The Meaning of Geranium (Значение Герани)

      Хогвартс никогда не был тёплым местом, а сейчас, к тому же, стояла запредельно суровая зима. Было очень холодно. Настолько, что вы не могли согреться до тех пор, пока вы не занимались активным доставлением удовольствия лежащему рядом с вами человеку. Удовольствие, которое плавит кости и вихрем уносит из тела остатки разума. В постель надо было ложиться в нескольких дополнительных слоях одежды. Жаль, потому что Северусу очень нравилось видеть одного оборотня в их постели в одних трусах, которые тоже на его теле надолго не задерживались.       Наблюдать оборотня в пижаме, в целом, тоже было приемлемо, пока тот ложился в его постель. С ним. Эта мысль приносила тепло и чувство, похожее на объятия, точно так же, как когда Ремус приглашал его в свою постель. От чувства, что его хотят, у Северуса внутри всё плавилось. Какое же замечательное и захватывающее чувство — знать, что ты желанный и, в этом конкретном случае, любимый.       Северусу тоже нужно было встать и что-нибудь надеть. Он уже чувствовал, как холодеет кончик носа. Но он не мог этого сделать, поскольку был настолько великолепно выебан, что его тело, по ощущениям, временно лишилось костей. — Северус? — позвал Ремус от комода. — Да? — Почему у тебя дюжина нераспечатанных упаковок с колготками?       Северус вытянул шею, чтобы увидеть, что у Ремуса в руках четыре упомянутых упаковки. Одна пара была в коробке с голубой лентой на крышке, а остальные — в конвертах. Северус откинул голову обратно на подушку, обдумывая свой ответ. — Было бы хорошо, если б они были открыты? — наконец спросил он спокойным голосом, тихим и мягким, как масло, потому что в настоящее время весь Северус был мягким и без суставов. — Ну, да, — Ремус произнёс этим своим тоном, который использовал всякий раз, когда что-то на его взгляд было совершенно очевидным, и он не мог понять, почему кто-то пытается это усложнить. Тоном «нам не обязательно заниматься сексом, если ты устал». Тоном «я понимаю, что ты занят; как ни странно, я в курсе новостей, не беспокойся об этом». Первые несколько раз, когда Северус слышал этот тон, он почти причинял боль. Понимание этого предполагало уязвимость, которую Северус знал, также могла принести много боли. Но такова природа любви — позволить себе открыться возможной боли.       Однако сейчас всё было не так. Ремус спрашивал своего — да, своего парня — об определённо женских колготках среди его личных вещей, и, по-видимому, это не вызвало и тени удивления или смятения. — Это имело бы смысл, — Ремус помахал рукой, держащей закрытые запечатанные пакеты, — Но зачем продолжать покупать новые, если ты ими не пользуешься?       Ремус, вероятно, был единственным человеком, который когда-либо задавал этот вопрос. Единственным. — Введение в заблуждение.       Ремус посмотрел на колготки. — О! Я понимаю. Очень умно, — с этими словами он положил колготки обратно в ящик и закрыл его, открыв нижний и достав ночную рубашку и мягкие брюки, которые искал.       Северус обнаружил, что не может отвести от него глаз, очарованный контуром его спины и изгибом бедра, когда он закрывал ящик. — Итак, если бы ты обнаружил, что они у меня для личного пользования... — подсказал он. — Я был бы удивлён, потому что никогда не видел признаков таких твоих предпочтений, — сказал Ремус, надевая рубашку. Худшее и одновременно самое лучшее — то, что Ремус был абсолютно честен.       Ремус, и это Северус хорошо знал, никогда не имел большого опыта в вопросах секса, что Северус всегда был рад исправить. В жизни Ремуса никогда не было такого времени, когда бы он настолько привык к тому, что рядом с ним есть любовник, что почувствовал бы возможность экспериментировать и придумывать в спальне нововведения. И всё же Ремус — окей, Северус не знал, был ли он оголтелым фанатом кинков или совершенно никаких кинков не имел, — но в любом случае он, казалось, ничему не удивлялся и принимал всё. Самый Авантюрный Девственник, так сказать.       Как же Северус любил его. Его присутствие в жизни Северуса было благословением. — Жалко, что они лежат просто так, — продолжил Ремус, возвращаясь в постель. — У тебя есть кто-то, кому их можно отдать? — Нет, — поспешно сказал Северус, когда ему в грудь прилетела какая-то одежда, потому что, конечно же, Ремус и ему что-то принёс. — И я прекрасно понимаю, что ты сейчас дурачишься.       Ремус фыркнул и улыбнулся волчьей улыбкой, той самой, от которой дрожит в животе. — Ты мог бы отдать их Лавгуд, — тем не менее произнёс Ремус, вероятно, потому что ему нравилось видеть, как Северус хмурится. Судя по тому, как весело сверкали его глаза, может быть, это и был его кинк. — Подумай, что ты только что сказал. — Верно. Кажется, она предпочитает носки в полоску. — он сделал паузу, позволяя мысли о Лавгуд раствориться в воздухе. Не то чтобы Северус в такие моменты ему доверял. Ремусу, как охотнику, нравилось позволять жертве считать себя в безопасности, чтобы та ослабила бдительность. — Как насчёт Сириуса? Не возражаешь, если я отдам их ему?       Ремус долго хохотал над сдерживаемым возмущением на лице Северуса. Если кто-нибудь когда-нибудь задавался вопросом, почему и как эти двое стали друзьями, — собственно, вот почему. — Не для него самого. Он подарит их МакГонагалл. Северус поколебался. — Как бы я ни наслаждался соперничеством с Минервой, иногда я за неё беспокоюсь.

***

      Минерва решительно положила конец конкурсу на звание Самого Озорного Ученика Всех Времён, назвав Поттера (Гарри) и Уизли (Рона) окончательными и непревзойдёнными победителями. («Я серьёзно: даже не думайте о том, чтобы попытаться занять их место. Я сказала „непревзойдённые“».) Она стояла на своём, потому что Гарри вызывал у неё головную боль, даже отсутствуя в Хогвартсе, и хотя Рональд немного поворчал, что «он ничего не сделал», особой уверенности в нём не было. Минерва не знала точно, что Рональд сделал и чего не сделал, но смотрела на него так, будто знала всё, и мальчик выглядел достаточно виноватым.       В эту секунду она даже не удивится, если он вдруг тоже окажется анимагом. Он молчал о связи Северуса и Гарри, и невербально колдовал Протего, так что кто знает, что он ещё мог натворить.       Она должна разобраться в этом. Должна. Но у неё не было возможности много думать о Роне Уизли, который в этом году очень помогал и не доставлял ей никаких проблем. Ни единой возможности, потому что те три идиота, по-видимому, были недовольны быстрым прекращением соревнования — и устроили новое, чтобы заполнить пустоту. — Такая достойнейшая и благороднейшая женщина, как Вы, не может быть любима так, как того заслуживает, только одним мужчиной, потому что как может в одном сердце уместиться такое множество чувств? — произнёс Фред или, может быть, Джордж, когда Минерва прошла мимо, игнорируя близнецов, направляясь на свой второй урок за день. Всего секунда, заметьте, а ей уже приходится с этим разбираться. — Воистину, только мы можем воздать должное такой благородной леди, — добавил другой близнец, приложив одну руку к сердцу, а другую театрально протянув к Минерве.       Её ведь предупреждали. Трелони пыталась сказать ей, но она не послушала, и теперь Сириус и близнецы по причинам, которые ускользали ото всех, вступили в столь же славную, сколь и почётную гонку за благосклонность Минервы. По крайней мере, к этому она привыкла больше, даже если ей уже несколько десятилетий не приходилось отказывать поклонникам. Это раздражало, но было не так опасно для остальной части замка, поэтому Минерва терпела. Кроме того, они не могли бросить на борьбу с этой гонкой, в отличие от предыдущей, все свои силы. В розыгрышах и прочих шалостях Филч был их врагом по умолчанию, а Филч ни на что не годился, поэтому им многое сходило с рук. Однако своим новым увлечением они рисковали разгневать Пэнси Паркинсон, которая очень серьёзно относилась к домогательствам, поэтому им приходилось держать себя в руках. — Прочь, вы, злодеи, — Сириус появился из-за угла, как лучший шекспировский актёр вышел бы на сцену. — Имя моей леди — Мудрость, и она не потерпит ваших глупых речей. Только тех, чьи умы витают высоко, там, где эфир и шпили башен, тех, самое имя коих начертано на звёздах, постигнет удача в завоевании её благосклонности.       С этими словами Сириус издевательски наступал на близнецов, отвешивая им удары перчаткой. — Достаточно, Блэк. Прекрати это. — Ах! Ваши жестокие слова ранят меня, как копьё, вонзившееся в мою грудь, но знать, что ваше презрение направлено на меня, — дар, который я буду восхвалять и праздновать. Ибо ваше презрение, покуда исходит из ваших уст, превращается в сладчайший бальзам для моих ушей, ведь я знаю, что этим вы хоть на секунду запечатлели мой образ в своём сознании.       Три девочки из Рейвенкло зааплодировали. Сириус ласково им улыбнулся, прежде чем быстро переключить внимание на МакГонагалл и заговорить об обмене знаками любви.       Минерва посмотрела на Ремуса, который только что вышел из класса, закончив урок. Она определённо посмотрела на него не с мольбой. Она совсем не выглядела умоляющей — скорее требовала, чтобы он поставил своих друзей на место. Ответственный и зрелый друг, делай свою работу. — Не смотри так на меня, — сказал Ремус своим очень мужским и очень взрослым голосом. Не голосом какого-нибудь шутника. Он улыбнулся совсем чуть-чуть, тенью улыбки. — Не знаю, смогу ли я противостоять силе твоих глаз.       Великий Мерлин. — Я волк, Минерва. А эти твои оленьи глаза...       За что.

***

      Эйвери-младший был мёртв. Его отец, как и Волан-де-Морт, и Белла, был разъярён.       Нарцисса не злилась. Конечно, и радости она не ощущала — что за кошмарное предположение? Нет. Но и расстроена она, по правде говоря, не была. Она чувствовала некую отчуждённость от всей этой ситуации, и максимум, что могла оформить в мысль, — это что-то вроде «он сам напросился», что, Нарцисса была уверена, не содержало в себе никаких эмоций. Но, серьёзно, девчонка была из Блэков. Не по фамилии, конечно. Не перед законом, поскольку родилась девочкой у лишённой наследства женщины. Но по крови она — Блэк. Как Сириус, как Белла. Чего они ожидали? Чего ожидал Эйвери?       Разумеется, вслух Нарцисса ничего не сказала. Вообще ничего. Она надела поверх своего повседневного белого платья чёрное с изумрудным пальто, когда они отправились на похоронную церемонию. Дань обезумевшему от горя Гаспару Эйвери. Она оставила белые одежды, поскольку они были для неё обычными, и ради глупого мальчишки она не собиралась от этого отступаться. Это могло быть расценено как оскорбление, как поступок, слишком явно говорящий об инакомыслии, и навлечь на Нарциссу беду — но она не была одинока. Белла оделась в бирюзовое, бирюзовое, и Тёмный Лорд, увидев её в этом платье, улыбнулся ей и позволил висеть на его руке весь остаток дня.       Исключительно вина девчонки, что она посмела драться, ранить и убить настоящего чистокровного мага. Никаких сомнений не было: этим она подписала себе смертный приговор. Но вины и глупости Эрика, пошедшего против явно выраженной воли Тёмного Лорда, это не отменяло. Его следовало похоронить как положено, но без чрезмерных почестей с чьей бы то ни было стороны.       Его отец, однако, уже взывал к отмщению и выражал намерение самому добраться до девчонки. Яксли вызвался ему помогать, потому что тоже был наказан за невольное участие в её побеге. Не то чтобы это было заметно, но он определённо чего-то лишился в наказание за то, что оставил свою метлу болтаться без присмотра, словно рассчитывая, что её украдут.       Что ж, проклятие Беллы было невидимым, хотя все вокруг о нём говорили. Тёмный Лорд считал, что такое взыскание может стать хорошим уроком остальным пожирателям — постоянным напоминанием о том, что могут повлечь за собой их ошибки. Волан-де-Морт был вполне уверен, что во всей Европе нет другого тёмного волшебника, набирающего могущество. Просто невозможно, чтобы окружающие могли сохранить от него это в секрете. И всё же стоило напомнить всем и каждому, что они присягнули на верность именно ему, его власти и их общему делу — просто на случай, если вдруг кто-то станет обращать слишком много внимания на всякие слухи и что-нибудь замышлять. Что ж, это причинило боль Яксли, но едва ли он так уж нуждался в левой стороне собственного лица.       Люциус хотел поговорить со Снейпом, как делал всегда. Он предпочитал, чтобы его жена молчала, но голос и речи Снейпа он впитывал. Однако им едва удалось обменяться парой слов, поскольку Тёмный Лорд распорядился, чтобы Снейп стоял по правую руку от него. Белла даже не скривилась, когда об этом услышала, и предпочла прижиматься грудью к руке Лорда и жадно ловить довольные улыбки, которые он посылал в её сторону.       Нарцисса знала: с Беллой что-то не так. Сомнение, опасение или дурное предчувствие. Никто другой бы этого не заметил, но Нарцисса выросла вместе с сестрой. И она узнала тот же самый беспокойный изгиб рта, который замечала в прошлом, например, когда Белла потеряла девственность до брака и попыталась сохранить это в секрете от родителей. Белла крайне редко ощущала себя поступившей неправильно и виноватой из-за этого.       Похоже, Тёмный Лорд не замечал ничего. Нарцисса не могла знать наверняка, но предполагала, что мысли Беллы подобны оглушительно ревущему пламени, и небольшое вкрапление вины едва ли привлекло внимание. Она также сомневалась, что Тёмный Лорд так уж любит проводить время в разуме Беллы. Её присутствие и её тело — другое дело, но не её мысли.       Нарцисса посмотрела на Снейпа, который одарил Беллатрикс своим обычным взглядом молчаливого осуждения и недоумения, будто не мог поверить в само существование такого создания, как она. Конечно, не ему было судить, и не важно, до какой степени достойно он выглядел, одетый полностью в чёрное. Однажды он был так же отчаянно влюблён, как Белла.       Он завидовал ей. Нарцисса знала, что он завидует ей, ненавидит её. Восхитительная ирония заключалась в том, что она сама ему завидовала. Завидовала власти, которую он имеет над Люциусом, завидовала неприкрытому предпочтению, которое Люциус всегда оказывал ему. И завидовала его любви, поскольку сама Нарцисса никого и никогда так не любила. Она не любила собственного мужа, как любил он.       Она любила своего сына, но любовью другого рода. Эта любовь напоминала скалу из льда и камня. Любовь несгибаемая, устойчивая, незаметная. Ничего общего со сладкой горячей страстью между любовниками.       Она смотрела на него, поскольку это было лучше, чем смотреть на самодовольную сестру, одетую в бирюзовое, а смотреть на любого из них двоих было гораздо легче, чем на Тёмного Лорда. Снейп не был привлекательным мужчиной. Он не был уродлив, но и нос его был слишком большим, и кожа слишком бледной на фоне настолько тёмных волос и глаз. Вся его фигура была узкой и состояла из острых углов — ничего общего с Люциусом, молодым Мальсибером или кем угодно из кузенов Нарциссы. И всё же в нём нуждались, он был любим и Люциусом, объективно притягательным мужчиной, и самим Тёмным Лордом. В нём не было ничего общего с красоткой подле левой руки Лорда, но он всё же был удостоен его правой руки. Возможно, она думала слишком громко. Тёмный Лорд смотрел прямо на неё, и его алые глаза полыхали, как угли. Нарцисса позволила волне печали нахлынуть на неё. Ох, почему она не такая, как любой из них? Чего ей не хватало, раз она не могла угодить ни своему Лорду, ни своему мужу? Волан-де-Морт отвёл взгляд, заскучав. Всё это он много раз видел. Если он и обратил внимание на Нарциссу, то определённо потому, что в её мыслях возникла необычная сложность. Скорее всего, случайно. Малозначительная домохозяйка, которая час за часом крутит в уме одни и те же мысли. Так ей и удалось достичь глубины, где в том числе таился ответ, который она искала. Она вела себя прилично, была послушна и скучна — и не обладала ни толикой привлекательности двух фаворитов Волан-де-Морта. * * * Ремус понимал, что Северус — не поклонник публичных проявлений любви, и это его не беспокоило. Северус шестнадцать лет провёл как двойной агент, которому приходилось лгать о множестве вещей, а в настоящее время он был директором Хогвартса, вынужденным держать вокруг себя определённую дистанцию. Само собой, он избегал любых проявлений эмоций на публике, за исключением молчаливого неодобрения. В этом не было проблемы. Да и вообще никакой проблемы не было. Трудность, скажем так, заключалась в том, что Северус яростно придерживался приличий и наотрез отказывался скрыться за занавеской, чтобы получить подобающее количество страстных поцелуев после того, как скажет что-то смешное или сделает что-нибудь хорошее.    Нет, в самом деле, то, как он вёл себя с Лавгуд, уважение, которое он ей оказывал, его просьбы… Люди относились к ней как к странной, не от мира сего, и подсознательно не воспринимали её всерьёз, но Северус просил её делать заметки, выполнять поручения, обращался с ней как со взрослой — и девушка так или иначе на это реагировала. Она всё ещё оставалась странной и не от мира сего, но если в итоге она не возглавит какой-нибудь отдел в Министерстве или не откроет собственное дело, Ремус будет крайне удивлён. Но, к слову, он хотел бы поцеловать Северуса прямо сейчас, и, по всей видимости, пространство за занавесками или доспехами, малолюдные коридоры и пустые классы мало для этого подходили, даже несмотря на то, что их никто бы не увидел. То же касается и их кабинетов — до тех пор, пока дверь не заперта с особой тщательностью. Возможно, насчёт коридоров он был прав, потому что в Хогвартсе резко увеличилось количество обитателей, и, с тех пор как исчезли разграничения между факультетами, все перемещались свободно. Вероятно, общая численность выросла не так уж значительно по сравнению с обычной — беженцы заместили собой магглорождённых, которые не могли вернуться в Хогвартс, — но интенсивность перемещений определённо была высокой. Все взрослые хотели сделать что-нибудь полезное, а в воздухе висело предчувствие грядущего и желание быть к нему готовыми. И всё же: поцелуи. Ремусу немедленно и позарез требовалось зацеловать Северуса. После недели, как они её называли, хаос до того разросся, что Волан-де-Морт не мог выкроить часок, чтобы самостоятельно проверить, как там дела в Хогвартсе, и явно был не в настроении, чтобы посылать кого-то вместо себя. Но через несколько дней Северуса вызвали, чтобы он предоставил подробный отчёт о политической обстановке в Хогвартсе. В основном это было нужно Волан-де-Морту, чтобы избавиться от страхов, а также ему нравилось слышать, что хоть кто-то делает свою работу хорошо. Сегодняшняя встреча прошла неплохо. Северус расскажет ему о подробностях позже, но, вероятно, всё прошло хорошо. В конце концов, Волан-де-Морт хотел верить лжи, которую Северус рассказал ему. Это само по себе было достаточной причиной для того, чтобы Ремусу захотелось целовать Северуса. Только потому, что Северус сделал это почти обыденным явлением, было не менее удивительно, насколько хорошо он умел лгать Темному Лорду в лицо. Волан-де-Морт ничего не заподозрил, и сочетание жалоб Северуса на импульсивность и неортодоксальность Кэрроу вместе со сфабрикованными сообщениями Алекто, жалующейся на то, что Северус подавляет ее художественное самовыражение, сработало на ура. Однако, поскольку это тоже стало своего рода привычкой, Северус вернулся с несколькими беженцами. Мужчина и две женщины, выглядящие оборванными и смертельно уставшими... хотя, если приглядеться повнимательнее, то окажется, что это была всего лишь одна женщина - женщина с яркими глазами - и мальчик с девочкой. Достаточно взрослые, чтобы сражаться, достаточно взрослые, чтобы их преследовали, арестовывали и причиняли боль, но для Ремуса они всё ещё дети, примерно того же возраста, что и Гарри, и всё ещё слишком юные, чтобы их коснулась война. Мальчик, в частности, казалось, перенес всё самое худшее. Его лицо было в синяках и пятнах крови, и он держал левую руку очень близко к телу. На нем были только футболка и полосатые пижамные штаны, одна штанина закатана. Он был так уставшим, так глубоко измотанным, что даже не мог заставить себя расправить ткань вниз по ноге. Он также был босиком, и он стоял только потому, что девушка рядом с ним поддерживала его рукой за спину. - Лавгуд, - произнёс Северус, как только он переступил порог, сопровождаемый женщиной, которая смотрела на всё оценивающим взглядом. - Да, профессор. Мадам Помфри или профессор Спраут, чтобы оказать медицинскую помощь, и профессор МакГонагалл, чтобы предоставить комнату. Луна Лавгуд была одета в два разных полосатых носков до колен и зеленый свитер с желтыми затяжками, которые, как предполагалось, изображали одуванчики (сшитые ее подругой Миллисент). Она выглядела довольно глупо. Она действительно выглядела глупо. Но каким-то образом Северус смог заглянуть за яркое бельмо на глазу и заметить удивительный мозг за ним. Луне нужно было всего один раз что-то сказать, и она запоминала точно, не смешивая никаких деталей. Точно так же, как Ремусу помогали близнецы, у Северуса была Луна. Только в их случае все было совсем по-другому, и не только из-за противоречия в стиле одежды. - Я также сообщу профессору Флитвику, - продолжила Луна. Однако вместо того, чтобы бежать вверх по лестнице, она направилась к вновь прибывшим, остановившись рядом с девушкой. У бедной девочки был потерянный взгляд тех, кто пережил шок, и она даже не заметила присутствия Луны. Её лицо, её прекрасное кукольное личико, было испещрено паутинистыми черными линиями проклятия. У Ремуса была пара идей о том, что могло оставить эту метку, и это было не то заклятие, от которого можно было просто уйти. Кто-то присматривал за этой девушкой, защитил её после того, как её прокляли, спас ей жизнь. Хорошо. На ней были синие хлопчатобумажные колготки, порванные на коленях, которые выглядели слишком тонкими для нынешней погоды. Луна нежно улыбнулась и поцеловала её в щеку, правую щеку с черной меткой. - Очень рада видеть тебя, Чо, - произнесла она, коротко обняв девушку. Это, казалось, вывело её из шока. Она моргнула, и глаза наполнились слезами, когда она повернулась, чтобы посмотреть на Луну. - Идёмте, - сказал им Северус, направляя их в Большой зал, где их накормят. Обычно это было первое, что они делали, когда приводили людей сюда. - Лавгуд, - добавил он через плечо, - Принесите спички, хорошо? - Конечно, сэр, скоро принесу. Северус и Луна не говорили по-английски. О чём бы они не говорили, это было не по-английски. Это было на загадочном языке. Северус говорил что-то лишённое смысла, и каким-то образом Лавгуд всегда понимала, что от неё требуется. Она побежала по лестнице вверх, её длинная грива цвета подсолнечника летела за ней, а они направились в Большой зал. Они сидели вместе, усталые и молчаливые. Женщина с очень яркими глазами приказала остальным сесть, выпить, поесть. Ремус заметил, что она ничего не взяла для себя, слишком занятая заботой о своей группе и осмотром комнаты, сканируя коридор на предмет каких-либо угроз. У неё не было волшебной палочки, но едва она пробыла за столом две секунды, как один из ножей оказался у неё в кармане. Молодой человек взял чашку, полную воды, двумя руками. Его лицо было покрыто запекшейся грязью, пылью и кровью. Девочка по имени Чо уставилась на лежащий перед ней кусок хлеба так, как будто никогда его раньше не видела и понятия не имела, как его есть. Женщина быстро взяла хлеб у неё из рук и поставила вместо него тарелку супа. В такое время Большой зал был в основном пуст, но в настоящее время «в основном пуст» всё ещё означало присутствие по меньшей мере полудюжины человек. Группа, которой было поручено усовершенствовать плащи с Протего, любила работать там в перерывах между приемами пищи, по-видимому, из-за того, что освещение было хорошим. В течение часа Северус и Минерва боялись, что пребывание беженцев в Хогвартсе станет проблемой. Слишком много пустых часов в течение дня и слишком сильная травма были плохим сочетанием. В течение часа казалось, что им нечего делать в школе и что они просто будут болтаться на заднем плане, в безопасности, но замученные своим опытом. Всего на час. Затем Филипп или Джулиус, Ремус не мог вспомнить, встряхнулся и неуверенно спросил, может ли он провести урок ЗОТИ. Все они были там, все они видели, что могло сработать, а что нет. В этом году не было квиддича, но они давали дополнительные уроки полётов, потому что в нынешнее время, как указала Аманда, полёт на метле был единственным неконтролируемым способом передвижения. Ремус очень настаивал на Экспекто Патронум, и, естественно, у многих студентов и даже взрослых возникли проблемы с этим, поэтому у них снова были дополнительные занятия по вечерам. Даже сквибы помогали: тщательно и методично варили зелья или помогали расширять теплицы, потому что между ними всеми царил ужас, что им понадобилось целебное зелье, а его не окажется на полке. Ремус понял. Вы смотрели на них, на всех этих уязвимых детей, и, конечно, у вас возникло непреодолимое желание надеть на них толстый свитер и плащ, которые остановили бы проклятия. Вероятно, именно поэтому Северус заставил Луну заучить рецепт мощного противоядия вдоль и поперёк. Как раз в этот момент Луна вернулась с мадам Помфри и мальчиком из Гриффиндора, который, как только вошёл в Большой зал, издал крик, похожий на вопль банши. Это был один из худших звуков, которые кто-либо слышал, как будто в этом крике мальчик выпустил всю боль, страх и печаль, которые он хранил в своей груди месяцами. Он подбежал к столу, всё ещё крича, и не столько обнял другого мальчика, который уже поднялся на трясущихся ногах, сколько врезался в него, и они оба рухнули на пол и плакали, плакали. - Ты идиот, - сумел произнести Симус между рыданиями, - Ты ушёл вот так. Ты идиот, но ты мой идиот, и ты никогда больше не сможешь исчезнуть, я запрещаю это. - Хорошо, - очень слабо сказал другой мальчик, Дин, откуда-то между руками и грудью Симуса. - Нет, я серьезно. Ты никуда больше не уйдёшь. - Никуда не уйду. - Обещание, обещание чего-то другого. Северус разговаривал с мадам Помфри так, как будто ничего необычного не происходило в десяти шагах от него. Северус, который притворялся, что ему всё равно, знал и не хотел откладывать этот момент счастья. Завтра Ремус собирался снова испытать Финнигана, и он был уверен, что у него получится превосходный патронус, но что касается этого момента, то Ремусу просто нужно было взять глупое лицо Северуса в ладони и зацеловать его до бесчувствия. - Ты сейчас свободен? - Я директор этой школы. - Я знаю, но... - И вы преподаете, возможно, самые важные предметы в их жизни, а ваш урок начинается через двадцать минут. - Я закончу за пятнадцать. - Нет. - Фред может начать без меня. Мы можем сделать практическое упражнение сегодня. - Ремус, нет. - Хорошо, тогда увидимся перед ужином. Северус еще немного поспорил, но после окончания последнего официального урока он сам пошел искать Римуса, и они двадцать минут целовались в его кабинете, прежде чем им обоим пришлось пойти куда-то ещё.

***