Богомолец

Жук лениво тянул вискарь. На дне тяжёлого бокала мелодично позвякивали камни. Эту хуйню бросали в напиток якобы для охлаждения виски, а Павел считал просто бесполезными понтами. Жуку хотелось движухи, он засиделся до скрежета в суставах, потяжелел. Хозяйка на приказы не скупилась. То туда смотаться, то там прибрать. Но это была возня в пределах гнезда паучихи. Павел закисал без масштаба. Попросился у Шаталовой взять его в очередной культпоход, Кора — в стойку. Кто присмотрит за строящейся усадьбой и скелетами в шкафах? Помимо этих двух придурков, лезли сюда за наживой периодически. Связанные парни на полу застонали. Жук окинул их равнодушным взглядом: безмозглое молодое мясо не жалко — мир жесток. Корина в чёрном кожаном платье с разрезами появилась неслышно. Точёная, как декоративный винный кувшин, и опасная, как яд кураре. Плеть в руках, смола в глазах. Кровавые сочные губы. Пленники съёжились на полу, насколько могли. Их руки над головой были притянуты к настенным скобам кожаными ремнями. Звон наручников и цепей раздражал Хозяйку. — Ты давал им пить? — спросила Кора, Павел хмыкнул. — А ты велела? Чем быстрее загнутся, тем лучше. От них одна вонь. Да и тот мужик, их прораб, заколебал с расспросами. Корина размотала плеть, присела перед парнями, вульгарно расставив ноги. Жук положил руку на отозвавшийся пульсацией член. Сука опять не надела трусы на сессию. Но пленникам было не до бесплатной порнографии. В их глазах заплескался ужас. Они уже потеряли счёт времени своих мучений. Паша принёс воды в двух кружках, ослабил натяжение ремней. Парни пили, стуча зубами о фарфор. В головах билась мысль о яде, но это было слишком просто. Никто не собирался облегчать их уход, тем более не планировал отпускать. Один снова рискнул достучаться до жалости, встал на колени и упёрся лбом в пол. — Пощадите, Хозяйка. Н-никогда больше… бес попутал… н-не будем… Кора посмотрела на загорелую вспотевшую спину с рисунком мышц и костей, облизнулась. Да, они теряли вес, человеческий облик и самоуважение, мариновались в своём страхе. Плеть со свистом взвилась и оставила на спине длинную алую отметину. Парень ахнул и откатился к горе-товарищу, который уже каменел у стены. Хозяйка выпрямилась, нависая над пленниками, и снова занесла руку для удара. Плетью можно было рисовать, едва оставлять следы или высекать брызги крови. За годы тренировок Шаталова стала асом по поркам. Для этого мусора были заготовлены самые жестокие удары. Корина настегалась до предоргазменного состояния. Пленники стонали и всхлипывали в полусознании, но сегодня от боли не обмочились — привыкали, а жаль. Корина сунула руку между своих ног, поласкав себя, посмотрела через плечо на Павла. Тот, развалившись в кресле, дышал огнём, выглаживая член. Она залезла на него с ленивой грацией, позволяя задрать плотную кожу платья, насадилась сама и до упора, выгнулась и затанцевала. Жук глухо стонал, сжимая её тонкие стальные бёдра, позволяя трахать себя, позволяя себе ловить всполохи наслаждения. — Сука грёбаная! Сука ты! Член мне сломаешь! — рычал Павел, заползая ладонью под кожу, добираясь до плотного крупного соска. Она прижала плеть к его горлу под кадыком, придушивая, навалилась заголённой грудью. Когда Жук жестоко захрипел, Корина бурно кончила с диким довольным криком. Павел, словив приход от асфиксии, догнал в три толчка, спустив прямо в Хозяйку и обхватив её на излом волосатыми ручищами. Смотреть в оргазме в чёрные глаза Коры было жутко. Словно вырезанные из гематита, неживые и бездушные, они занимали пол-лица. Павел провёл большим пальцем по красной помаде на губах. Устойчивая, блядь! Едва поменяла контур, сдвинулась на миллиметр. Корина слезла с Жука, как с заглохшего мотоцикла или с объезженного жеребца. Но ритуал ещё не был завершён. Павел обтёрся рубашкой: от соков паучихи скоро начнёт жечь кожу. Пленники вряд ли наблюдали за происходящим. Обычно крепко зажмуривались в полуобмороке и призывали смерть. Пустое платье с шорохом падало на пол. Спустя время изящная двухсантиметровая паучиха уже бежала по полу к связанным парням. Как по нотам. Жук крепко затянул ремни, задрав руки жертв над головой, и вынул из шкафа аптечку. Может… сегодня и не понадобится? — Яд каракуртов смертельно опасен для людей и животных. А вы? Люди или животные? А может, среди вас есть калифорнийская оса? — Павлу нравилось, как бледнели, а потом серели лица пленников. Чёрная вдова уже заползала первому на живот, затягиваясь кровью, как аперитивом, пока она не запеклась на ранах. Жуку показалось, что алые песочные часы на брюшке перевернулись. Время пошло. Паучиха укусила, парень вскрикнул. Через десять минут его начало трясти и дёргать в жестоких конвульсиях, дыхание засвистело в отекающем после бронхоспазма горле. У пленника встал член, оттопырив ширинку грязных штанов. Но это было так же болезненно, как и все мышечные сокращения. Парень понёс бред, начал крутить головой и сипеть. Кровь прилила к векам и белкам глаз, по отекающему искажённому лицу полился градом пот. До полного паралича оставалось недолго — Павел расчётливо точно вколол пленнику сыворотку, а Корина уже перебегала на вторую жертву. Парень кричал, пока она передвигалась по его телу. От шеи к животу, залезала в запавший пупок, потом неслась к лицу. Пленник закрывал рот и глаза и подвывал от ужаса. Павел снова испытал нездоровую эрекцию. Сука умела развлекаться! — Господи, на всё воля твоя, — вдруг зашептал ожидающий укуса парень. Паучиха замерла около красивого рассечения. Кровь там уже свернулась. Корина пролезла в рану, напоминающую рваную улыбку. Пленника затрясло. — Уберите их из меня! Уберите! Жрут же живьём! — завопил он. — Всё, кукухой поехал. Заканчивай с ним, Хозяйка, — произнёс Жук и зевнул. После добротного траха клонило в сон. Когда Павел ушёл, взвалив на плечо безжизненное тело, богомол скрылся в вентиляции. Выбравшись на улицу, он перелетел в дальние кусты, потом через ограду и к роще. Пока Филатов-старший одевался, его скулы ходили ходуном. Такого поворота он и предположить не мог. Паучье гнездо в Бернгардовке! Незарегистрированное. Самоуправное. Любимая знать об этих ужасах не должна. Но оставаться безучастным богомолу претило. Спасти пока ещё живого пленника паучихи и увезти семью подальше от Бернгардовки — это в первую очередь. Тихо и быстро. У парня в Усадьбе жизни осталось — считанные часы. Действовать нужно безотлагательно. Местный участковый тут вряд ли поможет. Шаталова заметёт следы — у неё наверняка на прикупе все районные чины. Степанова попросту выставят дураком и при необходимости сделают козлом отпущения — не дело втягивать в неравную схватку порядочного человека. Лариса хоть и мудрая женщина, уже на нервном пределе. А Филипп… Выходит, что сейчас, пока прибудут службы по надзору за сосуществованием видов, он может рассчитывать только на себя. С сыном не стоит обсуждать проблему, зная его принципиальность и горячий нрав. Тут нужен местный и сильный помощник. В теме. Над ухом зазвенел комар, подлетел, шарахнулся. В Бернгардовке тьма-тьмущая этого гнуса. У Филатова не было времени предположить что-то плохое или заметить, что комар полетел через забор усадьбы Шаталовой. Слава подорвался ни свет ни заря в субботу. Впрыгнув в штаны, он неслышно подошёл ко мне, полусонному, наклонился, чтобы тронуть губами висок. Меня аж повело, сон улетучился. Я Комарова рукой сцапал на правах растревоженного, уронил на себя. — Филипп, мне надо в приход. Там служба скоро начнётся, я отца Григория не предупредил. — Я с тобой? — зевнулось по-львиному, всё равно на пробежку. — Только в душ! — Не надо со мной! — улыбнулся, волосы убрал за уши, стал ещё нереальней. — Тогда целуй и иди! Богомоль. Я позже заскочу. Губы обдало тёплым дыханием, сонным, ещё густым, но не неприятным. Слава и сам хотел закрепить это раннее утро поцелуем. Мои руки обшарили его бока, цепляя рёбра. Поцелуй углубился. Заныло в паху, член задёргало. Слава отстранился. — Заскочи. Надо в саду церковном помочь. Кстати, отличная качалка. — Вот же ж. — Я лёг на бок. — Всё-то у тебя с божьей помощью. Славка оглянулся у самой двери. — Входная захлопывается. — Я помню, Филипп. Закрыл глаза. Мне бы ещё пару часов субботнего сна… Нашёл Славу копающимся в церковном саду. Библиотекарь в бандане и шортах умилил. Полол он там, дёргал ли могучие сорняки, кидая поверженных врагов в большую тачку — неважно, я залюбовался чистой бледной кожей, к которой загар даже не лип. А солнце жарило уже с самого утра. — Ну, с чего начать? — Я в святом месте даже не сделал попытку дотронуться. Увидев меня, Славка просиял. Вообще весь был осветлённым: немного добавить солнца к имеющемуся — и абрис крыльев прорисуется. Улыбались. Он показал, где дёргать, я скинул футболку, он отвёл смущённый взгляд. Ещё бы крестом себя осенил. Надел перчатки, начал прополку — охренеть нагрузочка! То легко земля корни отпускает, то держит изо всех сил. Рядом ухнул Славка и, не удержавшись, сел на пятую точку. В корнях сорняка с щедрой порцией земли копошились жирные дождевые черви, он их обобрал и опустил в лунку. Я аж расчувствовался — в который раз за утро. Слава, проговорив что-то о трудягах, что рыхлят землю без устали, вдруг задумался, присев в теньке на перерыв. А я подсобрался на чуйке и оглянулся: на нас смотрел могучий дядя в рясе с крестом на широченной груди. Кивнул ему головой. — Здрасте, отец Григорий! — Моё почтение добровольному труженику! — священник улыбнулся. — Сейчас я присоединюсь, тогда и познакомимся. Появился дядька минут через пять в рубашке и трениках, в такой же бандане, как у Славы. Пожав ему руку и оценив крепость мускулов, я представился. Григорий в своё время тягал железо, потом воевал, потом Господь призвал, и мужчина поступил в семинарию уже в сознательном возрасте. Не особо акцентируя, будто вскользь, расспросил про Славу, поблагодарил за то, что я с ним занимаюсь. — Лето сейчас. Отроки не учатся, а Вячеславу общения не хватает. Мы с матушкой те ещё собеседники! — басовито говорил Григорий. — Требники и ватрушки обсудить разве что. — Что, ни новости не слушаете, ни фильмы не смотрите? — Я начал обновлять заборчик синей краской, которую вынес из сарайчика священник. — А чего там смотреть и слушать? Срам и безверие, околесица и злоба. Ложь одна, глазам верить надо. Я когда-то всему этому верил по глупости душевной. Потом видеть и слышать научился. Мужику было под пятьдесят, не больше, но показалось, что он со всем своим опытом минимум из прошлого столетия. Хорошим был бы батей… Хотя батя и есть! Милая женщина вынесла нам ягодного морса, погладила безмолвствующего Славу по голове, наклонясь, шепнула что-то. Я увидел шрамы на тонкой шее, такие порезы сам не нанесёшь — авария или бытовое насилие… Отчего-то стало грустно, а потом светло: у каждого есть прошлое, но ещё — каждого ждёт спасение и будущее. Сделал вид, что не заметил, поблагодарил хозяйку. — А покормишь ли ты нас, душенька? — пробасил священник, бодая головой жену в плечо. — Конечно, батюшка! — она зарделась щеками. — Как раз щи приготовила да студень окреп. Закончите тут, обмоетесь — и за стол. Включили «Радио Дача» — под старые запиленные хиты работа, как по заговору, пошла веселее. Славка докрашивал, мы с Григорием боролись с листом рабицы, латая дыры в ограждении. Дядька был мастеровитый и хозяйственный. Я вообще этому поколению завидовал: всё умели и им никогда было не лень. Умудрился чиркнуть проволокой по руке выше перчатки, выступила кровь. Неожиданно рядом оказался Славка, я аж вздрогнул. Секунды не прошло! Он, хмурясь, осмотрел рану, но Григорий поймал его взгляд, выдал на лице странную эмоцию, покачал головой. Крикнул суетящуюся в огороде Антонину, попросил аптечку принести. Славка куда-то отошёл, пока попадья врачевала мою неловкую царапину, похоже, ознаменовавшую конец работ. Григорий у бочки с водой разделся по пояс и обмывал могучее тело: каждый гребок ладони вмещал ковшик. Представил себе священника прибухтевшим и в ярости, рвущим тельняшку на груди — картина та ещё нарисовалась. Локомотив на полном ходу! И слон хоботом не удержит, как разгулявшегося Куприна в цирке. Григорий бросил на меня проницательный взгляд, словно мысли пролистал, и встал спиной к солнцу, слепящему глаза. Наверное, не подумав. Я увидел на добротном полотне светлой кожи огромную татуировку в виде черепа. Немного подзавис, рассматривая расплывшуюся картину, явно и безуспешно сводимую. — По какому случаю такой атмосферный партак набивали, отец Григорий? — рот себе, что ли, зашить? — Это не наколка, а родимое пятно! — взрыкнул священник и странно улыбнулся. — Жёстко? Подхожу в ахере — рассматривать. — За такую «родинку» в Средневековье сожгли бы… — Да уж. Она мне сильно по жизни подкузьмила. И выручила. Духи из спины ремни резать собрались, а там такой арт. Ножи пороняли, шайтаном обозвали и бросили — недобитым. Я тоже умылся, размышляя глубоко про себя, что в таких глубинках, как Бернгардовка, жизнь течёт размеренно. Не то что в больших городах, где день проносится, как минута, а неделя — как день. И людей города меняют: внутри и снаружи. Григорий напоминал щит: основательный, крепкий и проверенный. И здесь он явно нашёл своё место и призвание, покорёженный войной и… Славка набросил мне полотенце на плечи и протянул второе священнику. — Спасибо, сынок! — Григорий потрепал по плечу. — Пошли отобедаем. Поели вкусно и сытно. Хозяйка матушка Антонина — блин, язык едва удерживал, чтобы Тоней не называть — была прекрасная. В доме чисто-прибрано-бело-светло. Цветами пахло и мёдом. Славке праведные труды аппетит не испортили — молотил будь здоров, а что не в коня корм, мне уже нравилось. Особенно вкатил хлеб, явно утренней выпечки: мягкий, ароматный, с хрустящей корочкой — он таял во рту, а я всё отламывал и нахваливал. Попадья краснела, опуская глаза, а Григорий над ней ласково подшучивал. В какой-то момент абсолютного покоя и удовлетворения зазвонил телефон. На вспыхнувшем экране — «Шефнер». Сработала привычка отвечать тренеру по первому звонку. — Привет, Артур Денисович! Да с хер… с чего бы в Питер? — Под обмен приветствиями допил душистый чай, спасибкнул и выскочил общаться. Тренер, как заведённый, говорил о каких-то двухдневных сборах, куда явиться надо было всей команде — требование руководства клуба, и оно не обсуждается. Пока я «расспрашивал», можно ли как-нибудь без Филатова порешать, тем более временно отстранённого от боёв, сзади зашелестели шаги. Славка, не желая ненароком оказаться подслушивающим, быстро прошёл в сад. Там я его и нашёл у яблони, усыпанной маленькими зелёными плодами. — Это ничего не значит. Я вернусь! Кстати, что тебя держит? Прикрой библиотеку на пару дней и поехали со мной! — Не выдумывай. Я буду только мешаться. И ещё: туплю в городе по-страшному. Не моё это пространство. Завтра с утра поедешь или… уже сегодня? — Слава убрал за ухо прядь волос, я этот жест смятения просёк, но вида не подал. — Завтра поеду! С утра на машине. Меньше часа — и я в районе Московского вокзала, — не особенно меня радовало возвращение в Питер. Сейчас было очень интересно здесь. Славка отвёл взгляд и кивнул, неизвестно с чем соглашаясь. Я попрощался с семьёй священника и пошёл домой, не сомневаясь, что тренер уже доложил родителям о вызове в Питер. Мама мудрила солянку с мясом — умопомрачительные запахи встречали уже с нижних этажей. Нечасто мой желудок сдаёт позиции настроению — слюноотделение не возобладало над мозгом, пытающимся разгадать питерскую шараду. Увидев мою мрачную мину, лицо-сердечко слегка вытянулось. — Филь, ты чего? Случилось что-то? — Ещё не в курсе — понял. — Шеф мутит в Питере, сгоняет сборную. И меня в неё. С моими предписаниями это почти вызов. — Я была бы рада, оставь он тебя в Питере. И мы бы вскоре вернулись. Тут нас держат упрямство и ответственность Влада! — мама как-то нехорошо клокотнула горлом, словно слова нужно было выталкивать с трудом. Я не помнил ещё такого её лица. В глазах зелёная радужка выплеснулась через край, затапливая белки, зрачок сузился, потерял чёткий контур и стал лишь намёком. На меня смотрела хищница, жутковатая и прекрасная, едва удерживаясь в женской сущности. Чуть не отшатнулся, так вынесло оторопью и ударило о скалы, но вовремя взял себя в руки. Мама не моргала, если бы веки её дрогнули, уверен, услышал бы скрип. — Мам, ты чего? Мы же не просто так уехали от толпы… — Мы уехали, чтобы спокойно пожить, Филипп, а не переживать каждый день до трясучки. Останься в Питере, я прошу тебя. — А как же Славка? — вырвалось бесконтрольно, но ожидаемо, вот тут она медленно сощурилась, давая отдых страшным неласковым глазам. — Я не сомневалась, во что ты упрёшься. В кого. В этого парня. — Мама… — Теперь, — она отошла на шаг назад, будто опасаясь саму себя, — выслушай. Я объясню жёстко, как ты привык понимать, Фил. И не как мать. Как представитель одного с тобой биовида. Мы — хищники. Наша врождённая форма поведения — поохотиться ночной порой, не сортируя свои жертвы. И если нам, — она сделала жуткую паузу, — попадётся какой-нибудь оборотень, — снова скрежещущая челюстями остановка, — мотылёк, муха или комар — мы нападём, Фил. Это инстинкт. И наша непростая природа. Вот почему нельзя так легкомысленно сближаться с… — Мам, брейк! — не готовый к такому удару, не дал ей закончить. Но это была моя мать. — Я отойду… ещё тысячу раз. Но если не скажу сейчас, потом ты будешь себя ненавидеть. Этот парень… — Слава — твоя потенциальная жертва, Филипп. Пойми. И моя. И папина. Меньше всего сейчас мне была нужна эта правда. Верить ушам было тяжело, звук хотелось отключить. Сердце вдруг стало звонким и пошло вышибать грудину короткими хуками. Она всё смотрела мне в глаза, пока не схватил свою сумку и не выскочил в прохладный коридор. Накрывал приход, и нужно было срочно выместить протест с привкусом злости и поражения. Бежал тяжёлой рысью, вбивая в землю каждую ногу, словно боялся потерять это сцепление. Не помню, как влетел в спортзал, как переоделся, сбросив всё до шортов. Зубами зафиксировал липучки на перчатках, а хотелось лупить просто костяшками и в стену, чтобы боль отрезвила и привела в чувство, вернула способность мыслить. Бил по мешку без имени, без лица, но не мог пробить этот страх. Мамин страх, с которым она жила и справлялась без боксёрских перчаток и спаррингов. Она каждый раз билась с собственной тенью, с натурой хищницы, за право оставаться человеком, не будучи им. Наверняка такие же страсти кипели и в крови отца. А тут я со своими богомольными бешенством и вечной дурью! — Славка, тоже думаешь, что я для тебя опасен?! — обернулся, глядя с бессилием в пустоту, словно он незримо стоял за спиной. Видимо, так мы и осознаём острую нужность других в нашей жизни. Мне он был сейчас необходим. Обнять. Врезаться лбом в плечо, прикусить костлявую ключицу и послать смятение к чертям собачьим… Осязать. И проверить! И убедиться раз и навсегда, что он и есть моя победа над любыми низменными инстинктами. За колонной кто-то монотонно бил второй мешок. Удары были тяжёлые и резкие. Я не заметил, что не один в зале. Но сейчас словно всплыл и проломил головой толщи льда. — Как интересно, — проговорил хрипловатый грубый голос. Удары смолкли. Три секунды оглушающей тишины показались вечностью. И вышел Павел, отвешивая хлопки руками в перчатках. Не знал, что он боксирует… — Рецензий не просил. — Я пошёл к своей сумке за полотенцем. — Должен же я был как-то среагировать на такую яростную реплику. — Павел вытер лицо майкой, явив сильный волосатый торс. — Или мне её забыть? Мне он при первой встрече показался грузным, оплывшим, теряющим хватку увальнем, но сейчас я видел опасного крепкого и сильного мужика с колючим непроницаемым взглядом. И не дурака. — Фраза в никуда, — пожал плечами, пытаясь блефовать как можно убедительнее. — Эмоционально, — его улыбку втереть бы в рожу, но гну «в откровенность». — Родители считают, что я зря взял над ним шефство. Нагрузки ему повредят. — И поэтому… ты для него опасен? — Павел повёл бычьей шеей, пригибая голову. — Опасен для его здоровья? — Типа того. Отвечать-то мне. Да и не та я компания для ботана. — Не та. Он — симпотный пидорок, которого жизнь прижала и усмирила. Хорошо, что не опустился до самого дна. — Скажи своим браткам, чтобы перестали его цеплять. Павел смачно втянул воздух широкими ноздрями. — А то — что? Придёт страшный боевой Богомол и всех положит? Городок у нас маленький, Фил — не все помещаются. Валить твоему Славику надо отсюда скорыми перебежками. Такие, как он, сильно бесят нормальных пацанов. А меня бесили наглость мужика и ещё сильнее его хладнокровие. — Ну это не вам решать, Пах… — Держался уже с трудом — всеми парами лап, вонзив пилы в ладони. Павел грамотно меня взрывал, делая так, чтобы отлетало по кусочку. — Как знать, Филипп Владимирович. — Мужик резко сменил тон, снял перчатки и бросил в сумку за колонной. — Разговор у нас, вижу, не совсем клеится. Продолжим в другой раз. Пора мне. Он надел на влажную майку толстовку и набросил на большую голову капюшон. В зал вошли мои пацаны. Павел ловко обрулил их и на бодрячке выскочил из качалки.