Цветы, что не вянут

Пропади оно пропадом, это ореховое вино из Цинхэ! Не Хуайсан ему сразу сказал, что много нельзя, привидится еще что, а он как давай горечь на сердце в вине топить. Только на двор вышел — уже заметил в темноте женский силуэт поодаль. Служанка? А почему под вуалью? Наложниц вроде не водилось у Хуайсана. На нечисть не похожа. Подходит к нему. Но дальше пары шагов не хочет приближаться. Луч факела освещает теперь ее. Видно теперь, что совсем еще юная девушка. Фигура тонкая, лицо вуалью плотной скрыто. Нет, показалось. Не может этого быть. Но походка… но едва заметные жесты…поза… — Цзян-сюн, вино крепкое, ты бы поосторожней с ним! Если покажется чего, заходи быстро в покои свои! — раздается из зала. Цзян Чэн поклясться может — ему не кажется. Да какое тут «кажется» может быть, какое там «перебрал»?! Вот же она, как тогда, перед ним стоит. Пару шагов, и коснешься. Три шага, и можно поднять вуаль. Шаг. Цзян Чэн уже сам не знает, что думать. Ненавидит он ее? Да. И есть, между прочим, за что. Надоела где попало маячить. Недавно улеглось все, можно сказать, а тут снова-здорово. Надо ему это больно, только-только отделался. Без нее, знаете ли, прекрасно живется в Юньмэне. Сколько горя эта полоумная всем принесла, не счесть просто. Ему, А-Ли, родителям… Лотосовой Пристани всей, в конце-то концов. Желает он ей смерти? Нет. Хотя есть, между прочим, за что. Еще шаг. Он с ней вместе рос. В одном пруду лотосы собирал, одну кровать делил. Любил ее, непутевую, перед родителями прикрывал. Каждого, кто не так посмотрит, убить мог на месте. Одеждой делился иногда, потому что негоже юной деве в мокром ходить. А то, что юная дева недавно пинок ему прописала под зад, никого не волнует. Сестра. Какая ни есть, сестра. Родная, любимая. И, когда пропала, стало один в один как в войну. Как в те три месяца, когда надежды не было никакой. Как тогда, когда и прижаться не к кому было ночью, чтоб не замерзнуть на земле до утра. Одиноко. Холодно. Страшно даже порой. Если это она, а не призрак, по лицу неплохо бы дать. Хорошо так, чтоб след остался от ладони. А потом хотя бы плеча коснуться. Лучше всего, конечно, обнять, но совесть ему не позволит. Последний шаг. Совсем, что ли, не видит она ничего? Или не она, может? Да чушь собачья. Цзян Чэн этот силуэт не спутает ни с чем. Пусть одежды другие, пусть вуаль лицо закрывает. Он что, слепой совсем, переодетую сестру не узнать?! Он бы на запах узнал, если надо, что уж об этом говорить. Шагов не осталось больше. Руку протянешь — поднимай вуаль. И Цзян Чэн поднимает-таки. На секунду, на миг, на взмах ресниц, потому что бегает Вэй Усянь быстрее некуда, но… Но это лицо нельзя не узнать. О, да, у него к ней сотня вопросов. Да, он сотню раз ее Цзыдянем ударить готов. Заслужила, что с ней еще сделать. Но смерти желать — не желает. Желает, чтобы вернулась в Юньмэн. — Цзян-сюн! – хватают за плечо, заставив обернуться. Еще и этого принесла нелегкая. — Цзян-сюн, ты чего там спьяну видишь? — А? — нашел, что спросить, конечно. — Да вина вашего напился, Не-сюн. Крепкое оно больно, сам же знаешь. — Говорил я тебе, много не пей, Цзян-сюн, — Хуайсан снова за веером лицо прячет. — Пойдем, в покои тебя провожу. Цзян Чэн не сопротивляется даже. И, слава небу, поверил ему. Вино, бесспорно, прекрасное, но Вэй Ин на него попробуй спиши больше раза. Сказал ведь, не выходить. Ну, кто ж Хуайсана слушает? — Как собачку на привязи держишь. Когда хочу, тогда и гуляю! Да сколько влезет гуляй! Главное, на глаза не лезь никому. Еще встала столбом, как специально. Нет бы скрыться скорее, так стоять будем. А ты, Хуайсан, убеди Цзян Чэна потом, что он три кувшина, а не три чарки выпил. Навык, правда, полезно улучшать, но зачем же вот так? — Я же просил, — заходит в покои. — Несложно ведь денек посидеть, пока Цзян-сюн не уедет, скажи? Нет, ругаться Хуайсану не хочется. Так, пожурить немного, не больше. Не грозно, чуть-чуть строго разве что. В самом деле, у нее хоть тысяча причин может быть. Банально хотелось брата увидеть разок-другой. Будь у него вот так же под носом Минцзюэ, он бы как миленький побежал. Посмотреть хотя бы, не подходить. А там уже как пойдет. — Да проще некуда, — раздается из-за ширмы. — Ну…получилось вот так, ты прости уж, — Вэй Ин на секунду выглядывает. Улыбается привычно, неловко немного. Лицо все еще бледное. — Не удержалась. Что-то не так. Хуайсан не знает, но чувствует. Улыбка такая, какой он улыбается Гуанъяо, чтоб не заподозрили ничего. Улыбается и делает очень наивный вид, чтобы подозрений не вызывать. А еще он так улыбался брату. Давным-давно, когда ругали без перерыва, пока пытался не плакать. — Все равно он опять на вино списал, — отворачивается к двери зачем-то. — Но в следующий раз не надо все-таки, хорошо? — Мгм. Сама понимаю, можешь не просить, — непривычно тихо. — Нельзя показываться, да…ерунда какая, просто совсем, — усмешка. Неправильная, не надо и гадать. — Все хорошо? — пугает это немного. Пугает, что Вэй Ин всегда улыбается. Пусть нечего и думать о надежде, все равно не перестает. — Лучше некуда, — вот и она — привычная улыбка, чуть ли не от уха до уха. В эту улыбку он и влюбился тогда в Гусу. В сияющие глаза и вечно веселое личико первой красавицы клана Цзян. Надо думать, не он один — столько взглядов ни одна юная дева не собирала. Где уж тут различить еще один (робкий такой, из-за веера), когда каждый второй так смотрит? Думал ли он тогда, что до такого дойдет? Что первую красавицу клана Цзян возненавидит весь мир, а он будет невольно защищать, потому что нельзя шанс на месть упустить? Невольно ли? Невольно. Будь его выбор, он бы в их разборки и не подумал влезать. Но достойным братом все же хочется быть. Доказать, что и он кое-что может. Только ли это? Только это. Он был ребенком, но вырос уже. Никаких больше чувств к «самой-самой лучшей девушке Юньмэна». Никаких восторженно-неловких взглядов и смущений, они оба взрослые люди давно. Давно не беззаботные дети-ученики Гусу Лань. Своих забот у каждого полно, не до чувств. Не увидит он больше первой красавицы клана Цзян. Наивно влюбиться снова не выйдет. Всхлип. Тихий такой, неслышный почти. Если б не полная тишина в покоях, не заметил бы. — Вэй-цзе? — подходит ближе. Хуайсан утешать не умеет, откровенно сказать. Всю жизнь разве что самого утешали. — М? — смахивает слезу рукавом. Думает, незаметно, но на деле наоборот. — Точно все хорошо? — ему проблем не надо. Сначала слезы, потом что? Лучше уж на месте разобраться, утешить-успокоить, чем потом планы все перестраивать. Они не все ведь еще построены, чуть что — рухнут, как домик из книжек. Они любили в Гусу такие строить. И даже когда они падали, Вэй Ин улыбалась. И сейчас улыбается. Хуайсан, может, хотел бы мокрых глаз не заметить, но в свете свеч видно все. Видно, что не в одних планах дело. В чем еще — сам не признает себе. Потому что не дитя, потому что месть одна в мыслях, потому что… Потому что снова не надо влюбляться. Хотя нет больше непорочно-веселого образа, нет беззаботной юности и радостных взглядов с озорными искорками. Нет больше кувшинов с вином и вечных наказаний то за одно, то за другое. Нет ничего, что было тогда. Но они-то остались. Оба на себя не похожи теперь, но оба остались. — Точно, — сдавленно-тихо. Ну что, что ты пытаешься сейчас улыбаться, зачем? Хуайсан подходит ближе, чтоб встретиться взглядом. С тем самым, что когда-то пылал. Нет, здесь нет непорочных созданий. Но нет и демона, которого придумал народ. Нет Старейшины Илина, страха всея кланов. Только Вэй Ин, стирающая слезы. Как ребенок, сжав ладонь в кулак. Вот какой это ночной кошмар заклинателей, скажите на милость? Всего лишь юная дева, на плечах которой слишком много всего. Справляется так, как может. Если бы на него столько навалилось, он бы ничем не лучше был. Одна разница — у него нет теперь никого. А у Вэй Ин есть он. Планы, не планы, но бросить ее он не сможет. Обнимает. Некрепко, чтобы не стеснять. — Не плачь, — гладит по волосам. Не знает, что еще сказать. Брат вовсе не говорил ничего, когда утешал. Сообрази тут, что надо сказать, если сказать нечего. Хотя как нечего. Много чего, но разве скажешь такое? Я не хочу видеть твоих слез. Хочу помочь, но нечем. Уже все что мог сделал. Я не могу вернуть все. Но могу ли возродить то, что осталось? Ты позволишь? — Не надо плакать, — неправильно говорит. Если хочется, надо. И Хуайсан знает это давно, еще с детских лет. Но все-таки не понимает, что делать теперь. Вэй Ин плачет тихо. Даже почти без всхлипов. Со стороны можно и не понять. Только плечи немного дрожат, только одежды на груди Хуайсана мокрые чуть ли не насквозь. Только нет разницы, темный путь или светлый — слезы такие же соленые все равно. Она сильная, кто спорит. Сильнее многих, кто приходит на ум. Сильнее его самого, причем намного, сильнее каждого в клане Не, что старого, что малого. Но — такая хрупкая. Такая юная, беззащитная перед всем миром. И никто, кроме Хуайсана, не защитит. А он и не против. — Цзян Чэн меня ненавидит, — вполголоса говорит. — Они все меня ненавидят. Как ни делай вид, что наплевать, неприятно. Черт бы с ними со всеми, черт с этим Гуаншанем, но Цзян Чэн… и А-Ли… Кому я нужна, и вправду…после этого, — прижимается к нему. Должно быть, неосознанно, просто потому что больше не к кому. — Мне нужна. Тс-с-с, — мягко тянет Хуайсан, перебирая пряди волос. — Я тебя не брошу, Вэй Ин. Не плачь. — Правда не бросишь? — так по-детски наивно, что не ответишь «нет». Язык не повернется. — Правда, — и солгать не получится. — Чай будешь? — Буду, — утерев рукавом слезы опять. — Давай к Вэням поедем? — спрашивает, чтоб отвлечься. — Давай.