Цветы, что не вянут

В некрополе холодно. Так холодно, что до мурашек пробирает, когда заходишь. И духи сабель поют. Жутко для тех, кто не слышал ни разу. Хуайсан слышал не раз и не два, но сердце сильнее каждый раз бьется. Страшно. Страшно, что они могут сделать. Что там нечисть — на каждом лезвии хозяина кровь. И упокоить их только кровью и можно. Кровью нынешнего главы, никак иначе. Можно, конечно, попробовать без этого с древними саблями, получается иногда. Но с новыми — и думать не надо. Без крови, если постараться, весь некрополь усыпить можно. Но не Бася. Душа брата мести жаждет. Жестокой, кровавой расправы, чтобы и места мокрого не осталось потом. Любая кровь раззадорит только. Кроме хуайсановой. Потому что Минцзюэ брата любил. И крови его точно уж не хотел. Знал, как Хуайсан раны-порезы не любит, знал, как они веера мешают расписывать и почему с ними совсем-совсем саблю не взять. Бася это все тоже знает. Бася — та самая часть, что до сих пор помнит. Помнит их детство. Помнит их счастье. Помнит улыбки и слезы, синяки на коленках, поломанные кисти, первые веера и картины, первые ссоры и перемирия. Этой частью брат и пожертвовал для сабли — нужна же самая сильная. Самое важное, самое дорогое. То, за что ты будешь сражаться всегда и везде, не взглянув на преграды. Вот и оно. Самое, значит, дорогое ему. Младший брат. А Хуайсан — идиот, который этого не заметил. Не захотел заметить, думал, что непонятно чего хотят. Хотели, естественно, но не со зла вовсе. Заботились, чтобы новый глава Цинхэ Не не подвел случайно. Чтобы сам себе оставался верен, чтоб защитить себя мог. Или не только себя — как получится. Больно. Порезы на руках болят. Сквозь одежду резать пришлось, ханьфу теперь на тряпки только. Лезвие у Бася острое, и пары капель ему не хватит. Ему подавай реки крови с запястий, чтобы точно уж ясно стало, чья кровь. Тогда петь перестанет, звать больше не будет. Хуайсан ее зову поддаться не смеет, но соблазн велик порой. Прими этот гнев. Ты станешь великим. Станешь сильным, станешь могучим. Сможешь сделать все, что пожелает душа твоя. Его душа много чего желает. И ничего нельзя сделать, даже если сильным стать. Брата ему Бася не вернет. Об упущенных годах нечего и думать. Душа болит тоже. Не до слез, не остро. Просто болит, как старая рана. Вроде и жить можно с этим, а вроде чуть что — пульсирует с новой силой. Кажется, что эти порезы от сабли он все до единого заслужил. Вот этот — непонимание. Тот — безразличие. Глубокий, почти что задевший вены– глупость. Все глупости в жизни. Наивность. Ребячество. «Я лучше знаю!». Еще пара-тройка самых глубоких на другой руке — наверное, люди. Один — брат, потом Мэн Яо, потом… — Эти сабли тебя в могилу сведут. Вэй Усянь. Вэй Ин. Которую он тоже не спас. У него шансы были. С десяток точно. Нужно всего ничего было: где сказать что надо, где делом помочь немного, где убедить, где подумать еще заставить. А он нашел, когда спохватиться. Можно сказать, день-два, и все, не осада, так штурм. Еще год назад не так плохо было все. Но ему, дураку, какое дело было год назад? Сидел себе, веера расписывал, картины рисовал. Наивный, глупый ребенок. Ровесники давно понимают все лучше взрослых, а ему что до них? Ему подавай жизнь спокойную, без всякого там. И с братом. Лучше ли стало, когда этот ребенок всю правду узнал? Когда понял, что, сколько не лей слезы, не поможешь ничем? Плохо. По-человечески чисто плохо. И на душе паршиво, и крови порядочно так потратил. Еще и останавливаться не хочет ведь, а надо, наверное, будет чем-то потом завязать. — Хуайсан, это что? Кровь откуда? — Вэй Ин даже заметила. — Это что за…мама дорогая! Быстро лезет за чем-то в сумку. Хуайсан не смотрит в ее сторону — где-то в мыслях решил уже, что не достоин того. — Руки сюда! — А? — Руки давай, говорю, — не дождавшись ответа, рядом садится и берет осторожно правую. Бережно протирает, перевязывает неаккуратно, но крепко. — Извини, если что, идеально не умею. Левую можно? Можно. Все тебе можно. А что нельзя, сто раз давно сказано. Вмешался бы год-два назад, и не нужно было бы этого. Но время попробуй верни — посмеется в лицо тебе. — Все хорошо? — нет. Ничерта не хорошо, понимаешь? Все она понимает. Прекрасно понимает. Ей ли не знать, сама натерпелась. Но не такая, как он, не сломалась поэтому. И без сабли сильная, чего там. — Мгм. Не волнуйся, не первый раз, — первый, если начистоту. Первый раз так плохо после усмирения сабель. То ли сам оплошал где-то, то ли Бася в этот раз разошлась. Непонятно. И не нужно. Бессмысленно. Бессмысленно лгать Вэй Ин. — Не верю, — и не поверит. Никогда не поверит. — Ты же как смерть бледный. Пальцами поднимает за подбородок его лицо. Заставляет невольно посмотреть на нее. — Хуайсан, — мягко. — О чем думаешь? Ни о чем. Обо всем. — Хочешь, обниму? — а в глазах у нее написано будто: «не надо». «Не надо лгать мне, я понимаю. Я все понимаю». Да, Хуайсан. Понимаю. Понимаю, как это больно. Знаю, как это холодно. — Обними, — так разборчиво, как выходит. — Пожалуйста. Вэй Ин не надо просить два раза. Обнимает тут же, позволяет голову на плечо положить. Ласково по спине одной рукой гладит. Другой волосы зачем-то перебирает. То ли распутать хочет, то ли завязать, потому что растрепались без заколки. Руки у нее теплые, горячие почти, если с его сравнивать. А сердце стучит быстро-быстро. Хуайсан обнимает в ответ. Неуверенно, все-таки девушка же. До этого не обнимал ни разу. Стан осторожно обвивает руками, чтобы больно случайно не сделать. Такая талия тонкая. Лопатки со спины почти выпирают. И…кхм…грудь. Мягкая. Да нет у него никаких на эту тему мыслей, приятно просто. Приятно к мягкому прижиматься. С ней так хорошо. Можно обо всем на свете поговорить. Можно быть слабым и не бояться, что ткнут пальцем, осудят и будут неделю сплетничать. Можно просто молчать, и даже тогда холодно не будет. Ни с кем не бывало еще так. Вроде спокойно все — а сердце сбоит в груди. И вовсе не из-за сабель. Не хочется отпускать Вэй Ин. Только с ней больше не холодно. Больше не слышно голосов сабель, будто бы и нет вокруг этих проклятых стен. Будто над головой не каменный свод, а весеннее небо. Будто бы все хорошо. — Тебе лучше? — с беспокойством. — Да, — правда лучше. Правда не хочется больше резать руки лезвием Бася, то ли усмирить пытаясь, то ли что-то себе доказать. — Все будет хорошо, — шепчет на ухо Вэй Ин. Хуайсану очень хочется в это верить. — Пойдем отсюда, раз закончил? — Мгм, — кивок. — А можно мы с тобой за руку? Ерунда очередная. Ну как дитя малое, с мамой за ручку. Но вот хочется почему-то, хоть стой, хоть падай. Подержи за руку, пожалуйста. Иначе споткнусь. Споткнусь и упаду. Не знаю, встану ли потом. Слишком жуткое это место, некрополь Цинхэ Не. Слишком не хочется здесь оставаться — без него Вэй Ин там одна не справится. Будь он один, пережил бы как-нибудь. Но не один ведь. — Можно, — с улыбкой берет за руку. Ладонь девичья узкая, маленькая такая. Разок не так дернуть — сломаешь. Наверное, кажется, но лучше не проверять. Зачем больно делать? И кто посмеет такое сделать с Вэй Ин? — Пойдем домой, — устало. Сейчас понял, как устал с этими саблями. Меньше дня возился, а сил никаких нет уже. — Пойдем, Хуайсан, — слегка сжимает руку. Совсем не сильно, но так крепко, будто за последнюю надежду хватается. Он будет ее надеждой. Будет рядом. Не будет осуждать. Он все поймет и примет, пусть даже и Темный путь. Только не оставляй одного в этих стенах. Не дай замерзнуть на ледяных каменных плитах. Не уходи. Жаль, что однажды все равно расстанутся. Его месть однажды все разрушит. Поэтому — только за руку. Не хочется ему большего. Не хочется, ясно! Сердцу пора бы перестать так сильно биться! Особенно, когда Вэй Ин улыбается.