Цветы, что не вянут

Все только сложнее стало. Ланьлин, письмо, Цзинь Гуанъяо этот… Как он в смерти Чифэн-цзуня замешан? Как в смерти от искажения ци кто-то может замешан быть? И с чего Хуайсан решил, что это непременно так? Вэй Ин до ужаса спросить хочется. Того и гляди допрос устроит, слишком уж интересно. И слишком вопросов много, чтобы молчать. Но не поворачивается язык хоть что-то Хуайсану сказать. Не получается даже в глаза смотреть. А он и не будет, наверное, слушать. Только что носом ткнули в то, что в клане уважать его даже не собирались. Что он для них никогда главой не будет. И приказам его следовать охотно не станут. Не Чифэн-Цзунь — и точка. Да он и не обязан. Но когда люди видели дальше носа? Хуайсан же для них старается. Для них сейчас заполняет бумажки, раздумывает над планами, деньги клана пытается разделить поровну на всех. Чтоб хватило и на воинов, и на крестьян, и на дворянство. Чтоб у всех достаток был какой нужно. И никто не знает. Не замечает ничего. — Вэй-цзе, — оторвавшись от писанины своей. Наверное, на секунду всего лишь. — Я все понимаю, но зачем мастера Е было бить? Мог бы смотреть испытующе, если бы не…это все. Если бы не смотр и не письмо. Если бы не эти старые дураки. Если бы не бумаги, подсчёты, переговоры… Если бы Хуайсан не устал. Вэй Ин могла бы не видеть в глазах его ничего. Но видит даже то, что никак не назвать. Золотисто-жëлтые отблески в глазах мелькают. Маленькие молнии будто. А он прикрывает веки. — Мне же разбираться теперь с ними, — вздохнув. — Ещё будут судачить, что я тряпка, раз девчонка заступается. Ты об этом думала, вот скажи мне? — раздраженно. — Они бы от тебя не отстали, — непринужденно. Потому что знает, что права. — Им повод дай, места мокрого не оставят. А тебе и повод не надо давать, если уж честно говорить. — Ну все-таки, — голову на руки почти роняет. — Зачем? — вымученно. Будто самому ответ не сдался даром, а спросить заставили. — Зачем…вот так-то? Поругались бы ещë полчаса на меня, будто мне в первый раз! — Не знаю я, в какой тебе раз, Хуайсан, — положив ногу на ногу. Попробуй поспорь. — Но я не слепая, — поднявшись, к нему подходит. И ладонь кладет на плечо — успокаивает бессловесно. — Тебя там чуть до слез не довели. Во-первых, это позор ещё хуже. А во-вторых, — проводит пальцем по щеке. — Я этого не хочу. А кто бы хотел? Кому смотреть хочется на то, как дорогому человеку больно делают? Вэй Ин вдоволь уже насмотрелась. И страшно видеть ещё раз. До слёз… это когда не можешь больше ничего. Когда в душе пустота. Когда плохо так, что дышать через раз выходит. Хуайсан, наверное, понимает тоже. Потому что поднимает взгляд. И все слова обидные стираются сразу. Потому что в глазах у него благодарность. А на ресницах — блестящие капли. Не высохли ещё. Пусть говорит что хочет. Главное, что благодарен за всё. Вслух не скажет, потому что всякого наговорить уже успел, но не так это нужно. — Не слушай их, — мягко, — ничего они в этом не смыслят. — Они меня сами не слушают, — обречëнно. Будто конец света на этом. — Если ещё я их слушать не буду, мы никогда так ничего не решим. — А если будешь, решишь, что глава из тебя никакой. И что делаешь ты слишком мало. — А это разве неправда?— безразлично. Буднично даже как-то. Пугает. Потому что какая, к черту, правда, скажите на милость? Как можно работать все время, чтоб все равно потом думать так? Ничего он не мало делает! Не каждый глава все бумаги сам читает-подписывает. И ни один не пытается в клане реформы проводить вопреки канонам. Потому что никто, пожалуй, так сильно не стремится людей защитить. Никто для этого не решился бы порядок вековой разрушить. Особенно зная, что никогда не помогут ни в чем. — Ты совсем дурак? — придерживает пальцем его подбородок. – Если ты делаешь мало, то я — любимица Лань Цижэня. И улыбается широко-широко. Хуайсан делает ровно то же. Наверное, чтоб рассмеяться через секунду. Заразительно-весело, радостно, блестя сияюще-золотыми глазами в лучике солнца. Как когда-то давно в Гусу. Когда им было шестнадцать. Когда солнце было одно — и для всех. Когда ничего не нужно было решать. Когда можно было смеяться всласть и разве что за это от Лань Ванцзи получить. Потому что правила Гусу Лань. И никто не сказал бы, что нельзя, и все тут. Потому что ты — глава клана. — Ну что ты смеёшься? — и сама пытается сдержать хоть немного смех. — Что я такое сказала? — Н-ничего, — а у него сквозь смешки еле получается говорить. — Ничего, правда, Вэй-цзе… — Не верю, — хитро. – Рассказывай, а? — Ладно, — отсмеявшись немного. — Только потом чур не вспоминать! — заговорщицки. — Никому не говори, что я тебе рассказал. — Не скажу, — шепотом. — Расскажи уже! — Ну так вот, — тоже понизив голос. — Старик Лань про тебя говорил у нас на уроках все время. Мол, нельзя таким человеком быть, а жену такую искать и не думайте, для юной девы верх распутства на стене ночью вино распивать, да ещё с дежурными потом драться… М-да. Бурная у Вэй Ин была юность, если со стороны смотреть. А в чем-то старик был прав. Должна быть грань. Пусть не такая, как в ланьских правилах, хоть какая-то. Чтобы за нею — все то, чего ты в жизни своей не желаешь совсем. И ступать за грань нельзя. Нельзя. Не стоит. Вэй Ин ухитрилась. — …и вот все ничего, но он каждый день все про тебя вспоминал. Надоел до печенок всем. До того дошло, что идиот какой-то с заднего ряда на середине нотации ляпнул «она у вас любимица видать, учитель Лань!»… — А старик чего? — отвлекает от мыслей грустных. — А он заговорился, вроде как, да как скажет — да-да, любимица, так вот! Понял тогда только, когда даже Цзян-сюн хихикать начал. К тебе это с тех пор и привязалось. — А мне почему никто не сказал? — несправедливо же! Так старика поддеть можно было — и ни одна сволочь не проболталась! — Запретили рассказывать. Вообще всем. Ну, может, Ванцзи-сюну можно было, только он все равно бы не стал. Ну, народ и побаивался сначала. А потом… — сник как-то. — Потом ты в Юньмэн уехала. Скучно сразу стало. — Сильно? — Очень, — кисло. — С тобой же, сама понимаешь, в жизни никак не получится заскучать… один фингал мастера Е чего стоит, — с усмешкой. — Злишься за это на меня? — наверняка злится, пусть даже и благодарен. Немного хотя бы. — Ну… — замявшись. — Повезет, конечно, если он не захочет дальше раздувать. Ещё и извиняться мне перед ним, чуть ли не в ноги падать придурку старому, чтоб им нечисть на охоте подавилась… — улыбка на лице расцветает. — Но я не злюсь. — Совсем? — ну не верится ей! — Совсем, — уверенно. — Иначе его бы никто не заткнул. И всех остальных вместе с ним, — встает, чтоб лица рядом оказались. Смотрит заспанно, но так искристо-радостно. И целует. Мимолëтно, быстро, как дуновение ветра — но приятно. — Так умеет только Вэй-цзе, — бархатно-нежно. Миг, секунда, мгновение — но как же… — Поедешь со мной в Ланьлин? …а?