Над Берлином шел снег

      Магда долго не решалась позвонить тете Габи. О, как ее тянуло туда, в деревню! Каждый божий день она думала о поездке и не звонила, не представляя, как будет стоять перед проницательной женщиной. Перед Хельмутом было просто стыдно, как принято стыдиться перед мужем за измену, и неловко, как бывает неловко, когда пообещал больше, чем можешь выполнить. Магда смирилась, что не любит его, как он любил ее. Если они разойдутся, конечно, будет грустно и тяжело, но она переживет. А вот тетя Габи… Тетя Габи стала ей слишком дорога. Однажды Магда подумала: «Что-то похожее было с Геббельсом», — и ужаснулась. Нет, тетю Габи нельзя было ставить на одну полку с ним! И, все-таки, схожесть была.       Геббельс, вне сомнения, хорошим человеком не был. Магда это признавала. Однако именно он вытащил ее на свет, научил говорить так, чтобы слушали, и лгать хладнокровно и быстро. Умение вовремя соврать уже не раз спасало ее и окружающих, в том числе самого министра пропаганды. С ним она впервые за долгое время почувствовала себя значимой, пусть иллюзорно. Геббельс и не думал считать ее равной себе и другими партийцами, он то возносил ее, то осаживал. Магда бесилась, сердилась, но ничего не могла с собой поделать и поддавалась его чарам каждый раз. Сознательно или нет, Геббельс посадил ее на поводок не любовью, как он мог бы думать. Нет! Не любовь держала ее на крючке. И даже не страх. Ее цепляло одобрение. Маленькое чувство нужности, мимолетная иллюзия влияния — вот что манило, чего не хватало в жизни.       В глубине души Магде было неважно, любил ли он ее. Ей было важно одобрение. Как бы она ни увиливала, ни искала себе оправданий, все равно она смертельно боялась его разочаровать. Он слишком многое в нее вложил. Он знал ее слишком хорошо. С ним Магда могла быть собой. Почти собой. Была граница, до которой она могла дойти, встать на самую грань, наклониться над пропастью и не сорваться. Она следила за языком, выбирала слова, не смела прямо сказать, что именно ее задевает в новой речи, не решалась признаться, что тревожит в обстановке. Геббельс все равно догадывался, но, пока она молчала, соглашался играть с ней в кошки-мышки. Значит, надо молчать.       Магде было все равно, контроль ли это, дрессировка или любовь. По-своему он любил. Властно, эгоистично, не задумываясь о ее терзаниях насчет неверности. Его собственные измены не мучили его. Он мог часами говорить о верности, морали, Родине, а потом целовать ей запястья с такой нежностью, что рушились все стены. Если бы нашелся лидер сильнее Гитлера, он бы с такой же легкостью присягнул ему в верности, как приглаживал ее растрепавшиеся волосы. Магда была его удачным проектом. Однажды министр пропаганды в шутку назвал ее «рукописью», и это было не так уж далеко от правды. Он невольно был зависим от нее не меньше, чем она от него. Она дарила ему то же чувство контроля хоть над чем-то или кем-то.       Тетя Габи была совсем другой. С ней Магда могла позволить себе быть слабой, неидеальной, неправильной, быть собой-собой, признаваться во всем на свете. До недавнего времени. Оттого ее взгляд был страшнее любой казни. Ее не хотелось обманывать. Ее не хотелось разочаровать. Не потому, что тетя Габи наказала бы, а потому что она верила и видела в Магде что-то большее, чем сама Магда когда-либо осмеливалась в себе видеть. Тетя Габи не ждала от нее верности, привязанности, не осуждала ее выбор, не вмешивалась в решения. В том и была беда! Сердце Магды сжималось каждый раз от детского страха. Что, если тетя Габи отвернется?       Перед Геббельсом Магда испытывала стыд. Перед тетей Габи — вину. Ее глазами Магда боялась быть увиденной. Не разоблаченной, не осужденной, а именно увиденной. Не зная, как выдержать ее взгляд, Магда откладывала звонок. Снова и снова.       Когда телефон зазвонил сам, Магда сняла трубку, не раздумывая. Тетя Габи никогда не звонила сама, и поэтому Магда не ожидала услышать ее хрипловатый голос:       — Мэдди, что-то ты запропастилась.       — Самую малость, — Магда, застигнутая врасплох, не успела подготовиться. — Простите, я… Э-э-э… У меня было много дел…       — Знаю, знаю, — на заднем фоне что-то с грохотом упало, и тетя Габи отвлеклась. — Прости, завела котенка, и теперь пушистое чудовище громит мою каминную полку. Как дела в Берлине?       — В порядке, — буркнула Магда. Какое там в порядке!..       — Что Хельмут? Негодник, он совершенно не звонит.       Магда невольно зажмурилась. Хельмут не звонил и ей. Она пару раз пыталась дозвониться до него, но на нее только накричали в военной части, и она сдалась. Она пробовала посылать телеграммы, но ответом тоже была тишина.       — Мэдди?       — Я задумалась, — Магда потерла переносицу. — Может, мне стоит приехать вам как-то помочь?.. Хельга уехала, и… Вдруг вам нужно…       — Артрит у меня с весны, и до сих пор не добил, — рассмеялась тетя Габи. — Не на ту напал. У меня в арсенале достаточно аспирина и йода. Кроме того, Рут — ты ее не знаешь, конечно, — примчалась ко мне, как только услышала про очередной приступ, и отвечает за спокойствие в лачуге. Так что все схвачено. Ах ты серый гаденыш! Подожди минутку, Мэдди, он свернул блюдце с кофе мне на халат.       Магда вздохнула. Значит, тетя Габи не одна. Хорошо, есть кому помочь ей, если она не в состоянии встать сама, но значит, что Магде ехать совершенно ни к чему.       — Если ты хочешь приехать помочь, то не переживай, мы справляемся. Но если ты ищешь предлог, чтобы приехать, так не ищи, — вернулась к разговору тетя Габи. — Хочешь приехать — приезжай просто так. Мой дом, Мэдди, всегда для тебя открыт. А уж если ты прихватишь хорошего вина, то и Рут будет считать тебя лучшим другом.       Как легко тетя Габи считывала ее ложь! А ведь Магда действительно хотела приехать не потому, что та нуждалась в помощи, а потому, что нуждалась сама. Магда прикусила губу. Если тетя Габи умудрялась прочитать ее по телефону, что будет, когда она приедет?..       Рут открыла дверь прежде, чем Магда успела постучать. Она была высокой, сухощавой женщиной с выгоревшими от солнца соломенными волосами и выразительными чертами лица. На ней был теплый свитер, под которым угадывалась рубашка с закатанными до локтя рукавами. Брюки цвета пыльной охры плотно облегали бедра — и именно они первым делом смутили Магду. Женщина в брюках! Настоящих брюках, не под платье, не на каток, а просто потому, что удобно! Магда почувствовала себя неловко, в своей выверенной, слишком женственной внешности она вдруг ощутила нечто нарочитое, почти театральное.       — Ты, должно быть, Мэдди, — Рут крепко пожала ей руку с силой, что пальцы хрустнули. — Проходи, обогрейся, я растопила камин.       — Мэдди, не позволяй ей командовать! — прокричала из гостиной тетя Габи. — Она захватит тебя, как захватила мой дом!       Рут закатила глаза, по-хозяйски завела Магду в прихожую, нашла ей домашние туфли и забрала пальто. Она двигалась уверенно, размеренно, с той спокойной силой, которой обладают женщины, умеющие держать в порядке не только себя, но и всех вокруг. В доме пахло выпечкой, хвоей и свежими дровами. Магда растерянно оглянулась. Тетя Габи ждала ее в гостиной с котенком на коленях, и вид у нее был на редкость домашний.       Магда не сразу поняла, что именно поразило ее сильнее всего: не отсутствие напряжения, не покой в доме, скорее, как аккуратно и невидимо он обеспечивался. За чашкой, которую Рут подавала тете Габи; за аккуратно подоткнутым пледом, за накинутым на подлокотник вторым, «на случай если станет холодно»; за стопкой журналов и книг, подложенных под локоть тети Габи, — за всем в доме теперь стояла теплая бережность. Рут не мельтешила, не спрашивала, не предлагала десять вариантов, просто молча делала без разрешения. Тетя Габи действительно была не одна. Она сидела в своем кресле, как птенец в гнезде, спокойная и укрытая, и это гнездо держала на себе женщина в охряных брюках и вязаном свитере, с щербатой улыбкой и солнцем в волосах.       — Прошло двадцать лет, а она все ворчит, — усмехнулась она, скрестив руки. — Не слушай старуху.       — Вот погоди, придет тепло, я тебе накостыляю, — ласково пообещала тетя Габи, щекоча котенка за пузо. — Ну же, Мэдди, не стой как гостья. Что тебя гложет?       Магда села, как школьница, сложив руки на колени. «А что сказать? — она потупила взор. — Нет, я не могу сказать правды!».       — Да, ты привезла с собой слишком много мыслей, дорогая, — тетя Габи щелкнула котенка по лбу, он заигрался и оставил на ее руках белесые царапины. — У тебя скула сжата и плечи задраны. Рассказывай. Что за буря в стакане? Не ладится с Хелли?       Тетя Габи всегда била точно в цель.       — Вовсе нет! — воскликнула Магда на вдохе, захлебнулась словами и снова замолкла.       — Не звонит, засранец? — вмешалась Рут, кинув Магде спасательный круг. Она кивнула и закрыла лицо руками, чтобы скрыть мучительно алеющие щеки. — Вот мужчины пошли!..       — Ну… — Магда замешкалась. — Неважно. В смысле, просто…       — Просто ничего не бывает, — строго сказала тетя Габи. — Если тебе хочется что-то рассказать — расскажи, дорогая моя. Если не хочется, можешь промолчать. Но если сидишь тут, свернувшись, будто прячешься — это не просто.       — Он, наверное, не может звонить или писать, — Магда сжала зубы.       Как легко она врала в таких ситуациях Геббельсу, как же сложно было врать тете Габи! Особенно когда она ухватывала, что Магда не договаривает. С Геббельсом все было проще. Он ждал подвоха, и потому легко принимал полуправду. Она могла сказать: «Я боюсь», — и не уточнять, кого или чего. Он сам домысливал в силу обстоятельств, чаще всего не угадывая. Он не думал, что страх может быть другим. Тете Габи врать было неприятно. Магда переступала через себя.       — Ничего, Мэдди, вот заявится, я и ему накостыляю, — пообещала тети Габи с мрачной уверенностью. — Изводить жену молчанием — последнее дело.       — Вы слышали что-нибудь о плане Ниско? — Магда изо всех сил старалась увести разговор в другую степь.       — Так они его назвали? — тетя Габи нахмурилась. — Где они собираются согнать евреев в Люблин?       — Да… Геринг сказал, он запущен. Первые эшелоны поехали из Остравы и Вены. Я перепечатываю материалы. Сижу в кабинете, слушаю, как они спорят, кого переселять и на какую землю. А я все сижу и думаю: когда наступит момент, после которого нельзя будет развернуться?       — Он уже был, — грустно произнесла тетя Габи. — Рубикон пройден. Что Геббельс?       — А что он? — Магда скрестила ноги по-турецки. Боже, ну почему любой разговор становится минным полем!       — Что он говорит? Что надо будет печатать?       — А… Он взял все под свой контроль, и я почти не пишу ничего сама. Узнаю лишь постфактум.       — Еще бы. И хорошо, Мэдди. Не стоит самой лезть на рожон. Полуправда страшнее лжи, так что пусть он марается в ней сам. Ах уж эта полуправда, полужизнь, полулица...       В дверном проеме появилась Рут с подносом.       — А еще — полулюди, — она поставила перед каждой по кружке горячего вина. — Ну и глупое же слово придумал ваш доктор Геббельс! Хотя партии нельзя отказать в разумности. У меня был спор с одним из «наших». Я говорю: «Ты понимаешь, что Гитлер умен?». А он: «Нет, нет, он же чудовище». Я говорю: «И что?». Габи, вот корень наших проблем. Люди необучаемые. Мысль, что человек, который пару лет успешно побеждает своих врагов, как минимум компетентный политик, не укладывается в их скудных головах. Концепции умного зла посвящена половина мировой литературы и почти все хорошее кино, но все что они слышат: «Кто тебе не нравится, тот глуп и не понимает жизни, а вот я-то точно знаю, как нужно поступить». Да никто не знает! Гитлер надул двух канцлеров, а они думают, он дутый идиот.       — Рут, как я говорила, отвечает в доме за спокойствие, — усмехнулась грустно тетя Габи.       — А я и сейчас спокойна. Просто разозлилась, — Рут села рядом с ней на подлокотник.       — Сложно быть спокойной, когда мир сошел с ума, — Магда нервно сглотнула.       — Нет. Мир не сошел с ума, — тетя Габи бросила ей плед. — Укутайся, вся дрожишь. Нет, Мэдди, мы просто слишком долго идеализировали мир. И теперь, когда идеалы рухнули, мы впервые увидели его как есть.       — Какое страшное «как есть», — выдохнула Магда.       — Все проходит. Пройдет и это. Время — вот наш враг и друг. Самый страшный враг человека, самый страшный враг богов. Мы и боги уходим. Самый наш хороший друг, потому что ничто не вечно, ни боги, ни мы. Только время будет оставаться…       — Не нагнетай, Габи, — насупилась Рут. — И без тебя печально.       Повисла вязкая как мед тишина. Поленья в камине с треском развалились пополам, в комнату пахнуло дымом, но ни одна из них не двинулась, чтобы поправить их. За окном растворилась мгла. Магда сжимала остывшую чашку в ладонях, мучительно размышляя. Спутанные, тяжелые мысли комками оседали в голове. Она думала о себе и сразу обо всех женщинах, которые окружали ее в последние месяцы. Сколькие из них знали, что происходит в политике на самом деле, а не то, что печаталось в газетах?.. Сколькие закрывали глаза на то, что слышали?..       Тетя Габи глаз не закрывала. Она выбрала принципиальность, расплатилась за нее уходом с кафедры, кругом знакомых, привычной жизнью в Берлине. Ее переезд в деревню не был изгнанием, он был добровольной ссылкой, и она приняла ее с достоинством и свойственной ей простотой. О делах политических она узнавала из чужих рук, слушала чужими ушами, только говорила собственным ртом.       Магда точно знала, что фрау Геббельс тоже не закрывает глаза. Она открывала их слишком широко и выбрала веру, была готова назвать черное белым, если прикажет партия, и сделала бы это с гордостью и презрением к тем, кто не мог. Для нее все было вопросом убеждения: или ты с нами, или ты ничто. Фрау Геббельс верила в мир, выстроенный по жесткой и понятной схеме, где каждый подчинялся своему предназначению и выполнял свою роль: мужчины занимались большими делами, женщины охраняли домашний очаг и рожали детей, а истина печаталась в утренней газете ее мужем. Если нужно было сжечь старую истину, она первая принесла бы спички. Все, что нарушало порядок, причиняло ей ужасную боль. В том числе Магда.       Фрау Геринг щурилась. Мягкая, как масло, и скользкая, как шелка ее платьев, она жила в мире театра, вечеринок, французских духов и лоска. Она жила в своем мире, огородившись от депортаций, доносов и дел мужа. Знала ли она? Магда не могла сказать. Думала ли о делах Германа? Легкомыслие тоже броня. И тоже преступление, если вдуматься.       Мама. Магда старалась не думать о ней, и не потому, что не любила, скорее, напротив. Мать ничего не смыслила в делах отца, не любила читать газеты, ее страсть ограничивалась швейной машинкой. Она не могла не заметить дефицит ткани и необходимость шить на фронт, но подстраивалась под любые обстоятельства. Магда знала, что мать умела проявлять упрямство. Как дверная пружина, она сгибалась под давлением, но всегда разгибалась обратно. Когда Магде выпало предназначение, именно мама не дала включить ее в опыты, как хотел отец. Она угрожала разводом, встала стеной и в итоге отец отступил. Но она же умела сказать: «Ну что мы можем поделать?», умела не слушать, когда говорили что-то плохое, умела отворачиваться. Мама не интересовалась политикой и считала, что не ее ума дело. Она не спрашивала, куда увозят евреев, а если и догадывалась, то отводила взгляд или говорила, что правительство-то точно знает, как правильно. Она смотрела на красивые картинки, потому что, если посмотреть по-настоящему, придется что-то делать.       Наконец, она сама, Магда Фидлер. Сколько всего она знает? Слишком много. Ее приглашали обсуждать вещи, которые, вероятно, не обсуждал никто из политиков со своими женами. Она невольно знала маршруты депортаций, знала какие слова использовать, чтобы не зацепиться ни за чью совесть, даже за свою собственную. И все равно она тянулась к ним, как цветок тянется к солнечному свету. Ее тянуло к Геббельсу, ей хотелось, чтобы кто-то знал ее полностью, до костей. Ей страшно было за Хельмута, со всеми его заморочками, с его слепой верой в партию. Хельмут сейчас, быть может, там на фронте с винтовкой... Убивает ведь не винтовка, а ее держащий. Геббельс убивает другими средствами. А она?.. Магда передернула плечами. Она убивала закрыванием глаз. Закрывать глаза, все-таки, выбор; соглашаться жить вполсилы — выбор; метаться между двумя лагерями, потому что не смеет выбрать ни тот, ни другой — выбор. А она постоянно что-то не выбирала!       — Мэдди, ты уснула с открытыми глазами? — тетя Габи постучала по подлокотнику.       «Какая точная метафора», — содрогнулась Магда, с усилием отвлекаясь от навалившихся размышлений.       — Нет, — она сморгнула. — Я не сплю. Мне так странно быть тут без Хельги…       Ложь внезапно оказалась не ложью. Странно было приезжать к тете Габи одной, без Хельги, без привычного шепота по ночам, без горячего молока, которое они тайком выпивали на кухне, смеясь над чем-то невыразимо глупым. К своему стыду Магда вдруг поняла, что, пока она думала о судьбах женщин, о матери, о фрау Геббельс — о Хельге она не подумала. Не всплыло ни одно ее слово, ни улыбка, ни голос, как будто ее и не было никогда.       — Она тебе звонила? — встрепенулась тетя Габи.       — Нет, послала открытку…       Они снова замолчали. Следующий вопрос, который чуть не сорвался с губ тети Габи, был очевиден. Ее терзали те же страхи, что и Магду: «Как там Отто? Доехал ли он? Жив ли он еще?» Как задать такой вопрос Хельге, маленькой самоотверженной Хельге, поменявшей мечты о роскоши и удобстве на тайную свадьбу и теперь побег прочь из страны? Никто из них не решился бы спросить.       — Какие они разные с Хельмутом, — попыталась вырулить из канавы Рут.       — Хелли с детства слишком важный, сам себя самее, — тетя Габи отмахнулась. Разговор о племяннике был ей и близок, и невыносим.       — Эх, немота ты, Магда, даром что умеешь говорить, — Рут погладила тетю Габи по плечам в сочувствующем жесте. — Если бы кто со мной так, я бы убила.       Она сказала это легко, как будто о погоде, но Магда вздрогнула. Она ведь убийца.       — Да… — продолжала Рут задумчиво. — Где же твоя злость…       Магда не знала, что ответить. Где ее злость? Может, прямо под кожей. Или в спине, которая ноет каждое утро. Или в сломанных ребрах, которые до сих пор напоминают о себе. Где-то в закромах подсознания, где-то очень глубоко под грудой других чувств…       — Не слушай Рут, — встряла тетя Габи. — Хельмуту не втолкуешь, пока он не захочет слышать. Пока сам не захочет слушать, ты хоть кол на голове теши. Обжитый ад не кажется адом. Он кажется домом. Не думай, Мэдди, что я не вижу, как тебя гнетет его упрямство. Ты его не переделаешь. Нельзя переделать человека извне. Оставайся-ка на ночь, утром Рут подкинет тебя на машине.       Магда задумчиво кивнула. «Наверное, потому и предназначение у меня не меняется. Убийца, потому что не меняюсь, и никому не под силу поменять меня, кроме, как смешно, меня самой. А я, как обычно, затаилась и жду», — подумала она, покачивая ногой. Она сама загнала себя в цугцванг, как неопытный шахматист, играющий против гроссмейстера. Каждый следующий ход хуже предыдущего, но стоять нельзя, иначе жернова истории перемелют ее в муку. Очень хотелось спросить у тети Габи: «Может быть, нам развестись?», но она не стала. Такие вещи, произнесенные вслух, звучат грязно.