Цветы, что не вянут

— Хуайсан, — в третий раз уже говорят едва не в ухо. — Что? — раздраженно. У него тут купчие на товары, а его отвлекают. Если бы отвлекаться действительно не хотелось, это бы так не мешало. Но отвлечься хочется. Безумно хочется. Послать бы эти купчие к чертовой матери, расписать веер и подарить Вэй Ин. За то, что для него так много делает. Хотя и кажется со стороны, что мало, но неправда это. Напомнить про обед. Сказать что-то забавное, когда грустно. Улыбнуться так, что захочется самому рассмеяться в голос. Причесать волосы, когда прическа нужна приличная, из рук все валится, а слуг не хочется звать. Одним своим присутствием сделать сны спокойнее. Перевязать рану, которая снова открылась. Оторвать от работы, заставив лечь спать. Наверное, она и не замечает, что делает. В этом вся Вэй Ин, в конце-то концов — как не помочь-то? Как по-другому? Хуайсан знает, как. Потому для него это и значит так много. Потому и нельзя это мелочами назвать. Потому что иначе — либо никак, либо больно. За такой вот ерундой — неподдельная забота. Тепло, которое согревает, но не обожжет. От него не загорится одежда, не будет ожогов потом на руках. Ему не нужны дрова, чтоб не гаснуть. — Хватит тебе работать, — мягко трогают за плечо. — С самого утра сидишь. Нельзя поддаваться. Нельзя давать ложных надежд ни себе, ни ей. Однажды он должен будет от нее отказаться, не стоит воздушные замки строить. Но Хуайсан всегда был слабаком. Хуайсан никогда настоящей силы воли не имел. — Хорошо, — отложив кисть, касается ладони на плече. Сколько ни держал ее за руки, все не может перестать удивляться. Ладони меньше немного, чем его собственные, пальцы тоньше спичек, а кожа нежнее шелка. И пусть вместо благородной бледности золотистый загар на руках и лице — разве хуже стало от этого? Вэй Ин идет. Значит, точно не хуже. — Хочешь чем-то заняться? — поворачивается к ней. Вэй Ин хлопает невозможно длинными ресницами пару раз, глядя в глаза. Великие боги. Почему он, художник, не замечал ни разу блеск этих глаз? Они же ярче сотен звезд светятся. — Хуайсан? — обеспокоенно. — Ты на что засмотрелся? Пообедаем вместе? Или как? — Ни на что, — «на тебя, Вэй-цзе». — Сейчас попрошу принести обед. Перестать пора на нее смотреть. То о руках думает, то глаза не выходят из головы. И это он старается еще неприличных мыслей себе не позволять. Их только не хватало. Ты что, женщин не видел? Никогда шелковой кожи не касался? Никогда в глаза блестящие не смотрел? У него и чувств никаких к Вэй Ин нет. Уважает, конечно, ее, дружеское есть что-то между ними, но не больше! Не больше! Хочется пощечину себе дать. Нечего и думать! А красотой ее восхищается эстетически. Как тем, что на бумаге охота запечатлеть. И вовсе не коснуться. Вовсе не прижать к себе, не отпуская. Что с ним дружеская забота делает-то? Так слепо готов довериться. Нет уж, один раз проходили уже. Один раз уже было, что и утешают, и слезы вытирают платочком, и с делами помогают по первому требованию. Но вот потом раз — и все, остаешься с носом. Потому что никому ты не сдался даром. Вот не стало брата — и про него все забыли тут же. Он один после похорон рыдал ночами в комнате, никто и подумать не мог, что можно подойти. Подойти как раньше, успокоить, сказать «мы все равно с тобой». Этого бы достаточно было. Сам себе яму выкопал, да, братец Яо? Второго раза не будет. Второй раз Хуайсан не будет никому доверять. Даже если очень хочется сжать в объятиях, когда в серых глазах океан боли мелькает. И сказать, что будет здесь. Что никуда не уйдет, что нипочем не бросит. Ни за что не оставит, как его оставили. Нет! Нельзя, нет, ты же потом ей сердце разобьешь. Не знаешь ведь, какая месть предстоит, какую роль в ней Вэй Ин играть будет. Это от одиночества все. Появилась соломинка на горизонте, вот и вцепился. — Ты что молчишь? — прерывают поток мыслей. — Что-то не так? Не так. Или так. Я не знаю, Вэй-цзе. — Все хорошо, просто переработал, — и берет палочками рис, совершенно не глядя в тарелку. Зря. — Это что такое?! — чуть не завопил через секунду. — Повара, тоже мне! Рис переперчить! — есть-то невозможно! Он не нанимался огнем дышать! Дел, что ли, больше нет? Пока запивал, не заметил, что тишины нет в помине. Есть заливистый смех Вэй Ин. — Ты тарелки перепутал, — смахнув слезу с ресниц. — Больше не ешь из моей! И Хуайсан сразу забывает про поваров с их рисом. Смеется вместе с ней, потому что надо хоть иногда смотреть, что пихаешь в рот. Никто так много перца, как Вэй Ин, даже понюхать не может — проверяли в Гусу — а съесть и подавно. Это надо же было! Давно он так не смеялся. Повод-то вроде глупый совершенно, а хохотали минут пять как дети. — Ну, так что, будешь есть? — отсмеявшись, переспрашивает Вэй Ин. — Остынет же. — Буду, — хитро ухмыльнувшись. — Не надейся на мою порцию в этот раз, Вэй-цзе. Можно, конечно, еще попросить. Но из тарелки Хуайсана же интереснее намного, тут и думать не о чем. Интересно, все девушки так, или только она? Ему никаких «всех» не надо. Но с ней ему нипочем не быть. Она же не чувствует к нему ничего. Не такой уж это камень преткновения, но хотя бы остановиться заставит. Дурное наваждение какое-то, честно, как с ним бороться — богам ведомо разве что. Кажется, что взял да выкинул, только вот ничерта. — Опять лицо кислое, — Вэй Ин бросает палочки и подходит к нему. Садится напротив, стараясь смотреть в глаза. — Может, расскажешь мне? — приобнимает за плечи одной рукой. Аккуратно так. Но Хуайсан все равно вскакивает, будто бы кипятком ошпаренный. — Ничего такого, — раскрывает веер, пряча лицо. — Пойду прогуляюсь в саду. Вылетает за дверь, в сад чуть ли не бежит. Будет потом «что это было?», да, но наплевать. Перед глазами туман. Туман настоящей, искренней заботы, от которой так больно. Вот он, подвох того тепла — не обожжет, но дым от пламени задыхаться заставит. Хуайсан и задыхается. И задохнется сейчас, если лишнюю минуту рядом с ней проведет. В саду холодно, осень уже. А он сидит на опавших листьях, пытаясь прийти в себя. Получается с трудом успокоиться, но плечи так и дрожат. Должно быть, от холода Встает, отряхивая подол. Поднимает веер, почему-то отброшенный в забытье на землю. Но сил стоять просто нет. Ноги не хотят держать. Заставляет себя сделать шаг. Еще. Разве брат не говорил, что сила в том, чтоб себе противостоять? Падаешь — вставай, застыл на месте — иди дальше. Пусть кажется, что будто на нож наступаешь без сапог каждый шаг — иди. Иди, пока не упадешь. «Переутомление» — пролетает в мыслях. — «И наваждение. И Вэй Ин». Вэй Ин, которая сейчас ничего не понимает. Можно не сомневаться, что попытается понять. А что он ей скажет? Он не любит. Он не может, не должен, категорически не должен любить. Нельзя. Нет. Не смей, только ранишь. Это как в юности, пройдет потом. Тогда и не любовь была, так, влюбленность. И сейчас тоже ерунда, через месяц и не вспомнит. Забудь. Забудь ты само слово «любовь». Забудь, что это, как это, для чего. Но Вэй Ин-то с ним каждый день рядом. Ее не забудешь. Так от этого наваждения плохо, хоть плачь. Не должен глава великого-сильного клана плакать. И что, что больно. И что, что сердце того и гляди из груди выскочит, когда можно ночью незаметно тронуть чужое лицо. Или прядь волос в руки взять ненадолго. Или вовсе прижаться всем телом, а потом притворяться, что спишь. Больно это. Внутри будто бы разрывается все от одной мысли, что обнять можно и не по-дружески. Не по-дружески можно выслушать, принять все как есть, поцеловать и ночами смотреть ей в глаза. Вэй Ин его не предаст. А он сам не знает, пойдет ли на это. Щеки мокрые. Дождь пошел.