Я всегда хочу спать с тобой, учитель

Мо Жань, пресекая дальнейшие вопросы Ваньнина, прижал палец к его рту. Успокоив этим, он тоже замер, лёжа от Ваньнина сбоку, и ласково касался губами его взмокшего виска, обводил пальцем очертания губ, касался кончика носа, разглаживал чуть сведённые брови. Ваньнин искоса смотрел на его довольное лицо, плавился в патоке влюблённого взгляда, который никогда не мечтал увидеть обращённым к себе. Мо Жань казался спокойным, даже умиротворённым, но Ваньнина было не обмануть этим. Он слышал, как сильно бьётся в груди Мо Жаня сердце, чувствовал, как нисколько не лишившийся твёрдости исполинский член прижимался к его бедру. Мо Жань же не проявлял беспокойства. Казалось, ему не нужно больше, чем лежать вот так, обнимая Ваньнина, любоваться его лицом в щедром свете луны, делить одно на двоих дыхание и тепло от горевшей жаровни. Мо Жань улыбался, как ребёнок, любующийся чем-то необыкновенным. Ваньнин опустил веки, скрывая за густыми ресницами взгляд, ненароком могший выдать его собственные чувства, слишком похожие на счастье. — Ты устал? — Тут же встрепенулся Мо Жань. — Хочешь спать? Чу Ваньнин лишь коротко мотнул головой и отвернулся к окну. Он не устал, наоборот, в его меридианах текла чистейшая невероятная сила, а от близости Мо Жаня кружилась голова. То, что тот заставил его испытать несколько минут назад, вдруг показалось Ваньнину недостаточным. Но сказать об этом он не посмел бы никогда. Мо Жань казался ему огромным, словно гора, а самого себя Ваньнин представлял иссохшим без влаги деревом, жившим лишь тем, что он мог извлечь из каменистой сухой почвы. Лишь только бурные горные реки и ручейки, по весне сбегавшие с вершины, питали его. И сейчас словно настала такая весна, и Мо Жань щедро орошал его корни живительной влагой, позволяя расцвести. Ваньнин вздохнул и повернулся к нему, но всё не смел открыть глаза. Даже так он точно знал — Мо Жань улыбался, глядя на него. Прикосновения ладони к щеке были нежнейшими, невесомыми, словно касания крыльев стрекозы к подёрнутой ряской глади воды. Едва заметные, они пускали по воде широкие круги, волновали застоявшуюся плотную массу, доходили до самого дна. Точно также и близость Мо Жаня колыхала прежде суровую безмятежность души Ваньнина. Замирая от собственного бесстыдства, Ваньнин, думая, что этого не увидят, провёл рукой по груди Мо Жаня, почувствовав и её тепло, и выступавшие гладкие мышцы, и свод рёбер. Прикусив от волнения нижнюю губу, Ваньнин окунулся с головой в кипящий омут. Едва лишь кончиками пальцев он провёл по поджавшемуся от щекотных прикосновений животу, как Мо Жань глухо выдохнул. — Это опасная затея. Чу Ваньнин вздрогнул и тут же отругал сам себя за малодушие. Пусть он был неопытен, пусть стыд продолжал довлеть над ним даже после испытанного с Мо Жанем, но трусость всегда была им презираема. Поэтому Ваньнин продолжил путь своих пальцев по горячему животу, чувствуя каждую впадинку и замирая от восторга. Обведя по краю пупка, Ваньнин почувствовал, как его пальцев касаются жёсткие короткие волосы. Он помнил, как они клином уходят вниз, окружая основание исполинской плоти. Кончики пальцев покалывало, когда Ваньнин прочёсывал ими густую поросль, а в щёку било сбившееся дыхание. Мо Жань дышал всё глуше и чаще, Ваньнин обмирал, понимая, что всё это из-за него, и не мог прекратить. Он чувствовал жар крепкой плоти на расстоянии всего половины цуня, и в груди отзывалось неизвестное доселе чувство. Потакая ему, Ваньнин отдался безумству и обхватил в кольцо ладони тугую крепость плоти. Мо Жань издал слишком высокий для его голоса вскрик, а Ваньнин, распахнув глаза, встретился с его неверящим взглядом. — Ваньнин?.. — Разве тебе не тяжело? — Спросил тот. Мо Жань не ответил. Не отпуская взгляда Ваньнина, он опустил руку и положил ладонь поверх его, крепко сжав пальцы вокруг своего члена. — Ваньнин, — в голосе Мо Жаня, нахмурившего брови словно от боли, было только страдание и неверие. Чу Ваньнину это было не по душе. Он будто осознал, что Мо Жань не верит в то, что Ваньнин осмелился сделать такое, и упрямство подтолкнуло его продолжать. В крепкой хватке двух ладоней член Мо Жаня вздрагивал, испускал густую смазку, которая обожгла нежную кожу Ваньнина, едва тот довёл пальцы до головки. Скольжение стало быстрее и проще, но всё равно осталось неудобным. Высвободившись, Ваньнин сел на кровати так, чтобы обе руки оказались свободны, убрал ладонь Мо Жаня и обхватил его член своими. Даже влажная кожа всё равно казалась сухой, Ваньнин чувствовал это и не хотел причинять боль. Флакончик, призванный простейшим заклинанием, послушно оказался в руке, масло в нём из-за близости к пылавшей жаровне было тёплым, и Мо Жань глухо застонал, когда густой поток пролился на его плоть. Ваньнин, чувствуя, что стало легче, снова обхватил его член ладонями, удивляясь, что даже их не хватало, чтобы до конца объять эту поистине выдающуюся длину. Повторяя всё то, что делал до этого Мо Жань, Ваньнин сначала неуверенными, иногда слишком тугими, иногда — слабыми движениями ласкал его, понемногу приноравливаясь к ритму, заданному несдержанными толчками бёдер. Мо Жань лёг на спину, убрал за голову руки, словно отдаваясь во власть Ваньнина, и смотрел, заставляя его пылать. Под внимательным взглядом было жарко, собственное неумение заставляло злиться, но эти недостойные чувства вскоре прошли, когда Ваньнин, ласково оглаживая сплетёнными пальцами крепкую плоть, заставил её истекать смазкой и наливаться кровью до каменной твёрдости. Дрожь Мо Жаня передавалась Ваньнину через прикосновения, заставляла терять выдохи и разум, но отступить он уже не мог. Продолжая движения рук, Ваньнин ускорял их, туже сжимал под головкой, ласкал пальцами вздувшиеся венки, и уже через несколько минут Мо Жань с громким вскриком оттолкнул его руки, но не удержался и рухнул с кровати. Поскуливая, он вжался в пол лбом. Ваньнин в тревоге нагнулся к нему и увидел, как Мо Жань часто двигал рукой, повторяя его собственные движения. Стоны и скулёж стали громче, но обрывались, словно Мо Жань не мог исторгнуть их из себя, пока не сдался. Гортанный, отдающий болезненностью стон разорвал сумрак и тишину павильона, когда Ваньнин увидел, как часто сокращались мышцы бёдер Мо Жаня, как он, не сумев удержаться, распластался на полу, продолжая при этом вбиваться в свой кулак. Наконец, дрожь, пробивавшая это большое сильное тело, успокоилась, Мо Жань замер, будто не собирался подниматься. Испуганный Ваньнин протянул к нему руку и коснулся взмокшей спины, отчего Мо Жань снова издал этот странный звук и напрягся под касанием. Ваньнину вмиг стало стыдно и больно — неужели это он допустил ошибку? Всё сделал неправильно! Кто его просил! Не в силах выдержать такой стыд, Ваньнин отпрянул от края кровати, отвернулся и свернулся в комок, ругая себя . — Ваньнин, — донёсся с пола хриплый голос. — Ваньнин… Замерев, тот прислушался, боясь приговора и втайне мечтая о нём, чтобы продолжать убеждаться, что он никчёмный, бесталанный, ледяной кусок безразличия. Но Мо Жань словно задался целью разрушать его ожидания. — Я люблю тебя. Ваньнин недоверчиво обернулся и тут же встретился с тёплым, преисполненным любви взглядом. Мо Жань сидел на полу, но его лицо возвышалось над краем кровати. И он улыбался. Улыбался Ваньнину с таким восторгом, что замирало в груди. — Как мне теперь смотреть на ваши руки, учитель? — Спросил этот бесстыдник, похабно ухмыляясь в лицо своему наставнику. — Теперь, стоит только посмотреть, я буду вспоминать эти пальцы на своём члене. — Негодяй! — Вспыхнул Ваньнин, услышав эти безобразные слова, а Мо Жань весело расхохотался в ответ. Невоспитанный, словно пёс, он вытер залитую семенем руку о край простыни, а потом поднялся и снова лёг в кровать, прижимая негодующего Ваньнина к своей груди. Сердце в ней уже не заходилось в безумии, билось ровно и чётко, и Ваньнин чувствовал этот ритм щекой. Мо Жань гладил его по голове чистой рукой, расчёсывал длинные волосы, будто сам себя ласкал их шёлковой тяжестью, и не уставал улыбаться. — А где масло? — Вдруг спросил он. — Оно нам ещё пригодится. Ваньнин, пока не понявший, о чём речь, нащупал флакон, который — конечно же! — не закрыл после использования, но масло почти не вытекло. Мо Жань забрал флакончик и убрал его под кровать, словно до лучшего времени, а Ваньнин так и продолжал не понимать, зачем. Ему не хотелось думать. Мо Жань обхватывал его спину сильной рукой, щедро делился своим теплом, и Чу Ваньнин, как выползший на раскалившийся камень змей, впитывал это тепло, позволяя сковавшим его душу ледникам истаивать, словно снежная шапка на вершине горы по весне.