая горящие места, они будто проникают куда-то глубоко и уже там разносят отраву. — Вы же говорили, что не будете ждать, — напоминаю и облизываю губы, — без его слюны пересохли вновь. — А сами заботитесь обо мне. — Да, раньше всегда нравилось наслаждаться игрушками, ломая их, — и несколько ядовито и абсолютно высокомерно усмехается, — но с тобой захотелось, чтобы ты выжил.