Богомолец

Спал, видимо, на кулаке, потому что проснулся с болью в шее и с чугуном в черепной коробке. Повёл головой из стороны в сторону. Потянулся. Характерные щелчки согнали сон: сроду ни один сустав не хрустел! Вот что значит не хватает нагрузок! Надо запросить у тренера интенсивку, раз у меня к прорве времени появилась бесплатная тренажёрка. Не хватало закостенеть в прямом значении слов «ну его на хуй!». Щёлкнул дверной замок, мама из кухни, судя по шагам, заторопилась встречать отца. — Влад… кто этот мальчик?! Что случилось? Меня резко подорвало с постели, так в трусах на босу ногу в прихожую и выскочил. Отец придерживал рукой бледного, казавшегося почти прозрачным, Славу. Выглядел нежданный гость, мягко говоря, хреново — измято-изломанный, с виноватыми тусклыми глазами, сотрясаемый ознобом. — Вот… Ларис, в коридоре нашёл. Сидел на ступенях, совсем продрог. Сказал, грозы испугался. Я подошёл, перегрузил Славу на себя, чтобы отец разделся. Парень был лёгкий, сырой и холодный. — Ну ты даёшь, чел! Раз шёл за мной, попросил бы помощи, а? Что ж, не приютили бы тебя на одну ночь? — Я… вас… тебя… потерял из виду, а звать не стал. Вдруг те следом пошли… — Те? — Отец поцеловал мать в щеку и нахмурился. — Может, вызвать участкового? — Что вы! Не надо! — Парня шатнуло даже от собственного повышенного голоса, я удержал. — Мам, пап, это Вячеслав Комаров — местный библиотекарь. — Очень приятно, — мама отреагировала мягко и по-женски сердобольно. — Фил, найди, во что Славе переодеться! Слава, идите в ванную первым, вам нужна горячая вода, а потом позавтракаем. Только не стесняйтесь! — Меня можно на «ты», — наш гость застенчиво прижал руку к груди. — И… большое спасибо за помощь. — Родителям сообщил, где ночевал? — спросил отец, уже прихлёбывающий из кружки чай. Под его глазами тоже пролегли усталые круги, ночка явно была не из спокойных. — Нет. Нет родителей. Я при местном приходе живу. Меня отец Григорий с матушкой Антониной приютили сразу, как после школы осиротел. Настояли, чтобы дальше учился. Я факультет культурологии закончил, а в большом городе одному и с моим… непробивным характером тяжело. Вот и вернулся в Бернгардовку. — По лицу Вячеслава скользнула грусть, словно рукой провела, губы плотно поджались. — Я в приходе посильно помогаю, веду МХК в школе и работаю в библиотеке. Пока Слава раздевался, расшнуровывая ботинки и вешая болонью на плечики так, будто делал разминку в танцевальном классе, я бессовестно рассматривал это редкое экзотическое растение. Как он вообще в социуме существовал такой… невесомый, хрупкий, как солнечный луч в тумане или мотылёк-однодневка в момент рождения? Может, и правда мотылёк? Я аж сглотнул, втягивая его запах, цветочно-травяной без ожидаемого привычного мускусного шлейфа. Мама с отцом тоже как-то странно переглянулись. Когда Славка заперся в ванной и там зашумела вода, Филатовы собрались за некруглым кухонным столом. — Делаем ставки, господа Богомолы! — начал я вполголоса. — Какого поля ягода наш Вячеслав Комаров? Мотылёк? Стрекоза? Мама обняла себя за худенькие плечи и посмотрела на отца. Тот поводил сильной нижней челюстью. — Долгоносик или комар. — Комар?! — Я живо вспомнил своего бесстрашного ночного гостя. — Да ну на фиг! Родители, а он что, нюхом не чует, в чьё логово попал? — Фил, мы ж не настолько варвары, — батя чуть откинулся на спинку стула. — Тут тёмные дела творятся, родные. Двое молодых ребят с соседнего объекта пропало, сотовые отключены, и ни ответа ни привета. Видимо, есть тут хищники покруче нас. Фил, будь осторожен, может, среди местных отморозков какой-нибудь тарантул затесался. Кстати, у безобидных насекомых очень сильно развит инстинкт самосохранения. Слава вряд ли мотылёк или тем более — комар. — Безобидные? Комары разве малярию не переносят? — меня пробрал смех. — А среди мотыльков есть моль, та ещё зараза! — Фил! — Отец стал до безобразия серьёзным. — Слава не должен узнать, кто мы или что мы пытаемся выяснить, кто он. Этика взаимоотношений биовидов. Если всё раскроется, тогда посмотрим. За всю жизнь мы с мамой не навредили ни одной мухе! — Горжусь вами! — буркнул я, и на кухне уже транслировалось «явление Христа народу». Славку, обёрнутого полотенцем, не дышащего от смущения, точно — словно с креста сняли. Хотя впалые щёки и губы чуть-чуть пробило румянцем — жить будет. Но с такой тщедушностью не заработал бы бронхит или воспаление лёгких. Перехватил на пороге, провёл в комнату, выдал самые узкие треники и самую малую футболку. Однако на Славе всё болталось, как на вешалке. — Ты чего такой тощий? — почти выругался я от досады. — Ну… вот такой. — А массу поднабрать и мышцы укрепить здоровье не позволяет? Или вера? Или тупо лень? А был бы покрепче, глядишь, хуями перед твоим лицом трясти не рискнули бы. Славка густо покраснел и ссутулился ещё сильнее, но стыд в мой комплект не входит — у нас только некоторые самочки смущаются, когда в любовном экстазе на инстинктах отъедают головы мужикам. Так удивляются потом… Мол, и спасибо сказать некому — тихонько дожёвывай трупик благоверного и откладывай яйца… порциями. Ой, не интересно! — Я, Слав, тоже не тяжеловес, если видишь, но врежу — мало не покажется. Тёмные ресницы дрогнули, он неловко одёрнул футболку и посмотрел прямо, улыбнулся — отпустило. В животе Славы нехило заурчало, меня эта реакция организма порадовала и позабавила. Рассмеялись — напряжение улетучилось. Ухватив костлявое запястье, потащил Славку на кухню. Судя по всему, и в качалку его так же поволоку. Прямо самому стало интересно: а можно ли этого доходягу хоть немного прокачать? Костяк у него крепкий, хороший, никакого сколиоза не наблюдалось. Ботаник-историк-культуролог. Что ж, возьму шефство, так и быть. От родителей Комарову досталась хорошая квартира в Бернгардовке, но в церковной пристройке, под присмотром отца Григория, было «не так одиноко». Я пёр буром: нечего чахнуть в святой обители, и замаливать сироте нечего. Вячеслав только успевал рот открывать, а возразить не успевал. Главное, непонятно, чем его непримечательная субтильная личность привлекла такой сгусток энергии и взрыв в кулаке, как Фил Филатов. Я смотрел, не делая его жертвой, и неожиданно загорелся целью твёрдо поставить Славу на землю. Для начала отправил «ботанические» данные своему тренеру, чтобы он разработал индивидуальную программу, и я не доломал парня перегрузками. Прямо услышал, как видавший разные виды задротов дядька громко застрелился в Питере. Потом треник отыгрался — завалил плоскими шуточками про оживший суповой набор и про то, что раньше Богомол такой злой был, потому что ему костей не давали… Вот только я к тому времени уже узнал странную крепость длинных худых рук. Слава был лёгким, пластичным, хотя казался дико нескладным и хрупким. Без слёз не взглянешь. Мама начала Славика отчаянно кормить — сработал великий женский инстинкт. Я же начал «гонять» Комарова с того, что брал с собой на пробежку по утрам перед работой. Он не сопротивлялся, и эта покорность подкупала. Даже не покорность — исполнительность, словно изящному созданию надоела собственная слабосильность. В первый день я приготовился ловить бездыханное измотанное тело после первых трёх километров. Неожиданно «тело» упрямо впряглось, взяло темп и помчало, не ноздря в ноздрю, конечно, но… Славка оказался выносливым, а его худоба — обманчивой. На первый взгляд тщедушный задрот, парень бежал легко и стремительно, будто помогали невидимые крылья за спиной. Отталкивался от земли, как от лунной поверхности, и наблюдать за этим было удивительно. Под тонкой кожей проступали работающие мышцы — крепкие и эластичные. У Славки был дурацкий спортивный костюм: толстовка с капюшоном и длинные ниже колен шорты, из которых, как карандаши, торчали тонкие икры, едва покрытые волосами. Но во время бега худые ноги не выглядели нелепо, он умело ими передвигал, очевидно, когда-то любил бегать или приходилось много убегать… Я развивал Славку с неистовым азартом. Заставлял отжиматься, качать пресс, подтягиваться на планке. Тот лишь иногда смотрел долгим взглядом в глаза, словно ища ответ, зачем мне это нужно, но выполнял все задания. Ответ, видать, был слишком глубоко, я и сам не смог бы чётко объяснить: надо — и всё! Славка «выныривал» и продолжал. На лбу и висках собирался пот, надувались от усилий вены, но организм не противился нагрузкам, а принимал их. Будто тело изголодалось. Я такое видел впервые. — Каким спортом ты увлекался в школе, Слав? — я присел рядом после второго подхода на скакалке. Комаров сидел, положив голову на согнутые колени — отдыхал. Он привычно отбросил длинные пряди волос назад, всё забывая прихватить их перед тренировками резинкой. Посмотрел своим пристальным. — Даже не помню… Играл в футбол и волейбол — как все. Ещё сносно плаваю. В шахматы люблю играть и в настольный теннис. — А бегал хорошо? — Вроде да. Учитель по физре всегда хвалил. — А почему не стал развивать? — Походу, я уже догадался, что ответит Слава. — Мама умерла, — ожидаемо глухо ответил тот, севший голос стал низким, неродным. — Я тогда… вообще перестал что-то хотеть. Десятый окончил кое-как, учителя просто вошли в положение и не грузили. Психолог каждый день со мной говорил. Отец Григорий помогал, он объяснял, почему так происходит, что самые важные и любимые люди внезапно уходят… Протянул руку и сжал костлявое плечо, весь сустав захватив большой ладонью. Славка вздрогнул и выдохнул рывком. Словно вытолкнул из горла невыносимо горький ком. — И почему?.. Они уходят? — Я знал, что задавал жестокие вопросы, но на Славе оставалось ещё куча доспехов, давящих и тяжёлых. Их надо было расколоть. — Так Богу угодно — забирать. Он не оставляет нас одних. Присматривает, направляет, учит справляться с трудностями, даёт терпение и силы. Я покачал головой, типа соглашаясь. Внутри всё кипело. Когда убитому горем подростку начинают рассказывать о «правоте божьего умысла» — это прямой путь в ещё большую депрессию. Дети долго не теряют надежду, но Бог — слишком невероятная сила для противостояния. Славка замолчал вдруг, будто сама собой отключилась опция «Откровение», а камень на душе едва ли пошевельнулся. Я понял, что пора подключать извечную «сыворотку правды». Пивную вечеринку закатили на квартире Комарова. Мрачная соседка недобро посмотрела на двух парней с белыми продуктовыми пакетами в руках. — Будете шуметь — милицию позову! — Она пригрозила пальцем с длинным жёлтым ногтём. Слава втянул голову в плечи. — Мария Константиновна, мы и не собирались… — он начал привычно оправдываться, но я вальяжно привалился к Комарову плечом. — До одиннадцати имеем право. День рождения у меня, тёть Маш. — Филипп, я… же не знал… Я уже заталкивал растерянного Комарика в квартиру, белозубо улыбаясь тётке. — Я предупредила! — прошипела та, кашлянула и захлопнула дверь. Славу захотелось выпороть за бесхребетность, но ограничился подзатыльником. Вякнула бы та бабка, завались сюда Паша со своими шестёрками? Комаров смотрел виновато. — Я не успел приготовить подарок, Филипп. — Ты ещё прощения попроси! Если бы реально была днюха, мы бы сейчас не пивом заливались, а чем покрепче, да под мамину «поляну». — Повыбрасывал пакеты с чипсами и снеками на журнальный столик, достал пивас. У Славки чуть порозовели скулы. — Хочешь, скажу, Филипп? — Прямо не могу, как хочу! — Я свинтил крышку и протянул бутылку новоиспечённому знакомому. — Только не говори, что не пьёшь… — Нет, — Славка улыбнулся. — Пью и даже напивался. Я не об этом… Вот так… с другом… давно не сидел. Когда это мы успели стать друзьями? Когда я добавлял подходы или скорость, убегая дальше? Славка всё равно маячил за спиной и у реки догонял, пятная мою спину пальцами руки. Пиво было умышленно крепким, всё-таки Комаров не мотылёк-однодневка. Но градус брал своё медленно. Уже высасывали по второй бутылке, хрустя снеками, сталкиваясь в пачках руками. Фоном шла передача «Что? Где? Когда?», и этот «полиглот» даже нетрезвым отвечал с пол-оборота быстрее знатоков. Я довольно скалился — всё-таки хорошо, когда самый умный парень сидит с тобой рядом. — «Это должно быть топором для замерзшего моря внутри нас». О чём говорил Франц Кафка? Я хлебнул пиво и скосил глаза на Славку. Тот поджал одну длинную ногу к груди и молчал. Его тонкие пальцы меланхолично водили по горлышку бутылки, и это было эротично. По крайней мере, так торкнуло мне в голову, даже решил не допивать третье пиво, а отставить. — Славк? Ну? Кафка этот — большой заумник, да? — Произведения Кафки полны абсурда и страхов, зеркалящих во многом его внутренние переживания, — проговорил Комаров, поднося бутылку к губам, кругля их в намерении обхватить горлышко… — Слава, ты — пиздец! — А?! — Отвечай на вопрос! — Меня прошиб пот, вскочил с дивана и подошёл к окну. Слава, не понимая, где накосячил, поспешно выпалил мне в спину: — О книге. Кафка говорил о книге. — Книга должна быть топором?! Во мужик бухал без закуси! — Я дышал полной грудью. — Ты не прав… Вернее, никто не требует от тебя понимать, что хотел сказать Кафка. Он сравнил состояние мыслей в голове с замерзшим морем, в котором нет движения. А благодаря книге мысли должны сдвинуть лёд, начать развитие. Книга является своеобразным топором, прорубающим лёд застывших мыслей. — Угу, — буркнул я. — Никогда не понимал этих гениев слова, Славк. И не собираюсь. Чем непонятнее скажешь, тем круче? — Слово иногда запирает разум на самый надёжный замок… — Голова Славы откинулась, глаза закрылись. Время! Аккуратно подсел рядом. Сторонней мыслью отметил, что облизываю в момент пересохшие губы, как хищник, любующийся прекрасной жертвой. — Что-то произошло, Слав? Какое слово заперло тебя? — М-м-м… Это было давно. — Комаров провёл ладонью по лицу. — Забыл? Устал? — Осторожно! — Помню. Это не забыть. Летом после десятого класса я жил у отца Григория. Он стал моим опекуном до окончания школы. Я работал в приходе, бесцельно гулял по лесу, занимался с учителями, нагоняя то, что пропустил из-за депрессии. Мне было спокойно одному, и меня никто не трогал. Сверстникам со мной было неинтересно совсем, их родители ругали, если они меня цепляли… Я ж си…рота, меня же надо жа-а-алеть… — голос Славы опять начал терять цвета, а глаза Богомола, знаю, стали глубже и темнее… Комаров сделался беспомощным и покорным, готовым быть сожранным. Меня отчаянно замутило, захотелось схватить эти чёртовы костлявые плечи и трясти изо всех сил, чтобы сопротивлялся. — Он пришёл на вечернюю службу, — вдруг резко сказал Слава. — Выглядел ужасно. Бледный, с тёмными кругами вокруг глаз. Глаза пустые, без души. Но красивый. Загадочный… — Он? — Я придвинулся ближе. — Макс. Потом он пошёл к отцу Григорию и попросил разрешения исповедоваться. В церковь приходят, когда совсем не видят просвета… Это страшно… Не остается вокруг понимающих людей, и человек вспоминает о Боге. О том, кто безмолвно стоит всё время за спиной. — Этот Макс, он остался? — Да, отец Григорий и матушка помогли ему перенести ломку. Это было страшно. Казалось, Макс с треском ломался в нескольких местах, он кричал, просил дозу, матерился, говорил, что его тянут куда-то. Я приносил ему поесть, говорил с ним, когда болезнь отпускала. — Болезнь? — Болезнь… Терпеть не могу наркоманов, искалечивших жизнь себе и своим семьям! Это не просто слабовольные, искушаемые бесом глупцы, это пофигисты, не думающие ни о чём, долбящиеся до трясучки, плюющие на всё. — Тебе он понравился, этот Макс? — Да. Очень. И я был ему нужен. — Нянька ему была нужна! Послушный мальчик и грелка! — Он на меня не крикнул ни разу, — Слава широко раскрыл глаза. Я скрипнул зубами. Потерянного в горе мальчишку подобрал наркоман на реабилитации, напел сладко, затянул в сети, вошёл в доверие. — Как этот момент ускользнул от твоего опекуна? — Мы же потихоньку… — Слава отставил бутылку и обнял колени. — Трахались потихоньку? — У меня зачесались кулаки, захотелось в течение часа яростно лупить грушу. — Тебе-то какое дело? — Комаров похолодел. Интересно, а можно было списать этот разговор на пьяный бред? Забыть его с рассветом? И не думать о чужих засосах на этой бледно-розовой, прозрачной коже. — Макс… Что было потом? — взял себя в руки. — Суп с котом. Сам понимаешь, как мало вариантов. Максу полегчало, у него тут тётка по матери живёт, богатая. Очень богатая. Они конфликтовали. К ней он не хотел возвращаться. А однажды сбежал из прихода. Вернулся ночью пьяный и злой. Макс по дороге нашёл компанию, они его каким-то дерьмом напоили. Он отцу Григорию наговорил гадостей, начал крушить всё. Григорий его ударил — усмирить получилось только кулаком. Макс не остался. Ушёл… Так закончилось моё семнадцатое лето. — Полагаю, он вернулся, Славк? — Я искал его по всем окрестностям… А? Да… Макс вернулся через пять лет. Я на каникулы приехал, и мы тут в клубе столкнулись. Нос к носу. Прямо фантастика! Естественно, я поплыл, как положено наивному дураку. Мол, Макс, с тобой всё хорошо — как хорошо. Он меня оттолкнул. Прилюдно. Сказал, что мужиками не интересуется, а доходягами тем более. И пидором назвал. — «Пидор», значит… Так вот откуда поползла дурная слава! — Грушу в спортзале долго будут звать Макс… Я импульсивно посжимал кулаки. Слава прикусил губу: — Я сам виноват, Филипп. — Конечно, сам! — Захотелось на воздух, стены вокруг начали наступать и давить. — Давай прогуляемся к воде, Комаров? До реки дошли быстро, словно оба заторопились убежать из квартиры, переполнившейся душными откровениями. Меня от них накрывало гневом: давно такого не испытывал. Хотелось опустить взгляд в реку и… промыть его! Дать быстрому неутомимому течению подхватить дурные мысли и унести, растворить, разбить на тонкие бессильные капли… Ветер шевелил длинные волосы Славки, он задумчиво смотрел на угасающую тонкую линию горизонта. Солнце укладывалось спать, подпалив и проколов края своего тёмного ложа последними упрямыми лучами. Туда и смотрели большие глаза Комарова, словно хотел улететь или дотянуться душой. А мне вот не хотелось, чтобы у Славки крылышки сейчас отросли — не успел я спросить, какая у него любимая книга! Пока я скрипел зубами от злости, Комаров вдруг утопал вверх на пригорок, нависающий над рекой. На секунду показалось, что он посмотрел на меня и качнулся лёгким телом вперёд. Будто Слава на что-то решился, а я сам привёл его к реке. — Комаров! — рявкнул громко и неожиданно для себя. И рванулся. Эх, тренера не было с секундомером! Обхватил со спины. Стиснул, аж рёбра заплакали, и он тихо так ахнул от боли. — Филипп? Ты зачем?!..Ты чего? Я ткнулся подбородком в изгиб его шеи, испугавшись, что теряю контроль и могу сейчас стать богомолом на плече. Слава не был слабаком, не сиганул в стремнину тогда, не стал бы сводить счёты с жизнью сейчас. Тогда, Филатов, серьёзные проблемы как раз у тебя. Славка пытался обернуться, я не давал, не было сейчас сил посмотреть ему в глаза. Там же конкретный вопрос, как всегда, созрел, а у меня аж живот сводило — все ответы на виду! Я его испугался потерять… Его. Почти незнакомца. Местного одувана и, в какой-то степени, изгоя. Я же уеду из Бернгардовки, как и Макс. Это дело времени. Слава это очень хорошо понимает. Но я вцепился в него клешнями, дышал в шею… вдыхал его запах, и мне это не противно — мне это нужно! — Фи… липп, отпусти, — тихо прошептал Слава. — Меня не нужно жалеть. — А никто и не жалеет! — я злился на себя, оттащил от обрыва подальше, дал повернуться. — Тогда что? — Вот тут я не успел поставить блок, и мне ударило под дых со всей силы. Нокаут! Даже дыхание потерялось. Посмотрел в глаза, медленно осознавая поражение, а Славка растерянно заморгал. — Нельзя, Фил… ты же пацанов тренируешь… — Чего нельзя? — У меня сердце в горле, а в голове все полки обрушились. — Молодые люди! — строгий голос сзади заставил меня подпрыгнуть на полметра. Позади стоял Степанов с фонариком, и вид у него был одновременно встревоженный и озабоченный. — Филипп? Вячеслав Андреевич? — Участковый опустил своё световое «оружие», нещадно бившее по глазам. — Мы проветриться вышли… — начал было я. — Поздно для тренировок, Филипп. Двое парней со стройки пропали. Я бы настоятельно посоветовал встречаться с приятелями дома! — Степанов пожал нам руки и быстро пошёл вниз. Тактичный мужик этот участковый — не отнять! Выводы скоропалительные делать не стал, хоть и увидел мои обнимающие руки на Славке. Точно, отец же мне говорил про осторожность, а я и сам расслабился и Комарика за собой потянул. — Я тебя провожу! — Не хочу в квартиру. Я лучше у отца Григория переночую, Филипп, тут совсем рядом. — Слава накинул капюшон толстовки. Под обрывом послышались грубые пьяные голоса. — У нас переночуешь! — безапелляционно процедил я, и мы двинулись за Степановым, чтобы даже не пересекаться с компанией на берегу. Нас попытались окликнуть насчёт курева, но безуспешно, а догонять было палевно или влом. Удивительно, но Славка был спокоен, подозреваю, что из-за наличия рядом меня. В какой-то момент он благодарно поймал меня за руку, ладонь была тёплой… — Фил, спасибо. — Бери побольше! У меня, оказывается, навалом, — мой голос предательски подсел, но пальцы его я сжал.