Цветы, что не вянут

«Дорогой братец Хуайсан! Сообщаю тебе новость. Прежний глава Ланьлин Цзинь, Цзинь Гуаншань, скончался несколько дней тому назад. Новым главой, за неимением кого-либо другого, становится твой Третий брат. Закрытая церемония будет проведена со дня на день, после нее состоится торжество для всех. Конечно же, этот брат не забыл о тебе — вскоре придет официальное приглашение. Я знаю, что ты тоскуешь по Первому брату. Однако, иногда все-таки стоит забывать о тоске, не находишь? Понимаю, непросто. Но и ты пойми, повернуть время назад мы не в силах. Я не имею дурных намерений, и ты знаешь об этом столько, сколько мы знакомы. Да, никто не вправе запретить тебе горевать. Я лишь прошу не скрывать свое горе от тех, кто тебе близок. Так будет легче, поверь мне. Третий брат всегда готов тебя выслушать, помни об этом. Желаю получить удовольствие от визита в Ланьлин, Хуайсан.

С надеждой на ответ, твой Третий брат Цзинь Гуанъяо».

Будь ты проклят сотню раз! Письмо трясется в руках. Хочется разорвать на клочки и бросить в огонь. Свернуть в комок и вышвырнуть в окно. Выкинуть из головы слова, которым он совсем недавно был бы рад донельзя. А как же, братец Гуанъяо написал! Не кто-то там! Братец Гуанъяо, с которым они знакомы так давно! Который всегда готов понять и простить! Который… не то что брат. Брат тоже хороший, но Гуанъяо, например, саблю в руки не заставляет брать, не говоря о другом. …Я знаю, что ты тоскуешь по Первому брату.. Да кто не знает, не тайна. Но потом так искренне, так ласково! Так, будто вправду помочь хочет, разорви его нечисть на лоскутки! Это, между прочим, больнее всего. То, что слова теплые — одно лизоблюдство. Согреют сердце на полсекунды, а потом во льдах разума растворятся. Ладно это. Ладно торжество, приглашение, ещë какой-то бред через слово. Но одна строчка врезается намертво. …никто не вправе запретить тебе горевать… Ты!.. Мэн Яо, Цзинь Гуанъяо, сын шлюхи, ублюдок Гуаншаня, ты!.. Никто не вправе?! А из-за кого все слезы, скажи мне?! Ноги не держат. Хуайсан прислоняется к стенке, пытаясь не сползти вниз. Только еще больше одежды помнет, без этого на смотре запылились. Еще и смотр этот хренов, чтоб его! Вроде как мастера известные, военачальники великие, Низвержение Солнца вместе с братом прошли. Понимать должны все риски. И уметь ну хоть немного дальше носа смотреть. А они что? Тупым мальчишкой обозвали и рады! По лицу ещё вдарили для наглядности. Мол, ничего ты сделать нам не можешь. Может. Да, их не сместить так просто, тем более разом всех, но нечего думать, будто Хуайсан не вправе! У него в триста раз больше прав, выше главы нет в клане никого. Только вот не будет он даже пытаться. Самому не хочется. Они ведь с братом вместе воевали. Значит, много полезного знают. Подсказать что-то могут, исправить где нужно. План реформ одному не составить, хоть убейся, надо чтоб помогали. Кто ж помогать будет, если реформы к отказу от сабель ведут? Кто хочет традиции бросить? Даже если из-за них умирают. Даже если из-за них умер брат. Им наплевать. Потому что не видели этого. Не видели всплеска ци и разрезанных саблей тел. Не слышали предсмертных стонов и гневного крика-рычания. Не смотрели в глаза, залитые кровью-ненавистью. А ведь их взгляд когда-то хранил любовь. Не раз, наверное, видели смерти от искажения. Но Хуайсана все равно не поймут. Не потому что тупые. Потому что не объяснишь им. Никаких слов не хватит, а на деле не выйдет, сколько ни вертись. И как? Вот как это делать, скажите на милость?! Любой шаг в сторону — и не выйдет уже ничего! Рвать и метать охота. Но получается только дышать прерывисто, не отпуская стенку. …не выйдет-не выйдет-не выйдет… Еще и месть сорваться может. Гуанъяо ведь главой новым стал, власти больше получил. Теперь весь Ланьлин Цзинь в его руках, что захочет, то и устроит. И Хуайсан ведь тоже ему подчинится, когда за нитку дëрнут. Иначе подозрения будут. Снова письмо на глаза попалось. Не хочется видеть его лишний раз, в руках чуть ли не опаляет открытым огнем. И строчки в голове как клеймом выжигают. …я не имею дурных намерений, и ты знаешь об этом… Дурных не имеешь. Имеешь похуже, чтоб ты знал, куда хуже. Убийства, власть, признание всеобщее — разве ж это «дурное», а не «ужасное»? А ведь он сам сделать хочет это же самое. Ужасное, страшное, непростительное никому. От самого себя жутко. И злиться хочется на всех, кто это устроил. На брата, на Лань Сиченя, на Гуанъяо, на мастеров-военачальников… На себя больше всех. …Был бы Чифэн-цзунь, не пришлось бы порядкам мальчишки следовать!. Был бы Чифэн-цзунь — всем было бы проще. И один человек только понимает, что проще — не лучше. А донести до других не может. Идиот. Сердце слишком часто бьётся почему-то. Дышать ровно не выходит, стенка не спасёт вот-вот уже. Перед глазами плывёт все — наверное, слёзы. Слёзы гнева. На свою никчëмность. Но хотя бы сейчас их надо сдержать. — Что случилось? — вздрагивает невольно от мягкого касания. — Хуайсан, что произо… — Вэй Ин, — голос хриплый почему-то. И тише, чем хотелось. Вэй Ин не оставит, если… …так будет легче… Все ж не получится устоять. И он молча сползает вниз. Одно хорошо — не один. На плечи ложатся чужие руки. Тëплые-тëплые, касанием согревающие чуть-чуть. — Расскажи мне? — с искренним беспокойством. Расскажи, Хуайсан, так же действительно легче. Не бойся, не убегай. В конце концов, не молчи. Просто не молчи. Слезы стекают все-таки по щекам. Горячие. Каждая слеза — новый всхлип. Не должен глава клана как малолетка реветь. Должен быть стойким, сильным, до последнего держать в руках себя. Не то авторитет исчезнет с поддержкой вместе. Пустишь слезу — считай, что покинули все. От рыданий задохнуться хочется. Вэй Ин его не простит, если он молчать дальше будет. И если планы свои воплотит. А планы жестоки. Бесчеловечны. Пугают тем, насколько безжалостны. Вэй Ин сбежит. Она лучшего заслуживает. Конечно, он отпустит, не будет держать… Но не попросит остаться. И возненавидит за это себя. — Тш-ш-ш, — почти неслышно. И ещё какие-то слова, которые не получается разобрать сквозь собственные всхлипы. Ничего не получается. Ни понять, ни осознать. А если честно, даже не хочется. Не успевает Хуайсан заметить, как слёзы кончаются. Как в руки пихают чашку с горячим. Как голова падает на чужое плечо, а письмо исчезает с пола и оказывается в ловких пальцах Вэй Ин. — Что-то не так с этим? — думает вслух, положив ему на затылок вторую руку. — Обычное письмо вроде. Гуанъяо, правда, какой-то… — Если бы какой-то, — язык заплетается. — Гуаншанев выродок, сукин сын… — Ты с чего так его? — Из-за него все. Если б не он, — все еще ком в горле. Но нельзя иначе. — Мой брат остался бы жив. — Что?