No more dream

Утром Намджун застаёт Джина на кухне готовящим завтрак. — Уже проснулся? — Намджун хлопает брата по плечу в качестве приветствия и включает кофеварку. — Не спалось. А ты почему так рано встал? — Джин готовит что-то вкусное, судя по запахам. Он так ловко управляется со сковородками и лопаточками, что Намджун невольно засматривается. Его всегда поражало, как искусно готовит Сокджин. На выходных Джин всегда старается порадовать их своей стряпней. В остальные дни, если у него не хватает времени, еду им доставляют из ресторана, который он открыл около двух лет назад. — Видимо, привычка, — хмыкает Намджун. — К тому же, не выходит из головы наш вчерашний разговор c Тханом. Я не понимаю, почему их волнует наше взаимодействие с правительством. Они должны бы радоваться тому, что мы развиваемся и расширяем границы нашего воздействия. Хоть это и накладывает ряд обязательств, но наших контрактов с ними это никак не касается. Так в чём проблема? — Думаю, он боится, что его начнут проверять, как и всех, с кем мы работаем. Но я также считаю, что в этом нет никакой необходимости. То, что мы выиграли грант, не касается нашего основного вида бизнеса, — Джин продолжает готовить, задумчиво помешивая еду. — Согласен с тобой. Стоит подумать, как донести это до Тхана, — Намджун ещё какое-то время наблюдает за Джином, потягивая кофе. — Не знаешь, вчера все домой вернулись? Или есть «потеряшки»? Джин тяжело вздыхает и откладывает лопаточки для готовки. — Что-то случилось? — хмурится Джун. Он видит, что брат подбирает слова. — Намджун, я не хочу спешить с выводами, но мне кажется, Чонгук снова принимал участие в боях, — Сокджин знает, что Джун может отреагировать крайне негативно, и его задача постараться успокоить его, пока он не усугубил и без того натянутые в последнее время отношения с младшими. — Что значит, тебе кажется? Не тяни резину, просто расскажи мне всё, как есть, — Джун садится на стул, зарываясь пятернёй в волосы. Он чувствует себя безумно уставшим. — Я проснулся рано утром, чтобы попить воды, и столкнулся с Тэ и Гуком. Они как раз вернулись домой. У Гука были ссадины. Они были пьяны, и я не стал их расспрашивать в такое время, но решил предупредить тебя, — Джин садится напротив брата, нервно прокручивая в руках стакан апельсинового сока. Намджун раздраженно стукает по столу кулаком: — Чёрт, какого хрена? Неужели они не понимают, что сейчас это особенно сложно для нас? Теперь мы связаны контрактом с правительством. Это не шутки! Мы не можем отказаться от него! Участие в нём несёт как преимущества, так и ряд опасностей! Они уже давно не дети. Я удивлён не меньше вашего, что нашу компанию выбрали лидером и втянули в эту государственную ахинею. Но нас выбрали! Нас отметили! И что делают они? Поступают безответственно! В этот же вечер участвовать в нелегальных гонках, а после — в запрещенных боях! Сумасшествие! Просто сумасшествие! От ярости, охватившей его, Намджун разбивает кружку вдребезги и рычит от бессилия. Он — не старший в семье, но на нём лежит больше всего ответственности. Почему он чувствует себя так, будто он нянька в детском саду или отец несмышлёных детей? Джин спокойно вызывает по внутреннему телефону прислугу, чтобы убрали погром за Джуном, и просит брата успокоиться. — Они не понимают до конца, что вчера произошло. Нам стоит вести себя осторожнее, а не подливать масла в огонь! Ты не согласен со мной? — Согласен, Джун. Мы говорили с тобой об этом. Но ругать Чонгука, не разобравшись в причинах, будет точно неверным. Он держался три года. Не просто так он вчера пошёл на бои. И не как зритель, а как участник. Что-то настолько вывело его из равновесия, что он сорвался. Об этом ты не подумал? — Джин старается говорить спокойно, чтобы брат услышал его, понял. — Чёрт, чёрт, чёрт! — Намджун откидывается на спинку стула, складывая на груди руки. — Успокоился? — Джин прекрасно видит, что брат хоть и взбешён, но понимает — горячиться не стоит. Да, хочется отругать, заставить слушаться, чтобы потом меньше проблем разгребать. Но это не выход. Джин был старшим в их созданной собственноручно семье. Они, как конструктор лего, соединились и из разных «деталей» собрали единое целое. Несмотря на возраст, Джин чаще всего был на стороне младших. В отличие от вспыльчивого Юнги или строгого, иногда чрезмерно, Намджуна, он старался понять причину поступка, прежде чем наказывать или кричать. Разговаривал с каждым, чтобы услышать, понять и постараться объяснить. Он всегда и в любой ситуации считал верным сначала послушать, поговорить, и только потом принимать решение. — Что нам делать? — Джун выглядит действительно уставшим. И Сокджин не знает, что поможет ему взбодриться в сложившихся обстоятельствах. — Давай, я сам поговорю с Чонгуком? — предлагает Джин. — Нет. Я бы хотел, чтобы мы поговорили все вместе, — тяжело вздыхает Намджун. — Я постараюсь держать себя в руках. Честно.

***

Вся семья собирается за обеденным столом около полудня. К этому времени Намджун, вместо того, чтобы успокоиться, так себя накрутил, что готов сорваться. Братья перешучиваются за столом, подкалывают друг друга. И почему-то для Намджуна вся эта лёгкость и весёлость становится последней каплей. Он хотел поговорить спокойно с Чонгуком после обеда. Но спокойно уже не получится. Он устал. Он. Очень. Сильно. Устал. — Как повеселились вчера? — Намджун неотрывно смотрит на Чонгука. Тот поднимает взгляд и давится только что откушенным куском тоста. По одному лишь взгляду брата он понимает, что тот в курсе боя. Но откуда? Гук опускает глаза на свои пальцы. Костяшки слегка счесаны. Он сегодня одет в длинную широкую толстовку, чтобы скрыть синяки на теле. Врать Джуну бесполезно. Братья встревоженно переглядываются. Если Ким Намджун спрашивает о вчерашнем веселье, значит кто-то из них накосячил. И никто не хочет быть этим виновником. — Джун, скажи сразу, кто виноват и в чём, — Юнги хмурится. — Твоё мастерское психологическое давление раздражает в период похмелья неимоверно. Сжалься, каратель, и просто выдай уже порцию пиздюлей тому, кто посмел нарушить твои законы. Так жрать охота… — Мои законы? Серьёзно? — судя по острой реакции Намджуна, он сегодня явно не в духе. Мин уже пожалел, что влез. — То есть, ты хочешь сказать, что ряд правил, которые я прошу вас соблюдать — это мои законы? Они нужны мне или нам? Скажи мне, Юнги. — Брось, Намджун. Я не это имел ввиду… — ерошит волосы Юнги, превращаясь в милого котика. Но на разъярённого брата это не производит ровным счётом никакого впечатления. — Нет, ты именно это имел ввиду, Юнги. Каждый из вас считает, что я, как ты выразился — каратель. Обламываю вам вечный кайф своими нотациями, строгостью. Слишком жесток с вами. Запрещаю вам то, что вы любите, и прошу соблюдать меру там, где вы бы уже давно отпустили тормоза. Я кайфолом, правда ведь? Так вы меня называете за спиной? — Намджун так сильно сжимает столовый нож в своей руке, что он грозит погнуться. Таким злым братья не видели его уже давно. Все застывают, уставившись на него, пытаясь понять, что произошло. — Намджун… — пытается прервать его и успокоить Джин. — Джин, извини, но я хотел бы договорить то, что начал, — сверкает он в сторону старшего брата злым взглядом. — Да, я обещал говорить спокойно и быть терпеливым, но прости, не вышло. Я думаю, все заметили, что в последнее время обстановка между нами становится всё более напряжённой. Я не знаю, что происходит. Ни один из вас, и я в том числе, не делимся друг с другом тем, что довело нас до такого состояния. Даже в самые тяжёлые времена, мы были ближе друг к другу, чем сейчас. В самые голодные времена мы были роднее друг другу, чем сейчас, — Намджун переводит дух. Все молчат, не решаясь больше перебивать его. — Я помню, с чего мы начинали. И уверен, что каждый из вас помнит это. Мы стали друг другу братьями, пусть и не кровными. Каждый из нас потерял свою семью, чтобы мы вместе стали семьёй друг другу. Семь лет назад мы приняли решение двигаться вместе и в бизнесе. Вы помните наши желания? Помните те разговоры, которые мы вели часами? — Джун смотрит на каждого, все утвердительно кивают в ответ. — Большую часть из этих желаний мы реализовали благодаря нашему упорству. И благодаря дисциплине, которую вы так не любите. Благодаря правилам, которые берегут в первую очередь вашу безопасность, и уж потом честь нашей компании. Вспомните, как тяжело нам было вырваться на новый рубеж? Как опускались руки? И как всё изменилось три года назад. Да, я понимаю, что сложно играть во взрослую жизнь, когда кроме желания выплеснуть свой адреналин и тестостерон, больше ничего не хочется. Да, я понимаю, что кулаки чешутся, Чонгук. Понимаю, что амбиции прут, Юнги. Понимаю, что хочется разврата и похоти, Чимин и Тэхён. Я всё понимаю, ребят. Правда. Вы думаете, мне в кайф таскать всегда этот удушающий галстук? Участвовать только в официальных гонках, пропуская неофициальные заезды из-за заседаний и переговоров с партнёрами? Контролировать своё поведение и желания? Господи, да если бы я только мог! Я бы бросил всё это к чёртовой матери и так же бесшабашно резвился. Гонки, алкоголь, секс, драки. Возможно всё это. А может, я просто наслаждался бы книгами и хорошим вином. Но вот засада. Я несу ответственность. За себя и за каждого из вас! За наше материальное благополучие, к которому мы так стремились! За наши задницы, которые сейчас живы, а могли бы быть уже разодраны теми, кто сильнее и могущественнее нас! Было бы глупо считать, что мы всесильны. Если мы продолжим вести себя так, как сейчас — мы не долго продержимся на вершине, на которую забрались. И тогда не будет правил. Моих, как вы считаете, правил. Но и всего этого, — Намджун обводит рукой вокруг, — тоже не будет. И, возможно, не будет кого-то из нас. Или всех нас. В комнате повисает гробовая тишина. Каждый переваривает то, что сказал Намджун. Он отпивает глоток воды, ерошит и без того хаотично лежащие сейчас волосы, и уже тише продолжает. — Я не знаю, почему мы перестали говорить и делиться, как раньше. Я правда не знаю. Я чувствую себя виноватым в этом. Но я не могу заставить вас делиться, если вы не хотите. И да. Я не отец вам. Я, по сути, никто вам, — на этих словах он получает в ответ возмущения. — Подождите, тише. Я ведь правда никто. Мы не едины кровью. И если я потерял ваше доверие, вы могли бы просто сказать мне об этом. Если вы устали от этой роскошной жизни, вы тоже могли бы просто сказать. Вместо этого, каждый из нас пытается перемолоть в одиночку какие-то свои заёбы, страхи или чёрт его знает что ещё. Но я так больше не могу. Вы родные мне. Ближе вас в этом мире у меня нет никого. Ни единой души. И мне, чёрт возьми, больно смотреть на то, что происходит в нашей семье. Он замолкает и откидывается на спинку стула. Он больше не смотрит на братьев. Утыкается пустым взглядом в тарелку, к которой даже не притронулся. Тишину, затянувшуюся после его речи, нарушает Джин: — Намджун, ты для нас такой же близкий и родной человек, как и мы для тебя. Для каждого из нас, — в подтверждении его слов все кивают. Все пребывают в шоке и не знают, как реагировать, надеясь на старшего хёна. Джун кажется опустошенным. — В общем, я думаю, Намджун сейчас выразил то, что давно зрело. Между всеми нами действительно витает недосказанность. И те правила, которые просит всех нас соблюдать Намджун, придуманы им не ради строгости или контроля. Вы должны это понять. На мой взгляд, нам всем надо собраться и обсудить ряд нюансов. Чтобы это были совместно принятые решения, — Джин замолкает, обводя всех взглядом, ища поддержки или отрицания. — Если все согласны, то может быть, соберёмся в бильярдном зале вечером? А сейчас поедим спокойно и обдумаем сказанное? После всеобщего согласия, все возвращаются к еде. В роскошной столовой слышно только позвякивание приборов и редкие просьбы передать что-то.

***

Чонгук решает не ждать вечера и поговорить с Джуном наедине. Ведь именно из-за него хён завёлся. — К тебе можно? — постучав в массивную дверь, Гук заглядывает внутрь. Намджун оборачивается на голос Чонгука и молча кивает. Он уже успел переодеться и, видимо, куда-то собирался. — Уезжаешь? — Чон запускает руки в задние карманы джинсов. Не знает, как перейти к волнующей его теме. Намджун снова лишь кивает в ответ. Даже говорить не хочет. На душе у младшего кошки скребут. Он безумно любит своих братьев, и если чувствует себя виноватым перед ними — места себе не находит. — Намджун, извини меня, — собравшись с духом, выпаливает Гук. — Прости, что я повёл себя так… — Безответственно? — ровный голос Джуна заставляет сжаться внутренне ещё больше. Столько холода в его тоне. — Да. Безответственно. Прости, хён, — Гук кусает губы, не зная что ещё сказать. — Зачем ты дрался? Тебе не хватает денег? — спрашивает Джун, прекрасно понимая, что дело не в деньгах. — Нет. Эмоции. Не знал, как справиться, — Чонгук убирает чёлку со лба. Если Джун спросит его откуда эмоции — он провалится от стыда сквозь землю. — Эмоции? Почему ты не пришёл ко мне, если что-то тревожит тебя, или выводит из себя настолько, что ты решил счесать себе кулаки? — Намджун, наконец, поворачивается и смотрит на Чонгука. — Джун, я не мог рассказать тебе это. Никому не мог, пойми, — голос Чонгука становится тише. Он не знает, как говорить о том, что творится с ним. Если братья отвернутся от него — он станет пустым. Человеком без души. — Нет, я не пойму, — злится Джун. — Я не могу понять, ясно? Не могу! Что происходит? Я не понимаю, Чонгук. Ты всегда мог поделиться со мной своими мыслями. Мы всегда старались говорить с тобой, чтобы находить решения. Да, я знаю твою любовь к боям, но тебе не кажется, что сейчас самое худшее время, чтобы привлекать к нам внимание таким образом? — Привлекать внимание? — Чонгук неожиданно взвивается вихрем эмоций. — Мне плевать на внимание, Намджун! Мне было херово! Настолько херово, что хотелось почувствовать крошащиеся под моими пальцами чужие кости, лишь бы не чувствовать то, что крошило изнутри меня самого! Я уже не ребёнок, Намджун! И да, я не всем могу делиться с тобой или кем-то из братьев. Я не могу! Ясно? Это то, с чем я хочу справиться сам. Да, мне не хватает выдержки и терпения, чтобы решать свои эмоциональные проблемы так, как ты! Но я не вижу проблем в том, что я принял участие всего лишь в одном бою! Я вообще не вижу, как мои бои мешают имиджу нашей компании? Намджун кричит так, что их явно слышат братья. Удивительно, что ещё не сбежались на их разборки: — Я переживаю за тебя! Я запретил тебе участвовать в боях не из-за имиджа, а из-за твоей травмы! Но ты прав, ты абсолютно прав. Теперь это ещё и вопрос имиджа. Ты думаешь, внимание правительства к нам — это шутки? Думаешь, это игра? Или это поощрение? Если это и игра, то явно не наша! И мы даже не знаем правил! Это грёбаная русская рулетка! Я понятия не имею, чем это закончится для нас! Или ты думаешь, что они будут сотрудничать, не влезая в наши дела? Чонгук молчит. Он давит в себе обиду, злость, ярость. Намджун переживает за него. Он слышит это в его словах, чувствует это. Но что-то не даёт Гуку расслабиться и отпустить ситуацию. Он тяжело вздыхает и закрывает глаза, чтобы не ляпнуть лишнего. — Я не должен был повышать на тебя голос, — спокойно говорит Джун, и Гук открывает глаза от удивления. — Извини, меня, Гук. Прости. Я на взводе. Я понятия не имею, что нас ждёт. Серьёзно. Я расстроен, что ты не пришёл ко мне со своими проблемами, а пошёл решать их на ринге. Да, я понимаю, что у тебя могут быть твои личные проблемы, но от этого мне не легче. Не легче, понимаешь? Я не хочу терять ту связь, что всегда была между нами. Ты — мой младший брат. Любимый младший брат. Если я потеряю твоё доверие, доверие наших братьев — от меня ничего не останется. Пустота. Понимаешь? Понимает ли он? Он чувствует то же самое. Как не понять. Чонгук молча подходит и обнимает брата. Крепкая хватка, похлопывания. Без слов чувствуется, что ценят друг друга. Просто сейчас сложный период. И, видимо, наступил пик, предел. — Куда едешь? — отстраняется Чонгук, меняя тему. — Надо заскочить в одно место. Завтра встреча с министром. Я буду к шести. Встретимся все вместе и поговорим, хорошо? — Намджун одевает пиджак. — Да, конечно. Удачи. Чонгук уходит к себе. Ощущения от разговора остались двоякие, но он рад, что брат больше не держит на него злости. Вроде бы.

***

— Давайте обсудим основные моменты. Я предлагаю сейчас каждому высказаться о том, что вас не устраивает? Что вас тревожит? — всеобщее собрание начинает Джин. Он старается наладить атмосферу, потому что за время перерыва Намджун не особо успокоился. Братья не знают, что говорить. Вопросов слишком много и, в то же время, ни одного. Напряжение так давит, что заставляет слова вставать поперёк горла. — Что нас ждёт после получения гранта и заключения контракта с правительством? — первым задаёт вопрос Юнги. Его всё усиливающиеся ограничения свободы напрягают, кажется, больше всех. — Пока что не могу сказать точно. Мы узнаем это после встречи с министром. Она состоится завтра. Министр выразил пожелания провести первую встречу тет-а-тет. На следующей уже все вы будете присутствовать. Это даже не обсуждается. Я хотел бы вашего присутствия и на первой, но спорить с министром — слишком дорогое удовольствие. Из того, что удалось выяснить за это короткое время нашим людям, этот грант не получают просто так. Мы зачем-то им нужны. С другой стороны, никому из предыдущих победителей не ограничивали свободу действий. Все фирмы и компании расширили границы своих влияний за время сотрудничества с правительством по гранту, всем пошло на пользу. Никаких подводных камней обнаружить пока что не удалось, но наша служба безопасности продолжает искать информацию подробнее. То, что всё так гладко и радужно — верится с трудом, — Намджун напряжён. Он чувствует себя, как на допросе. Дальше потекли общие вопросы. О течении каких-то проектов, где Намджун слишком рьяно держал контроль у себя в руках, предположения о сделке с правительством и прочее. Все будто обходят главную тему. Никто так и не выразил, почему доверие в семье нарушено. — Намджун, ты сам проверяешь лично все документы, касающиеся деятельности нашей компании и всего, что касается поставщиков? — неожиданно спрашивает Хосок, и переводит взгляд прямо в глаза Джуну. Его взгляд непроницаемым. Что-то в этом вопросе, в этом взгляде, в напряжённой позе Хосока, не нравится Намджуну. Но он не может дать себе чёткий ответ, что именно. — Да, я проверяю всё лично, Хосок, — кивает Джун, сжимая в руке стакан с водой. — Почему ты спросил это? — Нет, просто уточнил, — Хосок отворачивается, хмыкнув. — Что-то не так с документами? — Намджун начинает нервничать. Он никогда ещё не видел такой реакции брата. — Если бы что-то было не так — ты бы сказал нам? — Хо снова поворачивается к Джуну. Его взгляд прожигает. Намджун тяжело сглатывает. Неужели он знает? — Да, — выдавливает Джун. — Конечно, если бы что-то было не так, с чем я бы не мог справиться, я поставил бы вас в известность. Воспоминания давят, замыкая на себе. Он тщетно сопротивляется, возвращая всё внимание на происходящее здесь и сейчас. Будто кто-то приглушил громкость в комнате, он слепо смотрит на братьев, но не видит, не слышит. В голове набатом звучат голоса из прошлого: «ты не справился, ты не справился, ты не справился». Сердце забилось чаще, заставляя всё тело вибрировать от страха. Звон разбивающего бокала возвращает его в реальность. — Блять, — ругается Намджун, стряхивая с брюк осколки. — Второй за день, — вздыхает Джин. — Я вызову прислугу. Перерыв несколько минут? — Мы уже можем разговаривать в менее официальной обстановке? — Юнги полулежит на диване. Он вообще не хотел в этом во всём участвовать. Осколки убраны. Парни взяли себе напитки. Хотелось расслабиться. Намджун и Юнги предпочли виски. Джин, Хосок, Чимин и Тэхён — вино. Чонгук решил, что ему будет достаточно пива. Разговоры плавно перетекали к гонкам, машинам, подкапотным делам и девушкам. Алкоголь разливался по телу, даря долгожданное расслабление. Чонгук периодически ловил взгляды Тэхёна на себе. Это нервировало и почему-то возбуждало. Он вспомнил сегодняшнее утро. В штанах стало тесно, он тяжело сглотнул. Этого ещё не хватало. — Мне надо отлить, — бурчит Чонгук, вставая с кожаного дивана. Хочется убежать на пару минут, чтобы остыть. Уже подходя к уборной, он слышит, как из бильярдной кто-то выходит следом за ним. Он честно надеется, что это не Тэхён. Он не готов сейчас говорить с ним. — Избегаешь меня? — надежды не оправдались. — Почему ты так решил? — Чонгук не знает, куда себя деть. Обычное дело — отлить при друге. Но он не может. Это так раздражает его и выбивает из колеи, мешая здраво мыслить. — Мы весь день не виделись. И сейчас… — Я, что, поссать уже не могу сходить, Тэхён? — не выдерживает этого мелодичного голоса Гук. — Какого хрена? Тэхён лишь вопросительно задирает бровь. Истерика Чонгука лишь показывает, что малой на взводе. — Какого чёрта ты орёшь на меня, малыш Гук-и? — приторно сладким голосом говорит Тэ. — Ой, блять, прекрати, ради Бога! — Чонгук зарывается в волосы, будто пытаясь заставить себя не слышать то, что говорит Тэ. — Вы чё тут трахаетесь, педики? — грубый голос Юнги заставляет Гука вздрогнуть, а Тэ обернуться. — Что вы, как бабы? Пописали и разошлись, чего трындите тут, придурки? Юнги явно подвыпивший, но говорит беззлобно. Тем не менее, ситуация неприятная. Тэхён лишь хмыкает и выходит. Чонгук долго умывается, пытаясь смыть жар с полыхающих щёк. Почему он чувствует себя так, будто его застукали за чем-то постыдным? Когда он возвращается в бильярдную, все уже громко вспоминают прошлое. Чон улыбается. Он любит такие моменты. Забравшись с ногами в большое кресло, он прикрывает глаза и улыбается, наслаждаясь голосами и препираниями своих хёнов. — Бильярд, сука! — ржёт Чимин. — У нас реально есть бильярд с мраморной, блять, столешницей! Кто бы мог подумать об этом, когда мы мелкими пиздюками пухли с голода в детдоме? — А дом? Как он изменился с тех пор, как свалился буквально на голову Джина? Вы помните в какой разрухе всё здесь было? — Хосок говорит так, будто впервые рассказывает эту историю. Чонгук улыбается ещё шире, не открывая сонных глаз. Он обожает такие моменты — воспоминания, заезженной пластинкой прокручиваемые братьями. Эмоции, пережитые тогда. Дом действительно принадлежал Джину. К его совершеннолетию непонятно откуда к нему приехал адвокат. Он сообщил, что у Джина были родители, которые до самой смерти искали его. Мальчика похитила нянька, требуя выкуп, но что-то пошло не так. Соучастники похищения что-то не поделили и маленький комочек в одеяле с золотистой вышивкой «Джин» буквально выбросили на помойку, где его подобрали добрые люди и отнесли в детский дом. Имя Джин так и осталось за ним. Фамилию Ким давали тогда всем беспризорникам. И вот, к совершеннолетию Джина, ему преподносят документ, в котором говорится, что он, Сокджин, был сыном родителей, искавших его. От родителей ему достался только полуразрушенный дом. Зато какой. Дом был огромный — целое поместье. Джин долго приходил в себя, не веря тому, что узнал. Друзья, которые к тому времени уже были братьями, поддерживали как могли, дотошно собирая информацию, узнавая, правда ли это. Что помешало родителям Джина найти его — так и осталось загадкой. Почему он нашёлся лишь спустя почти пять лет после их смерти, почему дом всё-таки по завещанию достался ему? Всё было запутанно, непонятно, но парни решили, что это знак для них — теперь у них есть дом. Они переехали туда со всеми своими вещами, которые уместили в два рюкзака на семерых парней. Дом буквально рушился на глазах. Территория была жутко запущена. До работы было добираться тяжело. Но парни не отказались от него, считая своей первой общей крышей над головой, с момента свободы от детского дома. Своими руками они восстанавливали постепенно первые комнаты, обустраивали так, чтобы можно было жить. Заделывали дыры, красили, клеили, забивали, вымывали всю пыль и грязь. Когда дела в бизнесе стали налаживаться, вместо покупки чего-то более современного и удобного, парни восстанавливали своё поместье, как они теперь называли его. А три года назад, когда они внезапно взлетели до высот, к которым стремились, но до которых не знали — доберутся ли, ремонт в доме был полностью закончен, а на территории появилась охрана и прислуга. Чонгук до сих пор к этому привыкал. — Гук-и, вставай, надо идти спать. Завтра рано вставать, — приятный голос Тэ щекочет ухо. Чонгук улыбается, но вставать совсем не хочется. Он что-то мычит в ответ и уютнее сворачивается в кресле. Когда только уснуть успел? — Вставай, малыш, или я отнесу тебя в кровать на ручках, но не уверен, что устою перед соблазном снова проспать с тобой всю ночь, — от таких слов Чонгук резко открывает глаза и садится. Он сонно смотрит на Тэхёна. Тот довольно улыбается: — Так и знал, что на тебя подействует. Пошли, трусишка. Чонгук оглядывается. В бильярдной горит лишь торшер. Хосок и Юнги, о чём-то споря, выходят из комнаты. Гук протирает глаза, собираясь с мыслями, и выходит с Тэхёном. Последнее, что он помнит, проваливаясь в сладкий сон в своей кровати — рука Тэ, шлёпнувшая его по заднице перед тем, как уйти в свою комнату. Гук возмутился. Но почувствовал на самом деле отнюдь не возмущение.