На цепи и у власти

Неделька у Пса выдалась сумасшедшая и с причудами. Ланнистерша в любом случае была той еще сукой, но ее старший златогривый котенок оказался сукиным сыном больше, чем того позволяло даже родство с Серсеей: днем он, едва сдерживаясь, не обрекал людей на смерть и увечья, а ночью предоставлял Клигану «отработать» этот десяток жизней или конечностей. При таком раскладе Пес чувствовал себя шлюхой больше, чем был этот змееныш, и мотивировал себя, скорее, возможностью сорвать на Джоффри свой праведный гнев, что спасением чьей-то там шкуры. Но возможность не действовала. Как бы Сандор ни убеждал себя в том, что это часть службы, а значит — долг, которому он всегда был верен, здравый смысл рушил все его труды. Не служба это, а очередное пристрастие юного короля, то есть, полнейшая блажь. Трахать Джоффри на пьяную голову было еще сносно, но пить ему теперь нельзя, и при исполнении своей новой обязанности Сандор ненавидел себя с королем одинаково. Не понимая, какого пекла его вообще возбуждает этот малолетний ублюдок, Пес из раза в раз пробовал побыстрее убраться из королевской постели, в то время как сам Джоффри, напротив, выдумал себе способ продлить забаву — сначала завлекал, подманивая язычком и разводя согнутые в коленях ноги, а потом принимался играть в изнасилование. Именно, что играть: он вырывался, царапал Клигана и плакал, но стоило Псу раз, по дурости, действительно отступить, Джоффри кинул в него подсвечник — не зажженный, и то ладно. Джофф не целился и не попал, но Сандор и так все понял: король желал, чтобы всякая ночь в точности походила на первую, чтобы его заставляли, вжимали, не слушали. Казалось, он испытывает вдвое больше удовольствия и кончает вдвое быстрее от того, что Клиган не ведется на его провокации. Запираясь с ним в комнате, Джофф понимал, что становится беззащитным, и Сандор волен творить с ним все, что угодно. Короля это заводило — всякий безумец любит поиграть с тем, что может его убить. Но его доверие к Сандору и пренебрежение к словам матери были чересчур слепыми, чтобы Джоффри мог признать, что Пес по своей природе не безобиден. Таким образом, ненавистный король был легкой мишенью, и Клиган задумывался, почему еще не убил его. Ответ на это терялся всё в той же ненависти, а потом находился опять. Получая свое, Джоффри становился неузнаваем: прощал всех, кого грозился повесить днем ранее, сам возглавлял Малый Совет и как шелковый внимал советам деда-десницы, которого прежде не ставил в грош. Он оставался таким же грязным на язык, кичливым и до нелепого упрямым, но не заметить существенные просветы было нельзя. Джоффри будто с ума сошел, только в обратную сторону. Вот тут-то Клиган и отыскивал ответ заново — ненавидеть Джоффри Ланнистера и желать его смерти мог каждый, а взять короля под уздцы по силам только ему, Сандору, пусть и таким еб… экзотическим способом. Пес даже жалел, что не может обнародовать свои заслуги в угоду тщеславию. На то было две причины. Первая — он категорически не хотел прослыть извращенцем, да и выставлять короля в таком свете, когда на носу его свадьба, тоже было невыгодно: мужеложец — все равно что урод, и если Сандору в этом отношении терять было нечего, то Мейс Тирелл счел бы немыслимым отдать свою Маргери бракованному жениху. Ну, а вторая — вездесущая львица-мамаша, и без того готовая выцарапать Клигану глаза за одно неверное действие. Серсея открыто злилась, что не может срубить ему голову прямо сейчас; пташки Вариса и ее собственные соглядатаи, рассованные по всем щелям, не находили доказательств тому, что Пес виноват в чем-то страшном, и уцепиться ей было не за что. Сандор понимал, что совсем сбрасывать королеву-мать со счетов нельзя, но все-таки иногда посмеивался на Серсеей — ум сильно уступал ее красоте и высокомерию, судя по тому, что она не додумалась действовать из засады, наверняка, как настоящая львица. Ей больше пришлось по душе угрожать объекту охоты, обставившись солдатами и являя напоказ свою власть. Все равно, что лучник будет хвастаться своими стрелами перед дичью, которой уж след простыл. И конечно, ей бы не пришло в голову, что Джоффри присмирел неспроста, и вряд ли останется таким надолго. Сандору не пристало себя жалеть — в конце концов, бывали дни, когда дела его складывались худшим образом. Вот только не высыпался он от слова совсем, отбывая свое наказание. По ночам он не только драл Джоффа, но и оставался на посту до утра, чтобы, если сюда опять принесет Серсею, удовлетворить ее своей собачьей преданностью и отсутствием в крови алкоголя; днем же ему редко выпадало проспать больше, чем пару-тройку часов. На ногах он по-прежнему стоял крепко, но остальной видок выдавал. Если одну половину лица испортить было уже невозможно, другая побледнела и заострилась, а глаза впали и подернулись красными паутинками. За пределы замка его тоже не выпускали, — наказ короля — и тем самым цепь, на которой его держали, укорачивалась еще больше. Но Сандор не возражал; один раз он уже сорвался с нее, теперь вот расплачивается. Когда ему перепадал часок свободы, и при этом Пес не спал на ходу, роняя голову от усталости, он шел увидеться с лучшим другом. Этого ему, вроде бы, пока не запретили. Неведомый при любом мастере был сущим бедствием: фырчал как дракон, не давался под седло никому, кроме Пса, и не единожды выбивал заграждение в слишком тесном для него стойле — не чтобы сбежать, а просто, назло. Своими выходками он постоянно поднимал на уши других лошадей, и это привело к тому, что конюхи, не выдержав бесовского норова, распорядились отстроить ему отдельный крытый загон на западном дворе — разумеется, при условии, что наездник копытной нечисти оплатит такую небывалую роскошь, но для товарища Сандор раскошелился без раздумий. Неведомый только того и ждал и время от времени нарезал в своей резиденции круги, поднимая пыль, опьяненный какой-никакой свободой. Пес гордился своим малышом, огромным, вороным и свирепым. С чем только ни сравнивали его черную шкуру, но в основном, конечно, с душой хозяина. Неведомый скучал, понурив голову в смертельной тоске, но, почуяв Сандора, ликующе подскочил на месте и заржал сравни громовому рокоту. Глядя на него, Клиган и сам обрадовался, как пятилетний, хотя понять это было непросто; лишь в пасмурно-серых, горящих от недосыпа глазах появились лучики солнца. — Здорово, родной, — забыв все болото, в котором он увяз по колено, Пес гладил сильную шею и гриву, а Неведомый бодал его черной мордой и, играясь, ловил губами прядки волос. — Папка пришел. — Скучает. И ест плохо, — раздался из-за спины голос Раста, что ходил за Неведомым. Левая рука болталась у груди в перевязи, — на днях его зашиб подопечный — а во рту спереди уже давно не досчитывалось трех зубов, но Раст всегда был с вороным жеребцом куда обходительней прочих и добродушно улыбался Клигану. Старый мастер над конюшней, хоть и избегая долго смотреть Псу в лицо, проникался к нему уважением: не может такой разборчивый зверь как Неведомый быть так бесконечно привязан к гнусному человеку. — Дай-ка овса. Я сам, — улыбаться в ответ Пес не стал, чтобы не пугать старика. Если справа смотреть, то еще ничего, а вот слева, где на месте губ разверзалась щель, открывая зубы, можно было решить, что голова у него разлагается. При нем Неведомый всегда ел много и жадно, как подобает такому гиганту. Бедняга. Он ведь боевой конь, ему подавай бешеную скачку и ветер в хвосте, а не то зачахнет и сделается еще несноснее. — Осталось сегодня да завтра, старик. Потерпи, — Сандор потрепал его за загривок, пока Неведомый жевал свой овес. — И уж тогда мы с тобой прошвырнемся как следует. Весь город обскачем, если захочешь. Может, даже затопчем кого. Затоптать прежде всего следовало Джоффри, который, по приходу Клигана, рвал и метал. То ли спрятанные когти невыносимо чесались изодрать кого-нибудь в клочья, то ли к лошади приревновал. Насилу дождавшись, пока все самые назойливые провалятся из тронного зала, он бесцеремонно схватил Пса за плащ и повлек за собой. Волею судеб или короля, они опять оказались в комнате с любопытной рогатой башкой над камином, где никого не было. По крайней мере, на первый взгляд. Уронив засов, Джоффри выжидающе сверкнул глазами, напомнив Сандору ненавистные всполохи дикого пламени. Спрашивать «Что, прямо здесь?» резона не было. И так ясно, что мальчишка совсем распоясался. На грани смысла и подчинения Пес сознавал, что их могут засечь, несмотря на запертую дверь — тут ведь полно углов, куда может забиться крыса. Но, памятуя, как он раскидывал крысиные полчища бунтовщиков, спасая Сансу, Пес подумал, что сделает это снова. Крысы есть крысы, и неважно, что за цели они преследуют. Джофф едва успел подхватить съезжающую корону, когда Пес перегнул его через стол. Он не шелохнулся, пока Клиган без слов выдирал ремень и избавлял короля от штанов, а себя — от пахового щитка. Его покорности оставалось только дивиться; взбалмошный юный король, обожавший козлиться и делать вид, что не хочет, старательно, ни разу не укусив, обсасывал пальцы, которыми его будут растягивать, и вжимался гибкой спиной в грудь Сандора, привстав на руках. Неужто признался себе, что ему нужно всё это, мучительно и непонятно для чего. Лязг доспехов, скрип стола и довольное мычание Джоффри отчего-то сменили опасения Пса на приподнятое настроение, и он с вызовом косился на оленью голову, растягивая в страшной улыбке обезображенный уголок рта, не задумываясь, насколько глупо это выглядит. * * * — Хочешь замок? — внезапно осведомился Джоффри, словно речь шла о куске колбасы. Мальчишке, видать, хватило дневной встряски, и он не лез на Пса, когда тот пришел на часы. Вместо этого Джофф предложил ему просто, как говорится, без задней мысли, лечь рядом, и даже расщедрился на чашу запретного вина. Сандор принял оба предложения — а чего отказываться, раз король к ночи сделался смирнее некуда. — У тех, кто зовется Клиганом, уже есть родовое поместье. Которое он оставил при первой же возможности, тогда еще по молодости наивный и уверенный, что на службе у Ланнистеров обретет лучшую жизнь. — Замок Клиганов по праву старшинства перешел к твоему брату, забыл, что ли? Как же, забудешь эту кучу мышц, дерьма и жестокости. Интересно, как Джоффри умудряется строить из себя хорошего, раз он бестактен, как пробка. — Я мог бы пожаловать тебе новый, — как ни в чем не бывало, продолжал государь. — Харренхолл я отдал Бейлишу, но вскоре освободится Риверран. Этот изменник, Робб Старк, его блохастый зверь и его сука-мать вот-вот получат по заслугам, а Эдмара либо убьют, либо возьмут заложником и вынудят сдать замок. Мы обещали его Фреям за их помощь, но, думается мне, столетний плешивый хорек и своей Переправой подавится. Ну так как? Будешь лордом, с приличным куском земли и доходом в кармане. И невесту тебе подыщем. Правда, кандидатура твоей Сансы отпадает, к сожалению — ее выдадут за моего августейшего дядюшку. Это его рассмешило, и Джоффри, осклабившись, перекатился на бок, почти прижавшись к Сандору всем обнаженным телом. Уже битый час его голова с золотыми кудрями удобно лежала на Псовой руке, которая, к слову, зверски затекла, но спихивать мальчишку сейчас, когда он так весел и так непринужденно раздает замки — все равно, что бросить зажженную свечку в темный подвал, где может оказаться бочонок с кипящим маслом. Пес быстро смекнул, что Джоффри хочет услышать, и выпалил: — Да оставь ты этот несчастный Риверран Талли, целее будет. Мне это не сдалось. Земли, замки, жёны — все это нужно не только защищать, но и уметь обращаться с этим, чему я не обучен. И действительно: доверить псу стеречь дом — дело привычное, а сделать его хозяином — странно и неразумно. А тут, совсем рядом с ним, лежит живой пример того, что бывает, когда власть отдают не в те руки. Джоффри, глупый мальчишка, не зная, что делать с бескрайним полем, просто засеял его ядовитыми семенами своей жестокости. — Как хочешь, — театрально пожал плечами горе-король и снова заулыбался. Если он и глупый, то не слепой — наверняка заранее знал, что Сандор откажется, и просто решил проверить. Ведь в противном случае мальчишке пришлось бы его отпустить, своего Пса, ожесточенного и измученного, ненавидящего хозяина, но не смевшего на него броситься. Пса, который устал драться, но все-таки печально оскаливался всякий раз, когда его сводили в бойцовой яме с ему подобными. Пса, который так привык повиноваться его приказам. Так привык и устал. Пока Джоффри молчал и трогал его выпуклые белые шрамы на груди, животе и руках, Клиган, скорее всего, задремал с открытыми глазами. Он будто тонул в приятно-холодной воде и не хотел выныривать. Он вправду устал. Не только от того, что полжизни живет по чужой указке, как взаправдашняя собака, но и вполне себе по-человечески. И если бы Пес не ощутил, как мальчик гладит его ожог, то вряд ли понял бы, о чем тот толкует: — Было больно? Прикосновения к мертвой, растресканной, как высохшая земля, плоти Сандор ощущал слабо, точно сквозь слой одежды, и это было до одури непривычно. Обыкновенно, завидев страшно изуродованную левую часть, никто не удосуживался вспомнить, что есть и правая. А уж чтобы дотронуться… — Не помню. Но бьюсь об заклад, что да. Чертовски. — Я сказал тогда, что ты уродлив, — и обещал снести голову, но это ничего. — Прости. Ну это уж слишком. Джоффри впрямь сам не свой, точно подменили его. Уж извинялся бы тогда перед головой лорда Старка, гниющей на пике, и перед Пташкой, которую заставил созерцать эту прелесть. Пес фыркнул. — Чего тут прощать. Я знаю, как выгляжу. Король прищурил один глаз, пытаясь представить, как мог выглядеть Сандор, не будь у него такого изъяна. — Это неправда. Ты был бы красив, если бы не Григор. — Да знаешь, дело даже не в этом. Я видал рожи и «посимпатичнее» своей, и ничего, живут. Самое страшное здесь то, что это сделал мой брат, мой сраный гребаный брат. Сандор осознал, что рычит, произнося это слово, а мышцы на руках вздулись так, что голова Джоффри приподнялась на несколько дюймов. — Я бы нагнул тебя прямо на глазах у двора, если бы мне дали за это шанс расквитаться с ним в поединке. Не похоже было, что Джоффри разозлился, но между бровями у него залегла тревожная складка. — Не дури. Мне придется обвинить тебя в нападении на короля и лишить головы, если нас за таким поймают. Ну, или всю жизнь выслушивать гнусные упреки, чего я уж точно делать не собираюсь. Гора от этого скакать не перестанет. — Да знаю, знаю. Разошелся. Это так, колыбельная для малыша-Пса. — Скажи еще — молитва. — Да пусть даже и так. Я ни одной молитвы на зуб не знаю, но могу сказать точно — обращать их надо к себе, а не к Богам. И если я хочу сжить со свету эту тварь, то сделаю это сам, а не стану ждать, пока Кузнец свалит на него наковальню с небес или Старица зашибет его насмерть своей клюкой. — Пес, у Старицы лампада. Ею, впрочем, тоже не зашибешь. Вот разбить перед чьим-нибудь носом — очень даже. Масло-то ведь горит. — Не рассказывай мне, что горит, а что нет. Пес посмотрел на него почти что с надеждой. — Ты бы сделал такое с Томменом? Добрый, светлый мальчуган, который показывал ему своих котят и жаловался, что Джоффри опять назвал его олухом, заслуживал такой участи меньше всех в мире. Губы Джоффри сложились в надменную линию. — Смотря, что он натворит. Идиот. Не он, а Клиган. Кто, если не идиот, понадеется, что король Джоффри Баратеон-Ланнистер может пропитаться благородством до самой души. Не душа у него, а гнойник, и пусть верховный септон городит на это все, что угодно. Он всегда таким был, всегда был и останется — жалкой, жестокой тварью, за которой волочится шлейф из чужой крови и разрушений. Может, он и стремился избавить королевство от недостойных, но делал это не как король, а как неуемный ребенок, который думает только о себе и хочет все в мире деспотически подчинить. Для него нет ничего святого, зато он любит отбирать это у других. Он такой же, как Григор. Так почему же тогда ублюдка-брата ему хочется разрубить пополам и оставить на пир воронам, а ублюдка-короля — припереть к стене и не отпускать, пока не забудет о зверствах? Вырвавшись из-под головы Джоффри, Пес отошел подальше от кровати, уверенный, что если не сделает этого, у мальчика сломается пара костей. Не ожидавший такой вольности Джофф сел и нахмурился, будто у него отняли игрушку. Их разговор, должно быть, казался ему вполне непринужденным. — Тебе и впрямь нельзя пить — на глазах звереешь. — Бедная твоя Маргери, — только и смог сказать Пес, встряхивая затекшей рукой. — Почему это? Хочешь сказать, я похож на Ренли? Раз он сам начал, это тоже можно записать в грехи. — У нас обоих есть члены. И я сую свой в твою задницу. Как это, по-твоему, называется? — Я не мужеложец! — раздувая ноздри, вскричал Джоффри и откинул одеяло, намереваясь встать, если Пес ляпнет еще что-нибудь обидное. — Они трахаются с кем попало, а я хочу только тебя! Я сделаю ей ребенка, когда пожелает, и она не будет вмешиваться. — Да плевать, кого ты там хочешь и с кем трахаешься. Это Маргери никак не повредит, чего не скажешь о том, что ребенка ей сделает чудовище. Джоффри подкосило. Он вмиг побелел и сжался в комок, будто на него замахивались, глаза потеряли фокус, смотря мимо Пса, а руки опять затряслись. Сандор, сжав зубы, принялся одеваться. И что на него нашло. Гордиться надо, что показал кровожадному ублюдку, чего тот стоит, а он подавлен, как избитая дворняжка. — Нет! Не уходи! — завыл Джоффри раненым зверем и скатился с кровати, когда Пес, путаясь в рукавах, напялил рубаху. Грубо говоря, уйти совсем Клиган и не мог, но мальчик, видимо, призывал его вообще не двигаться с места. — Останься, останься со мной… Болезнь опять влепила Джоффри пощечину, и голова у него закружилась. Он схватился за столбик кровати и припал на ногу, точно ее прострелили. Не успев сообразить, что делает, Пес метнулся к нему и поймал под руку; не хватало еще, чтобы он оставил на кованом сундуке свои немногочисленные мозги. Вот тогда-то его, Сандора, точно вздернут. Джоффри дрожал, как ревностная слеза, а что пальцы у него ледяные и влажные, Клиган понял даже через рубашку, за которую юноша так отчаянно уцепился, будто, отстав, свалится в пропасть. — Что мне сделать, Сандор? — Джофф вспоминал его настоящее имя, только когда его накрывала истерика. — Что сделать, чтобы ты не называл меня так? Боги, неужели он правда не понимает. Джоффри ведь сам признался: «Мне нравится делать больно и унижать». Пусть мальчишка и нацепил львиную шкуру поверх змеиной чешуи, он не переставал думать о том, что сможет натворить, когда устанет играть с собакой. Или Джоффри рассчитывал, что, раз он не делал зла своему Псу, тот сразу увидел в нем невинное существо? С обычной собакой такое, может, и прокатило бы, вот только Сандор был собакой лишь по гербу и по прозвищу. — От того, что я не буду этого говорить, ты не перестанешь быть монстром. И то, что мы делим постель, тоже ничего не изменит. Через зад я не смогу залезть тебе в голову, или душу, если она у тебя есть, и обставить все так, как надо. Ты должен понять, понять сам. — Я понимаю одно, — без слез, но навзрыд произнес Джоффри. — Я правда хочу тебя, только тебя. Не в постели, а просто хочу. Ты нужен мне, слышишь? Другие только и могут, что склоняться в льстивых поклонах, а ты не похож на это бездарное стадо. Ты не боишься меня осадить, сдержать, заставить, даже ударить. И это мне тоже нужно. Я король, и люблю приказывать, но тебе — не хочу. Тебе я хочу подчиняться. Не матери, не деду, не дядям — только тебе. Потому что ты другой, не такой, как все они, не такой, как я. Потому что тебе не все равно, иначе ты уже убил бы меня и сбежал. Только скажи — я сделаю все, я забуду про все… чудовищное, навсегда забуду… — Не забудешь, пока сам не решишь забыть. Мы люди, все, даже ты, и мы что-нибудь да чувствуем, понимаем, ценим. Эти штуки нас людьми и делают. А ты играешься тем, с чем играть нельзя. И отнимаешь, просто потому что властен так делать. Больше того — тебе нравится. И это пиздец как неправильно. Если человек теряет что-то важное, самую часть себя, ему, видишь ли, насрать, что так приказал король, или что так было нужно. Не все строится на приказах, и не все ими можно оправдать. Вот смотри. Забудешь ты мою рожу, если тебе прикажут? — Нет. — Вот то-то и оно. Джоффри — чудовище, это верно, но самое глупое и несчастное, какое только может быть. Много ли счастья в том, чтобы узнавать такие вещи не от родителей, а от придворного Пса. Он быстро схватывает, а посему неудивительно, что в нем так укоренились вседозволенность и любовь к издевательствам — единственная любовь, которой научила его царственная мамаша. Шестнадцать лет ему этого не запрещали, так с чего было и останавливаться. Да и сближаясь с Сандором через постель, Джоффри тоже уподоблялся Серсее, ибо не знал, как еще подступиться — не умел, да и все тут, как сам Пес не умеет, к примеру, дудеть на арфе. И теперь, поняв, что приказы бывают лишены силы, а королевская воля — правильности, он кажется совершенно разбитым. Несчастный, жестокий мальчик, окаменевший на груди у измученного, безобразного, любимого Пса, которому все труднее было ненавидеть своего короля. Джоффри буквально повис на нем. Он не тяжелый, но вцепился не только в рубашку. Джоффри пролез своими когтями куда-то за пределы одежды, и даже кожи, добрался до чего-то бестелесного, но самого чувствительного и болезненного; такое не напрасно помещается глубоко внутри. Он прав, этот мерзкий мальчишка, это чудовище, оно право. Ему, Сандору, не все равно. Как бы заурядно это все ни звучало, в каком-то ужасном смысле они были друг у друга единственными. Джоффри был единственным, кто не боялся и не презирал Пса — напротив, хотел только его. А Пес был единственным, кому Джоффри вверял стреножить себя и увести подальше от собственного безумия. Устав от повисшего напряжения и повисшего на нем Джоффа, Клиган отрезвляюще ущипнул его за ляжку, и тот, опомнившись, взвизгнул как девчонка. — Почему мне так больно, Пес? — Джоффри задрал голову, откинув волнистые волосы, чтобы встретиться взглядом. Увидев в ланнистерской зелени что-то новое, кроме пронзительного и стеклянного, Сандор опять не понял его и глянул на свои пальцы. — Да я ж несильно… — Я не про то, болван. Не та боль, о которой я просил тебя. Тут другое. Ничего не чувствую, и все равно больно. Вот здесь. Там же, где сердце и легкие, но это не они. Как будто за ними. Или между, не знаю… Выходит, и у Джоффри там что-то есть, помимо органов, непроглядной черни и гнили. — Сам не знаю. Но у беспросветных чудовищ так не бывает.