Богомолец

Антонина, присевшая у приболевших огурцов, горестно вздохнула: — Вот же дачница-неудачница! Опять надо бабушке звонить… И не хихикайте там! — пригрозила молодая женщине паре слизней, показавших рожки из капустного вилка. — Скоро розмарин и петрушку посажу! Уползёте как миленькие! Антонина с жалостью погладила огуречные листья, покрытые светло-жёлтыми пятнами, частью отмирающие и потемневшие. — Ба! Привет, помоги! Огурцы… Сейчас фото пришлю! Слава богу, бабуля у Тони не отказалась продвигаться в ногу со временем. Даже страничку «Скорая дачная помощь» в соцсетях заимела и там усиленно консультировала садово-огородных чайников. Болезни растений опытный аграрий на раз определяла. Вскоре бабушка выслала рекомендации письменно. Устные объяснения можно легко позабыть, а тут и название, и магазины, и цена. Отослав бабуле поцелуйчик, Антонина привстала было с корточек, как вдруг увидела прямо перед собой крупного зелёного богомола. Чёртова лошадка застыла, как статуэтка, и смотрела на женщину. — Вот ты страшилко! — от души поразилась Тоня. — Улиток ешь? А комаров? — Богомол чуть потёр лапами-пилами, женщина внезапно нахмурила брови и бесстрашно протянула ладонь. Насекомое быстро перебралось к ней на руку. Антонина понесла гостя в пристройку, где батюшка мастерил новые лавки в приход. — Гриш… тут особое дело. Она привалилась плечом к дверному косяку слесарки, прикусывая губу. Священник бросил острый внимательный взгляд на руку жены, сбросил перчатки и дал богомолу забежать на свою ладонь. В доме Григорий посадил насекомое на пол, рядом бросил длинную футболку, деликатно отвернулся. Смотреть на эти обороты — нервов уже не хватало. — Кхм-м-м, Филатов. Влад, — раздалось через несколько минут, и высокий костлявый мужчина уже приветственно протягивал священнику руку. Григорий пожал, оценив крепость, понимая, что сын Влада правильно выбрал профессию для реализации силы и инстинктов. — Григорий Полунин. И если вы пришли ко мне, значит, связались с Сухановым, потому что появились проблемы. Тут тихое место для временного жительства биовидов. — Было тихое. Пока самка каракурта не отстроила тут своё логово. — Шаталова? — Григорий нахмурился. — Она вроде правил не нарушала. — Вы лично проверяли? Были в усадьбе? Раз вас тут закрепили наблюдателем и старостой, нужно быть более подозрительным. — Племянник Шаталовой употреблял наркотики, но она это пресекла… — Она убивает людей! Мучает и убивает. — Влад потёр лоб, его передёрнуло. — И я не просто так наговариваю на красавицу и благотворительницу. Наслышан и про школы, и про дороги, и про поликлинику. Я был в усадьбе и видел своими глазами. Она — садистка и сумасшедшая. Священник подошёл к столу, раскрыл журнал, быстро пробегая пальцем и глазами по каким-то записям. — Три исчезновения за последний год. Это её рук дело, Влад? — Не скажу за два, но пацаны с моей стройки были у Шаталовой. И одного она умертвила, а перед этим… — Христа ради! — Григорий остановил распаляющегося Влада от излишних подробностей. — Второй парень жив? — Был жив, но в ужасном состоянии: истощённый и измученный пытками. Я летал в усадьбу поздно вечером. Сейчас даже не уверен, пережил ли пленник ночь. Шаталову нужно изолировать. Вызывайте службу контроля, я дам показания. — А если комиссия не найдёт никаких следов? — Григорий нахмурил брови: скорее всего, так и случится. Слишком хорошо и со всех сторон эту дамочку крышуют. Всё покупается и продаётся, а деньги решали и продолжают решать проблемы. Деньги и страх — всего этого у Паучихи в избытке. — Предлагаешь зашториться по своим домикам и глаза закрыть? — процедил Влад ледяным тоном, опуская вежливость в коленно-локтевую. — На неё работают местные отморозки, а у тебя, между прочим, особенный сын, отче! — У тебя тоже… сын особенный, — у Григория заходили желваки на скулах. — И именно поэтому я так переживаю за них. Обоих. Ребята сдружились. Подозреваю, что кто они, ещё не разобрались. Но близко подошли к истине. Могу сказать, что это первый друг Фила, за которого он так радеет. Григорий повернулся к большому светлому окну, думая минуты две. Служба контроля приглашалась лишь в крайнем случае, обычно на местах старосты останавливали конфликты и приструнивали нарушителей самостоятельно. Но священник предвидел реакцию оскорблённой Шаталовой. И пленника она уберёт за считанные минуты… с собаками не сыщешь. — Мы сейчас… туда наведаемся. Не побоитесь? Влад лишь оскалил зубы. — В бой идут одни старики, батюшка. Наверное, слизни на заднем дворике долго икали в капусте после того, как посреди дня вдруг исчезло двое крупных двуногих, а в воздух взлетели богомол и крупный ночной мотылёк мёртвая голова.

***

После качалки я решил немного побродить в лесу, а в результате долго-долго топал вперёд, словно уходил от чего-то, а оно догоняло и дышало в спину. Выстроил в шеренгу все наши филатовские страхи с первого оборота, чтобы рассмотреть их значимость, и понял, что хочется просто жить. Всё бы отдал, чтобы нормальными проснуться, а не инсектооборотнями. Букашки по сути, мы можем быть раздавлены в любой момент. Расслабился, замечтался в полёте или на стене — догнали либо тапок, либо мухобойка, либо птица. А по мокрому пятну на поверхности никто не догадается, что ты — редкий биовид по типу богомола. Второй страх — посмотреть в глаза своему ребёнку, объясняя, что он не как все, что счастливое детство закончено. Третий — очнуться от страсти, когда тебя доедает любимая или когда пришпиливает к стенду энтомолог. Четвёртый — убить самому… на инстинктах, которые берут над тобой верх. Это как сыворотка правды: ты просто теряешь привычный контроль тела и разума. Об этом говорила мама. Мало одной любви, нужна уверенность в своей силе духа — чтобы потом челюсти не свело от горечи. Вернувшись домой, я ругал себя, как будто накосячил на сто лет вперёд, а мне, как всегда, спустили с рук, потому что звезда. Но слово — не воробей… Теперь Большеголовый опасный чужак мог делать любые выводы на удобренной почве. Я видел глаза Павла. Такие топят котят, зевая, а потом идут топить людей. Тёмные, матовые, бездушные. Не зеркало души, а средство для выслеживания добычи. И я невольно натравил Павла на Славку. Пока протирал кроссы, в ванную заглянула мама. Виноватой она не выглядела, разве что была чуть напряжена. Позвала поесть, но чувства голода не ощущалось, несмотря на количество энергии, что я сжёг за день. Во мне ещё клокотала буря, запертая в кожаную оболочку. Мама пронизывала взглядом беспощаднее энтомолога с булавкой, но молчала. Слова сейчас были напрасны и бессильны — видела, что со мной творится. Раздрай! — Мам, я соберу манатки и лягу. — Не рано ли? Шесть всего… — Она пощупала мой лоб. — Горячий… — Да уж. Хреновое состояние. Но я не болен… Другое. — Знаю! — мама поджала губы. — Но мягко тут не постелешь. Мы те, кем задуманы на этой Земле. Не просто так. — Чем больше думаю, тем больше крамольного и суицидального в башке… — поцеловал её в щеку. — Прости. Не волнуйся за меня. — Ты не один. И Слава не один. Вы — взрослые люди. — Конечно, мам. В спальне наглухо зашториваю окна, но форточку не закрываю. Задыхаюсь. Вечернее солнце раздражает. Меня сейчас напрягает любой свет. Состояние полного беспросвета внутри. Сжимаю-разжимаю кулаки, сбрасываю одежду до нитки. Горю в сухом жаре, словно оказался в пустыне в полдень. Жажда растёт и рулит сознанием. И вот уже Фил не Фил — биовид, животное, хищник, не человек. Накрывает… все чувства разом обостряются в темноте. Сплошной нервный комок. От любого шороха — судорога и — бросок. Немыслимо! Тихая вибрация крыльев во тьме. Тончайший звук, который набатом бьёт по ушам. Меня взрывает, крошит, сжимает. И я меньше всего готов к этому звуку. Так призывает жертва: звенит, кается, молится. Ну, привет… Надеюсь, ты более уверен в себе, чем я… Хоть и невесомый, как пылинка. Вскидываюсь, выпрыгивая на гладкую поверхность стола. Уменьшаясь, истончаясь, обрастая хитином, ненавидя себя за слабости. Каждый раз как в первый. Комар в ту же секунду садится напротив. Даже не садится — падает. Я в припадке желания убить бросаюсь вперёд, почти достав его. Недвижим. Готов к этой жертве ради меня. Ради нас. Замираю и я, в миллиметре… замахнувшись лапой-пилой на это создание. Меня словно ломает пополам от боли. Я вгрызаюсь в свою плоть, пробуждая затопленный инстинктами разум. Прокусывая свою же броню… Вот это бой так бой! Даже не с тенью. Где награда за победу — жизнь, доверие и любовь… Дрожу, хрущу суставами, выбираюсь из плотного кокона. А он ждёт, очевидно, зная меня лучше, чем я сам. Оборачиваемся на глазах друг у друга. Теперь меня трудно будет испугать… С примесью боли и крови, оба в поту, в ознобе. Я вижу, как из ничего вдруг проступают очертания худого гибкого белого тела с запахом мёда и луга. Мужчина, как и я. Возбуждённый и решительный. Влипаю в него, хватая жадно, как добычу. Губами в шею, где ведёт сакральный расчёт пульс, и животоки шепчут, что мы живые… Осыпаю поцелуями-укусами, чтобы дрожь не унималась, а лишь накрывала новыми волнами. Снова и снова. И Славка обнимает, прикипает, как припой, позволяет мне грубить с ласками. Его изящность — титановая. Теперь это ощущаю. Приникает к губам одним глотком, аж пристукивают зубы, и теперь я позволяю себя выпить. Притираться стояками — это так по-земному… и от счастья сердце колотится, как сумасшедшее. И у него — тамтамы под рёбрами в моём ритме. А главное, в чудящемся шуме нас окружает тишина, согреваемая выдохами. — Меня… м-м-м…мама твоя не пустила… так я… через окошко… — Ко… мне? — К тебе. Ещё раз перехватываю по телу… Рукой сгребаю шелковистую шевелюру на затылке, дёргаю назад. Охрененное ощущение смотреть, как обнажается длинная шея с острым крупным кадыком… дышать в полуоткрытый захлебывающийся тихим стоном рот. Любить каждой клеткой… каждую клетку… — Я никогда не причиню тебе вред, Слав… Теперь знаю, почему. Мне пусто в этом мире без тебя. — Это… признание? — Он выглаживает мои каменные плечи, пытаясь хоть немного расслабить. — Сколько мы знакомы? — Можешь считать меня легкомысленным… Толкаю его на кровать в прохладу простыней, накрываю сверху собой. Он ёрзает спиной, разводя ноги, чтобы я лёг удобнее. Теперь мы ближе некуда. И так хочется, что аж больно. Самое унизительное, что я матчасть про «это» между мужиками ни разу не практиковал даже в мыслях. Медленно трусь членом о его стояк, о полной стыковке думать не могу — мозг перегревается и даёт сбой. И не потому, что противоестественно, просто слишком остро всё воспринимаю. Первый полёт человека в космос! Вот, я нашёл точное описание ощущений. И ни хрена мы не гуру секса, а я хочу им быть, потому что нужно довести Славку до крика. И я целую, кусаю, выгибаю его. Даже вижу сквозь толщу стены, в какой-то момент поднимая голову, как мама по ту сторону двери застывает. — Поедем на сборы вместе? Он улыбается и ловко поворачивается на живот… пряча лицо в подушку. Мои губы с садистским удовольствием прокладывают путь от выступающего позвонка по спине. Славка вздыхает, всхлипывает, я пару раз ввожу член между ягодиц… — Я кончил, — виновато шепчет в подушку — ей доверяет, меня стесняется. — Постираю… — Машинка постирает. Всю романтику под корень, ну ты и Славка, Комаро-о-ов… — Оргазм набегает с остротой, слишком хорошо мне скользить и толкаться даже без проникновения. Неудержимые первые капли обжигают Славкину поясницу там, где тонкая кожа нежна. Я даю себе волю, дорабатывая рукой, спрятав стон в кулак, закусив его поцелуем, пообещав себе, что научусь выходить в открытый космос. Лежать потом в кровати — та ещё камасутра без всяких закрученных поз. Я его касался ежеминутно, ощущение, что Слава растает, не проходило. — Тебе легче, Филипп? — Он положил под щёку ладони. — Да. А тебе? — Блин, ещё три месяца назад меня бы от таких разговоров стошнило радугой, как единорога, а сейчас сладко, и член дёргало. Слава кивнул. — Повторяю, поехали со мной в Питер? — Я буду ждать здесь. Твоя мама права: каминг-ауты ни к чему. У тебя слишком мужественный спорт. Уткнулся лбом в костлявое плечо. Без утаек рассказал, что нечаянно проболтал коварной тишине нашу тайну, и Павел услышал. Взгляд Славы сделался глубоким. — Он работает у Шаталовой. Макс её племянник. Павел знал о нас… Но я для них всего лишь мелкий гнус — руки пачкать не станут. Я поиграл желваками. — А вот я не уверен, Славк. Уж больно Жук был доволен. — Жук? — Комаров лёг на спину, потягиваясь долгим длинным телом. — Не удивлюсь, если носорог или дровосек. Как по мне, так навозник-трупоед. Но всё-таки будь начеку? Реально переживаю. — Убрал с его лица прядь волос. — Шаталова разводит комарих, Фил, они — её добровольные доноры крови, а ещё — экзоты-питомцы. На меня виды были, но интерес пропал быстро. Я воспринимался всеми как «какая-то» сиделка Макса. Он снова и снова мягко касался моих губ. Говорил по словам, раздельно, будто себя уговаривал. — Мне пора сматываться. Не предупредил никого в приходе, сказал, что немного поброжу. А рванул к тебе. Славка смотрел в самые глаза, и я получал свою самую дорогую награду без оваций и гимнов. Мог бы уехать на эмоциях и остаться в Питере, чтобы мама не дёргалась… и потерял бы особенного человека. Когда Комаров выскользнул из постели, я с удовольствием ещё раз его осмотрел. Интимнее, чем женщина надевает пояс и чулки — смотреть на силуэт голого любовника у окна. — Я полетел? — Голос виноватый, и останови я его без слов — губами и руками — никуда бы не сорвался… Просто кивнул. — Скоро вернусь, Славк. Посиди пару дней в приходе? Мне так будет спокойнее.

***

Проникнуть на частную территорию среди бела дня, мягко говоря, противозаконно. Прикрываться оборотом, мол, само как-то залетелось — глупо. Поэтому главной задачей стояло ни в коем случае не попасться на глаза охранникам Шаталовой. Путь прокладывал Филатов и действовал осторожно. Забирались они с самой солнечной стороны, где не кружило мошкары, не было цветов, чтобы там тусили пчёлы, и не серебрилась в лучах паутина. Странно, но и птиц в усадьбе было не видно и не слышно. Наконец оба бойца невидимого фронта нырнули в вентиляционную трубу, которая вела в зловещий подвал Шаталовой. Григорию было сложновато лететь, поэтому он полз и перепархивал, и Влад был рядом, лишь иногда отбегая проверить, не наплела ли коварная Хозяйка невидимые тенёта. Труба закончилась внезапно, и освободители с недоумением оказались в прибранном сухом месте, где на полках хранилось вино, консервы, какие-то сыпучие продукты и не было и следов содержания пленников. Осматривались мужики недолго. Раздалось шипение, и помещение наполнилось удушливым химическим запахом. Григорий и Влад даже не успели юркнуть назад в вентиляцию. Отключились одновременно. Первым очнулся Влад, протёр глаза, осмотрел себя и понял, что невредим. Рядом только начинал подрагивать мохнатыми лапками крупный мотылёк. Ему тоже странным образом крылья не оборвали. Оба лежали на белом платке с вышитым алым вензелем «К». Рядом за столом пила чай Шаталова, изящно держа пальцами фарфоровую чашку. Заметив шевеление букашек на платке, она чуть откинулась на спинку стула. — Ну и чем я обязана такому нахальному вторжению? Вы чудом не погибли при обработке подвала. Отец Григорий, от вас я такого не ожидала. Мотылёк, тяжело волоча крылья, сполз с салфетки на стол и далее по скатерти вниз — на пол. Богомол пробежал за ним. Корина смотрела с издёвкой, но в чёрных глазах была ещё и жгучая досада. Женщина брезгливо отвернулась, а мужикам пришлось вернуть человеческий облик. Две приготовленные простыни они обернули вокруг тел, как будто собирались в сауну. А по ощущениям вокруг было адское пекло. — Корина Игоревна, извините за бесцеремонность, но это была вынужденная мера. По некоторым сведениям, в усадьбе находятся пропавшие недавно со стройки молодые люди: Куреленко и Обойзу. И состояние их довольно критическое, — немного хрипло произнёс священник. Шаталова взмахом ресниц указала на стулья и налила чай в две чашки. — Интересно, откуда такие надуманные сведения? Пришли бы на своих двоих и спросили про этих парней… — Я заезжал и спрашивал у вас, хозяйка, — резко сказал Влад. — Вы же сказали, что их здесь нет. — Владимир, вы ответственный руководитель, — мурлыкнула Корина, не сердясь и ничего не отрицая. — Тогда я слукавила, но ребята сами попросили их прикрыть. Они умоляли остаться в усадьбе и поучаствовать в моих… сессиях. То есть по доброй воле. Я их силой не удерживала. Филатов нехорошо усмехнулся, а священник опустил голову. Ситуация сложилась наиглупейшая, но мужчины понимали, что нужно продолжать гнуть линию обвинения. — Корина Игоревна, мы можем лично поговорить с вашими гостями? — Григорий жадно отпил полкружки, а Влад смотрел волком и, несмотря на нещадно скребущее горло, к напитку не притронулся. — Конечно, я сейчас позову Артёма, а вот Стаса в усадьбе нет. Его госпитализировали с острой почечной коликой. Прямо отсюда и увезли. — Он жив? — Влад впился взглядом в красивое лицо женщины, лгущей столь просто и страшно, что не укладывалось в голове. — Был в плохом состоянии, но мне пока из реанимации не звонили. Корина отдала распоряжение по мобильнику, чтобы позвали Куреленко. Вошедший парень казался снятым с креста, бледным и измождённым. При виде Филатова он вздрогнул и опустил глаза. — Артём! — Влад бросился к работнику. — Ты как? Говори! Только правду. Мы тебя заберём. — Всё нормально. Куда заберёте? Не надо. Нас никто со Стасом насильно не держит. Нам нравится… — Ты на себя в зеркало совсем не смотришь?! Смерть краше выглядит! Отец Григорий, вы согласны, что всё для отвода глаз, а парня попросту запугали? — Влад попытался приподнять футболку Артёма, но тот резко отбил руки инженера. — Не трогайте меня! Я же сказал, что в норме. Да, мы играем в жёсткие игры, но это кайфово. — И подохнуть кайфово?!.. Филатову на плечо легла тяжёлая рука священника. Артём мелко вздрагивал, на лице бился нерв. Он был обязан сейчас закричать «помогите», но первобытный страх, что найдут и умертвят, делал своё дело. Корина подошла и взяла парня под руку: — Никто не подохнет, Владимир. Я — хорошая Хозяйка. Артём немного восстановится и вернётся на стройку. Стасу я оплачу лечение, оно ему не по карману. — С чего такая забота? — процедил Филатов. — Сколько вы ещё рассчитываете морочить голову Старосте? Стас уже мёртв, — Артёма затрясло сильнее, — и этому запуганному дураку осталось немного… Корина шепнула что-то парню на ухо, погладила по плечу, и он вышел из гостиной. — Вам ещё придётся извиниться, Владимир. Мой мир не свят, отец Григорий, но я живу как хочу, и в церкви не лицемерю. — Отправьте Артёма назад и поскорее, Корина Игоревна. Он пацан совсем. И, наверное, до конца не понимал, на что подвизался, — священник глухо закашлял. — О Стасе я наведу справки, только назовите мне номер больницы, куда его отвезли. — Я вам позвоню! — Корина прошлась по комнате, её кожаное бесстыдно облегающее платье чуть скрипело, и незаметнее — зубы. Филатов следил за каждым плавным движением хищницы. Она их ждала, поэтому зачистила подвал и распылила инсектицид. Сейчас Шаталова всем своим видом демонстрировала милость королевы-победительницы. Какое-то время висела зловещая тишина, пока не раздался низкий голос Корины: — Владимир, прекратите меня казнить глазами. Я не чудовище. А если бы была таковым, то раздавила бы вас ногтём на этой белой салфетке, и в таком разрушенном виде отправила супругам. Так что делайте выводы сами. Артём вернётся на стройку через пару дней. И вас я не уволю с работы, хотя вполне могла бы за ложные обвинения и хамский непрошеный визит. Отец Григорий качнул головой: — Я извинюсь, когда всё прояснится со Стасом, Корина Игоревна. Сейчас я попрошу прекратить ваши дикие практики. — Антрацитовые глаза паучихи блеснули. — Вы меня услышали? — Отчётливо, батюшка! — она елейно улыбнулась. — А искусственная тёмная кожа вам бы пошла-а-а. Идите-ка отсюда с богом, мальчики.