Богомолец

Глаза у обоих были слишком шальные — не спрятать. Мама лишь головой покачала, я её облапил, что не во хмелю делаю не так вольно. — Нас Степанов, как пацанву, с реки выгнал. Прикинь? — Прикинула! По какому случаю праздник? — мама чуть двинула нижней челюстью: когда нервничала, всегда плохо контролировала такие движения. — Здравствуй, Слава. Фил, папа задерживается, и я уже испереживалась. — Мам, папа у нас трудоголик, не забыла? И боец, если что. Я же этим весь в него. Или в тебя? Или комбинатив? Ну, троечник я точно не в вас, — я пытался шутить, Комаров мялся на пороге неловким слушателем чужого семейного разговора. — Славка, ты чего как незнакомый? Сбивай кроссы и топай в комнату, я сейчас чай соображу. — Я сама «соображу». Вы бы — в душ по очереди? Охладиться. — Мам, время детское, а мы вроде и не дети, и не настолько пьяные. — До меня дошла природа этой заботы, и я обнял уже по-особому — Филатовское успокоительно-защищающее. Мама всхлипнула, чуть расслабляясь. — Уволился бы он оттуда, Фил? Мне очень не по себе. Я уехать хочу! — И сразу стала лет на двадцать моложе и беззащитнее, слабее. — Мам, хочешь — уедем! — не подумав, ляпнул сразу — поддержать, успокоить в эту же минуту, а Славка вздрогнул от моих слов, как от пощёчины. Я прямо словил колебания в воздухе, у него и сердце сильнее забилось. Стало немного досадно. Глупо вышло. Комаров снял обувь и пошёл в квартиру. — Фил? — мамины зелёные глаза стали слишком острыми и пристальными. — Ты… взял шефство над этим парнем? Это так… необходимо? Мы не совсем обычные люди, чтобы сближаться с другими. — Ну друзья-то у меня могут быть, мам? — я погладил её худенькие плечи. Славка стоял у окна, словно договаривался сам с собой. Слишком прямой и высокий, чтобы казаться беззащитным. Я и не заметил, как он перестал сутулиться. И к худобе Славиной привык, зная, что ест он нормально, просто такое телосложение. Что-то во мне выкипало, невысказанное, при виде этого силуэта в оконном проёме. Я слов не мог подобрать, хотя раньше с этим проблем не было. Река не мысли забрала, а привнесла что-то, в вены влила. Осознание. Сближаться с девочками нашего вида было не страхом, а нежеланием своего продолжения, убеждением, что существование таких, как мы — ошибка. Да, это было жестоко, мамины глаза тускнели. Ведь если бы они с батей так же рассуждали, Фила Филатова не было бы на белом свете. До сегодняшнего дня — не великая потеря в космическом масштабе. Но я оказался нужным одному человеку. Нас притянуло, как спутник и планету — встали на орбиты. Высшая необходимость. Славка обернулся. Почувствовал, как сзади хрустят мои челюсти и скулы. Мне хватило этого жеста понимания. Подошёл близко, соприкоснувшись животом и пахом, сомкнул руки кольцом на пояснице. — А знаешь… Вячеслав Андреевич… ты мне, похоже, нравишься. Весь. Беру со всеми комарами, тараканами и Кафкой в голове. — Бэушного? Разбитого? — Слава смотрел в глаза. — В каком месте? Целый вроде… — будто дурачась, вёл руками по спине: от лопаток до задницы, а у самого сердце удары пропускало. — Не обо мне сейчас. Вы скоро уедете, — Комаров держал удар без дрожи. — Это не факт. — Слава припечатал взглядом — ему хватило сил и на это. — Чуть раньше, чуть позже — факт. Ты — человек из другого мира. Из мира сильных, успешных. Там шумно и очень… регламентировано. — Славка был прав, и от этого загорчило во рту. Или я собрался прихватить его с собой, как пару. Поставить, так сказать, перед фактом. А заодно и родителей, что связываюсь с самц… с мужчиной. Я — публичный человек, не имеющий больше права размахивать красной тряпкой перед прессой. И у Славы… есть такое же право голоса. И выбора. Разжал руки на время, чуть отступил — посмотрим, продышимся. Мне всегда не хватало таких пацанов на спаррингах — равных по духу. Он с облегчением выдохнул. Точно давно не верит в светлое и настоящее, не ждёт его и рад, что не ошибся. Вот только Комаров меня не знает. — Славк, но ты мне нравишься. — Подумав, что пытаюсь оправдаться, утешить, пожалеть, он первым потянулся к моим губам, окончательно снимая с меня ответственность. Но я не позволил. Нырнул горящими ладонями под футболку, огладил всего. Напористо перехватил поцелуй, вжался в его рот с языком. Трудно было ожидать более чувственного стона, а Славка его выдал. Зараза. У меня тут же встал, как по команде «Рота, подъём!» Вернее, у нас обоих. От Комарова запахло чем-то травянисто-медовым, наверное, чтобы у меня окончательно крыша поехала. С виду — мужик, я уже вовсю чувствую, обтираясь, что мужик… а призывает, как… как… — Ты мне тоже нравишься, Филипп. Я лучше домой пойду! — сделал попытку вырваться. — Никуда ты уже не пойдёшь. Разве что первым в душ. Спишь на кровати, я — рядом в кресле! — Услышав в моём голосе привычный приказной тон, Славка слегка улыбнулся. Раунд. Мама позвала пить чай. Нервозное состояние не позволило ей рассмотреть наши припухшие губы. А мы словили дикий сушняк и голод. Пили чашку за чашкой и молотили недельный запас печенья с вареньем и сгущенкой. Славка оказался сладкоежкой, я снова удивился, как в нём перегорало столько калорий. Я постель перестелил, но он всё равно уткнулся лицом в подушку, делая глубокие вдохи. Постель пахла мной. — Славка… Тишина. — Вячеслав Андреевич?.. Комаров! — М? — Я к тебе лягу? — Нет. Понравилось, как конкретно и безапелляционно он мне припечатал. Лежал и лыбился в темноту, будто получил чемпионский пояс. Через десять минут Слава спал. Знаю, потому что вставал проверить. Сегодня Фил «Богомол» Филатов был близок к настоящему нокауту, но тот, кто стоял напротив, оказался немного мудрее, а я быстро учусь и не напарываюсь дважды на один финт. Услышал, как в тишине открылась входная дверь. Вскрикнула мама. Отец вернулся. Теперь уснул и я.

***

У Корины была двоюродная сестра. Гуманистка паучья! Видовое посмешище! Родную смогла бы припугнуть и прижать к когтю. У Шаталовой аж зубы ломило от никчёмности родственницы. Кузина пережила мужа, честно умершего от старости банкира-паука, родив ему позднего и такого же никчёмного сына Макса. Жила довольно скромно, имея богатое наследство, деньгами не сорила. Ездила без водителя. Будто у нее не было персонала, пять дней в неделю просиживала в головном управлении за отчетностью. Даже готовила сама! Вкалывала и всё вкладывала в развитие бизнеса и учёбу сына. Да вот Максик, родившись с золотой ложкой во рту, хотел этой ложкой кушать, и не по маминым правилам. Уже подростком он, не стесняясь, закатывал родительнице скандалы и нагло тянул из матери деньги — требовал соответствий статусу элиты. Ни в чем не отставая от большинства сверстников своего круга, тратить силы на учёбу Макс считал лишней вознёй, веселясь по клубам, заграничным каникулам и курортам. Еле дотянув до второго курса, благо взятки профессора брать не разучились, Макс добрую мамочку потерял. Паучихе, которая питается заменителями вместо необходимой органики, одна дорога: засохнуть трупиком в своей же трёхмерной паутине — поделом дуре. Корина же не нарушала законов — сходилась с богатыми и состоявшимися и действовала по чёткому плану «чёрной вдовы», изводя своих супругов со света быстро и чисто. Банкир-зять и Макс-племянник, являясь тем же биовидом, были абсолютно безвредными и неядовитыми. Самцами. Единственное оправдание бесполезному существованию подобных — сушиться про запас в мягких коконах! На один укус! Итак, кузина тихонько скончалась на своей веганской диете, а её чадо к тому времени уже основательно подсело на кокаин. Одурманенный мозг Макса не сразу осознал, что произошло непоправимое — он остался один. Матери не стало, а позаботиться о себе Макс никогда и не мог — ему нужна была нянька. Выяснилось, что инфантильному иждивенцу необходимо куда-то приткнуться. Парня разрывало от жалости к себе и «несправедливости» сучьего мира. Властная и стервозная тётка к себе звать не спешила. Вот только безголовый племяш Корины мог запросто промотать кучу денег. Но огромное наследство Максу доставалось лишь по окончанию универа, поэтому пришлось Корине племянником «заняться». Оформить опекунство над сироткой с её связями и степенью родства было легко. А уж добивать наркомана его же пагубным пристрастием и вовсе не составляло труда. Подкладывая Максу дозу за дозой, чтобы «облегчить первый шок от потери мамы», Корина уже мысленно загребла себе все сестрёнкины деньги. Но племяш оказался упрямым и живучим. Почуяв что-то остатками разума, а может, пронюхав чего, Макс, накачавшись для храбрости под завязку, рванул в бега, под диким кайфом пропав в Бернгардовке. Трупа нигде не нашли (а так было бы неплохо!). Но через неделю-две слухи подтвердились: пригрели беглеца в церкви, а ухаживал за ним местный доходяжка, симпатичный и неискушённый малолетка, которого Макс совратил и попользовал. Такого же несчастного сиротку. И ещё большего простака. Шаталова даже съездила посмотреть, что же там за «небесное создание» решило спасать полуразрушенное бесполезное тело. Но нашла лишь измученного ломкой Макса — уроки в школе ещё не закончились, а хорошие послушные детки занятия не прогуливают. Позвала племянника с собой, маня прозрачным пакетиком с порошком, но некстати появился священник и спугнул паучиху. Корина не расстроилась — ждать она умела, — поручила Жуку собрать досье на любовника Макса и присматривать за сладкой парочкой. Ожидаемо, держался Макс недолго — слабак! — сорвался, поломанный нестерпимой болью в венах, мышцах, затянутый в страшные галлюцинации. На него ползли «чёрные вдовы» с кровавыми поцелуями на брюшках, каждая с красивым лицом тётки. Улыбки превращались в оскалы, человеческие черты расплывались в бесформенные кляксы, как изгаженные выплеском кислоты. Макс орал и бежал от чудовищ, щёлкающих хелицерами и мечущих вдогонку сети из паутины. Хотелось дозу, чтобы вернуть призрачный пушистый кокаиновый рай, привычный и желанный, и избавиться от жутких изводящих видений и боли. Пауки заползали через нос, рот и уши. Копошились в голове, выедали мозг. Макс начал просить у Славки достать дозу всё настойчивее. Требовательнее. Влюблённый дурачок умолял потерпеть ради души, ради них двоих — это охренеть как выбешивало. Макс ударил малахольного богомольца и убежал из прихода. Нужно было совсем немного волшебного искристого порошка, от которого тело парило, руки превращались в крылья… только сильно чесались десны и лицо. Его прямо расцарапать хотелось! Славка не побежал следом, хоть и горестно плакал — удержал чёртов поп! А вдвоем было бы проще, может, и сгодился бы ещё раз ангелок. Да и хрен с ним — справится сам! Оторвавшись от убогой пуповины церкви, Макс побрёл в городок и скоро нашёл, что искал — пьяную буйную компанию, крушившую ларёк. Эти болезного приняли как своего, тут же напоили каким-то суррогатом, от которого свет чуть померк, но и притупил ломку в теле. Дали вдогонку раскурить початый вонючий косяк — Максу заметно полегчало. Он горел изнутри от химического дерьма, но жуткая боль тоже выгорала. Вот только собственный средний палец показывал «фак» и свистел, как сигналка, взрывая мозги. Макс дико повеселил своих новообретённых дружков, когда стал отпиливать куском стекла «грёбаного факера». Стекляшку у него отняли, но гиенили ещё долго. Голова кружилась и спрыгивала с плеч, Макс даже футболку на неё натянул, чтобы удержать. Расстался с гопниками без поцелуев и прощальных объятий, просто замедлив шаги — никто его не окликнул. До церкви возвращался, задыхаясь, пытаясь вспомнить хоть строчку молитвы. Злило, что не помнил. А Славка помнил, читал нараспев длинные нудные псалмы. Охуенно читал, если честно. В тихой церквушке пришла слепая ярость — дурной кайф быстро выветрился, а внутри по-прежнему лопались сосуды и бесконечно плавились нервы. Было до крика жаль себя — он не сделал ничего плохого, чтобы при жизни гореть в аду! С икон скорбно и осуждающе смотрели разом потемневшие лики: Макс закружился, в вое посылая всех на хуй и выискивая, что бы швырнуть в безучастные образа… Славка вырвался из комнаты, где его заперли «во благо», прибежал, повис на шее, целуя белое лицо любовника с запавшими глазами, отчаянно звал, стучался сердцем и молитвой в этот пустой обесцвеченный взгляд. От Макса осталась оболочка, в которой изодранной тряпкой билась на ветру… душа? Можно ли было назвать эту трухлявую субстанцию душой? Славка верил в спасение, просил повторять за ним молитву — получил второй раз в лицо, уже прицельно и с направленной ненавистью, охнув, осел, размазывая кровь и слёзы. А Макс начал громить алтарь, проклиная Бога и святош… Вот тут вступил отец Григорий. Удар был вынужденным, но это не сделало его менее выверенным и сильным. У каждого было прошлое. Церковь перестала быть беззащитной и всепрощающей, она начала учить: если бьют слева — бей правой. Ведь вера смотрела огромными исплаканными Славкиными глазами и кровоточила. Макс ушёл. Побитая собака растеряла ярость. В десяти метрах от церкви стоял джип Шаталовой. За рулём курил нагловатый большеголовый мужик. Макс его вспомнил и поморщился. Павел поманил перстом и молча пригласил в салон, открыв заднюю дверь. Макс бросил в машину разбитое тело, стёк по кожаному сидению. Было пусто и одиноко. Вспомнилось — привычно.

***

Славик резко проснулся, вены поступательно распирало, сушило во рту, словно наелся острого с толчёным стеклом, потому что и кишки начинало крутить. Вспомнился первый раз. Без отца и матери. Без объяснений. Без инструкций. Без понимания. Мир рухнул, точно состоял из миллиарда кирпичиков. Слава тогда решил, что умер, что сердце не выдержало, и он стремительно понёсся по тёмному тоннелю. Нет, не к свету. В ещё более глубокую тьму. Чёрную с красными вспыхивающими точками. Очнулся на тюле. Висел на нём, суша крылья, рассматривал тонкие лапки, заменившие руки и ноги, парализованный от ужаса, осознавал… Упасть не смог — полетел. Правда, как чумной, кругами, проваливаясь и подлетая, натыкаясь на невообразимо огромные предметы, утратившие всякий смысл. Пометался, потом сел на пол. Сообразил. Успокоиться вышло с трудом, попытался просто представить, как будет жить насекомым, имея познания в энтомологии на уровне школьной биологии. Он не умер, просто в своем горе перешёл на более низкий уровень эволюционного развития — деградировал, потому что никому не нужен. Щелчок в мозгу и суставах — и голый худой Славка человеком крючился, всхлипывая, на полу. Рассказать Комаров не мог никому. Просто бы не поверили, решили, что сиротка свихнулся или начал ширяться. Отец Григорий вовремя протянул руку, увеличив дозу заботы и участия в ответ на Славин еще больший уход от мира. Слава же схоронил невероятную тайну о себе, надеясь, очень надеясь, что больше не повторится… Он старался, очень старался быть нужным. Служил при церкви секретарём, пел псалмы, с удивительными интонациями, что старушек доводили до слёз умиления, ездил с батюшкой на отпевания и освящения. Богомолил. За всех и немного за себя, всё спрашивал, за что ему такое досталось. Ведь не грешил больше других и не просил. Немногие одноклассники, из оставшихся друзьями, посмеивались недолго — скоро и их не стало. Всем было удобнее считать Славу не от мира сего. А сам мальчишка не сопротивлялся. Ещё недавно подвижный, лёгкий и светлый, вдруг начал прятаться от света и замыкаться. Понятное дело, сирота — вот и объяснение. Отец Григорий опекал по-отечески, в обиду не давал, всегда мог вывести на разговор, но глубоко в душу не лез, а может, так и не подобрал к парнишке ключика. Не было необходимости приучать мальца к церкви — парень веровал чистым сердцем, а взращивать желание получить сан — нечестно, к этому пониманию человек должен приходить сам. Да и было что-то в Славе непростое для понимания. То, как пацан проваливался в себя, как прислушивался, как внезапно начинал осматривать руки и ощупывать лицо, настораживало — не доломать бы. Подключив психологов, отец Григорий ненамного больше выяснил: депрессия на фоне взросления, неприятие своего слабого тела — подростковые проблемы. Слава нараспев читал псалом, когда увидел в самом углу зала сутулую бесцветную фигуру. Парень словно растворялся, стекал, стоял пошатываясь и то и дело растирал грудь, шею и лицо. Неместный, красивый, несущий в себе недуг и страдание. Слава едва не забыл слова молитвы, всем существом потянулся, глазами обласкал, не понимая, отчего так. Незнакомца же трясло, но он мужественно выстоял службу и подошёл к отцу Григорию. Слава прятался и смотрел. С ним неладное творилось, рот наполнялся слюной, жгло нутро, подколачивал озноб. Услышанный разговор оказался не из лёгких и растревожил еще сильнее: Макс был наркоманом со стажем, пришёл за божьей помощью — у самого сил бросить не было. Славка еле дождался, когда смог и сам рядом присесть. Максу выделили келью. Славу приставили, чтобы пояснил, что да как по уставу. Новый жилец помылся и лежал на кровати — неизвестно, сколько дней он нормально не спал. На красивом бледном скуластом лице алели нездоровые пятна, потухший взгляд блуждал по голым стенам. Бесцельно. Не ища, за что зацепиться. Безостановочно. Как у загнанного зверя. Макса устраивало, что сейчас есть возможность вот так расслабиться в чистой постели. Денег на дозу не было — карточки и счета тётка заблокировала. Через сутки подсоса должна была наступить ломка, Макс о ней слышал, но ни разу не проходил. Поэтому не знал, как подготовить тело и голову. Худенький подросток-сосед принёс тёплого молока и печенья. Это был тот, который пел. Чистенький, миловидный. Неискушенный. Как ангел. И такой же бесполый. Разговорились, сразу нашлись невесёлые точки соприкосновения — оба сироты. Вот только у Славы оказалось сил не скатиться к обочине, выстоять. Макс смотрел в глаза, говорил низким приятным голосом, раскрывался. Слава принимал это как личную победу. Но всё ещё не мог разобраться, что так отчаянно его тянуло к молодому человеку. А Макс не спешил признаваться, что его «горе» — от поиска и желания удовольствия, а сейчас ему просто нужно выжить. И согреться. — Славный ты, — прошептал Макс, засыпая с узкой ладонью пацана в руке, под его безмолвную молитву. А Славу накрыло… Через какие-то пять минут пожара в животе и паху, мучительного выдоха и оборота он взвился из вороха одежды. Комаром сел на сухую кожу ближе к линии волос на висок, где синей рекой тикала венка, проколол плотный слой, впрыснул обильную порцию слюны… До сих пор Слава был уверен, что самцы комаров вегетарианцы и кровь не употребляют. Природа немного ошиблась, а Слава чуть не сбрендил. Напивался отравленной кровью Макса, как сладчайшей амброзией, трепетал крыльями, пьянел. Улетал… понимая, что хотел именно этого, жаждал этого, с этим человеком. На него чуть не упала тяжёлая рука, еле успел свалиться на подушку с полным брюшком, откуда с трудом долетел до ближайшей безопасной поверхности. Макс потёр лицо, глухо простонал и повернулся на бок. Слава остался на месте — нужно было время отсидеться и попереваривать не только кровь, но и всю ситуацию в целом. В человеческое тело возвращался с трудом. Было проще оставаться комаром на стене. Среди ночи открыл глаза. Не приснилось: отчётливо слышал тихий звенящий писк. Фею не заказывал, комаров тем более. Совсем зверьки бернгардовские страх потеряли! Зрение ночью обострялось, но ни одного мельтешащего кровососа я не заметил. Славка спал, сжавшись под одеялом. Мне жарко, всё бы снял до нитки, а этот окуклился-утеплился. Тронул свою шею, потому что отчаянно зачесалось. Всё-таки тяпнул, паразит! Ну, а с другой стороны — приятно побыть нормальным. Человеком.