в самом конце

Когда все мои переменные станут постоянными Когда взгляну в последний раз на мир глазами стеклянными Когда потухнут зрачки Когда выпрямится и запищит кардиограмма Когда налипнут на небесный магнит мои 20 с чем-то граммов Оставив тело внизу, как обувь у храма Я буду тебя любить

— Знаете, дядь Коль, я вас всех очень люблю, — совсем тихо говорит Олег, тупо смотря на плотную верёвку, — Вы простите, что так давно не заходил. Очень хотел бы это исправить. — Олежка, ну ты чего, родной, — Олег слышит, как в голосе Николая появляется мелкая дрожь, слышит и сам намерениям своим ужасается — даже ноги подгибаются от мысли, что дядя Коля может о чем-то догадываться, — мы тебя всегда ждём. Ты ведь работаешь, людей счастливей делаешь, а для всего этого время необходимо. А мы, старики, подождем-то. Ну ты что, сына? Не раскисай, а то и я сейчас расплачусь.       Бессмысленная соленая вода катится по щекам Савченко.       А он ведь знал. Знал, что так будет. Что произойдет нечто такое, что встряхнет, заставит усомниться, выбросить все мысли из головы и… Жить дальше?       Он улыбается. Впервые за последнюю неделю на его сухих губах появляется подобие улыбки — очень кривой, неумелой, но абсолютно искренней. — Не буду, дядь Коль, — старается придать голосу бодрую интонацию и ему на другой стороне провода, кажется, даже верят, — чего-то совсем загнался. Доброго вечера вам. — Пока, Олежка. Звони в любое время. — Хорошо, — Олег боится даже вдохнуть, — До свидания.       Быстро прерывает вызов, слышит короткие три гудка и резко выдыхает, чувствуя, как лёгкие стянуло что-то, режущее изнутри.       Телефон падает из ослабших рук, с противным стуком-треском встречаясь с плиткой пола.       Стеклу пизда.       Издавая что-то вроде приглушенного воя, Савченко тупо стоит на месте и дрожь с криком сдержать пытается.       Ебнулся окончательно.       Дома слишком тихо. Соседка не смотрит свои дурацкие мелодрамы, а во дворе не тусуются молодые обдолбыши, с колонками всякое дерьмо слушая, и даже дети с нижних этажей не орут тупыми плаксивыми нотами.       Дома слишком тихо. Будто, блять, кто-то умер.       Темнота и тишина никакого комфорта не создают, а лишь бешенство внутреннее усиливают, но при этом забытый включенный свет в коридоре противно так глаза режет, так противно, что Олег с места срывается, выключает его остервенело, замерев на секунду в абсолютной темноте и лбом к холодной стене прикасаясь.       В голове что-то щелкает.       Открывает входную дверь и идёт обратно, стараясь шума лишнего-бесячего не создавать.       На столешнице у телевизора все аккуратно разложено, а в слабом свете ламп во дворе потеряться и что-то напутать невозможно: вот аккуратно высвечивается плетёная верёвка из ближайшего строительного, вот мыло с клубничным парфюмом наготове лежит, и, конечно же, пачка Мальборо с капсулами рядом — к ней он в первую очередь и тянется, доставая сижку и параллельно из треников зажигалку вытаскивая.       Треск быстро тлеющей бумаги почти успокаивает своей ритмичностью.       Вдох-выдох. Затяжка. Затяжка. Выдох. Вдох.       Ему действительно наскучило быть живым.       И правда ведь: какого хуя? О́ни всё всегда делали вместе. Писали музыку, клеили тёлок, бухали, принимали синтетику, разъебывали затхлые клубешники, вместе дышали, вместе любили, вместе… Жили.       А потом, в какой-то неуловимый даже спустя такое время момент, Рома почему-то подумал, что рассориться, стать большей мразью чем обычно и начать медленно убивать себя уже не в шутку, в конце концов по-настоящему встретив смерть — не предупредив, не оставив никакого объяснения или хотя бы намёка на причину ухода Олегу — ахуительная, блять, максимально пиздатая идея.       Он просто решил всё за двоих.       Просто решил.       Тушить окурок и аккуратно убирать его в мусорку Олег не особо желает, а потому бросает его в ноги куда-то рядом с телефоном и ногой приминает, задевая девайс.       В конечном итоге, он вешаться собрался, а не пожар в многоэтажке устраивать. Соседке снизу с мужем-алкашом и двумя туповатыми дочками и без того живётся непросто.       Ловит себя на этой мысли и противным смешком давиться, над столешницей нагибаясь.       Умирать, на самом-то деле — большая ответственность. Но он подготовился. Ясно решил — за Ромой повторять не будет, ошибок его не допустит.       Завещание составлено ещё три недели назад, пароли от всех сервисов находятся в видном невооружённым глазом документе на рабочем столе ноутбука, все встречи и планы на месяц успешно отменены, а дверь, хах, оставлена открытой. Чтобы хватились сразу.       Конечно, было бы прикольно написать кому-нибудь незадолго до совершенного что-то вроде: «приедь, забери меня. Я умер», но Олег посчитал это уж слишком сюрреалистичным.       Он любит выебываться, но не настолько.       Дальше в ход вступает одна только методика. Принести с кухни табуретку, намылить, убрать люстру, оставив только крюк, затянуть верёвку простым узлом по инструкции из сохраненок вк, намылить ее, помыть руки.       Теперь — тупая физика и механика.       Нерешительность раздражает.       Спустя несколько минут глупой заминки и ощущения потерянности, телефон, упавший экраном вниз, мигает уведомлением о входящем звонке. — Плохо тебе, друг, — подмечает Олег, выключая звук на айфоне и безразлично закидывая его куда-то за себя.       Поднимаясь на стул и надевая верёвку, заботливо обернувшаяся вокруг шеи — в таких случаях люди иногда говорят что-то вроде «села, как влитая», внезапно приходит чувство незавершённости.       Умирать ведь в принципе довольно нелогично. В особенности — от собственных рук. Но и живым оставаться ему совершенно больше нет нужды — вокруг одна только фальшь, ставшая его неизменной спутницей по жизни сразу после ухода Николаевича, пафос, наскучивший настолько, что даже перестал быть хотя бы забавным — вокруг лишь невыносимая пустота, взявшая начало в адском июле.       Ему правда стыдно перед близкими и родными.       Но он больше так не может.       Он не оправдает, знает — не сможет никак, загнётся сразу после очередного взлёта.       Делает шаг. Довольно с него полётов.       Шея очень противно и больно хрустит, нарушая идеальную тишину — но, благо, ненадолго.       Олег задыхается, чувствует, как кровь приливает к голове и разрывает капилляры в глазах, слышит отвратительный писк и видит мерзкую черную пелену под глазами. Чувствует, что в этот раз определенно точно умрет, и вдруг сдается.       Дениса трясет от увиденного сна, в голове гудит и кружат черти, а Олег все трубку брать не хочет. Астапов ещё не знает, что его не игнорируют — просто телефону пришла пизда.       Экран мерцает битыми пикселями и трещинами, слабо освещая свисающие с потолка дрожащие худые ноги, но вскоре гаснет окончательно.

Денис, к его сожалению или радости, ещё не знает, что и Олегу тоже.