Богомолец

Целовать у порога мужчину с таким же крепким стояком, как у самого, вдруг оказалось самым естественным. Оторвал бы любому голову, кто скривил бы сейчас высокоморальную кислую мину. Никогда не был настолько искренен с кем-то и с самим собой. Обнимал Славку, а он словно в руках истончался, таял под моими ладонями, пока я пробирался под чёртову рубашку. Пробегая пальцами по бокам, с удовольствием задевал ступеньки рёбер, разводил на его горячей гладкой коже табун мурашек, делая шероховатой. Обжигал непрерывным сплошным потоком глаза в глаза. Каждое Славкино передёргивание сладко отдавалось покалыванием в члене. Я сильнее целовал, жадно собирал коллекцию стонов, проверяя, насколько жарче может выдохнуть Комарик в мой рот, если глубже втяну его язык. Славка хотел меня! Тёрся членом, обхватывал руками, тихо всхлипывал, но не вёл себя как доступный хост. А я-то как завёлся, мама дорогая… Из-под рубашки моя рука заскользила под пояс брюк. Ненавижу их. Славке пойдут узкие джинсы с крайне низкой посадкой, чтобы ноги казались невообразимо длиннее, колени острее и ярче, чтобы мои ладони ложились на выпирающие тазовые кости… Сексуально выпирающие… Пиздец! Я чересчур громко сглотнул… Слава вздрогнул, ловя этот дикий первобытный приход. Сожрать хочу — мало сказано! А он сам себя разложит передо мной, потому что уже растаял до состояния поглощения. Тащу из прихожей, прижимая к каждой стеночке. Создается впечатление, что он чуть выше ростом — так вытягивается долгим телом в струну… Аж звенит. А как звенит! Я весь резонирую. Собственный член пробивает уже сырые трусы и тонкие домашние штаны. Славка стонет, я взрыкиваю, как и положено. Кто тут у нас голодный хищник? Облизываю его шею — снова передёргивается. Вижу воочию, как из отверстия на головке его члена выступает первая капля… Цветочный запах Славы становится пряным и душистым, как тёмный гречишный мёд, а вкус кожи сладит. Снова накрываю ртом его губы, сплетаемся языками, изнемогая под ласками, доводя себя до наивысшей точки возбуждения. Это когда любое касание как удар тока — пробивает до боли, перерастает в потерю дыхания. Мы его прореживаем стонами. Славка раскрывается в руках, как сложноцветный бутон расправляет сотни тонких лепестков под натиском утра и Солнца. Дрожит, и я дрожу, и мне кажется, что слились, проросли друг в друга. Я чувствую биение его сердца в своём теле от горла до области паха. А дальше по ногам текут горячие реки по венам вниз, чтобы они быстрее неслись в спальню, чтобы руки сдирали одежду с сексуально костлявых плеч моего Славки. — Я люблю тебя! — Утвердительно! Уверенно! Мощно! Страстно! Безусловно! Под треск где-то не выдержавшей, рвущейся ткани. — Славка! — Быстро прохожусь поцелуями от ключиц до втянутого спазмами живота… — Мммм… мааах… — Его выгибает в моих руках многоликим оргазмом. Я не кончил, потому что растерялся… Но догоню, пусть не сомневается, сдёргиваю штаны с трусами, хватаю головку губами, заставляя отдать ещё выплеск запаха и вкуса, до последней капли отсасываю прошлое, забираю грехи. Славка почти рыдает, закрывая лицо скрещенными локтями, и эта картина настолько эротична, хоть пиши маслом… спермой… Перехватываю свой дёргающийся член, ему пора давать золотую медаль за терпение. Славка тремя судорожными рывками сбрасывает штаны. Звуки обостряются: я слышу его пульс крови, шелест кожи, звон тонких золотистых волосков. Он напористо переворачивает меня на спину. Знал, что Славка ответит так, что я захлебнусь криком. Его рот на моём члене отпирает все замки. Заглатывает, нежит, растирает языком и пальцами, а мне лишь шире расставлять ноги, поджимая пальцы стоп, прогибаться в пояснице и дарить стоны, больше похожие на выстрелы. Вспышки под веками слепят, я весь собираюсь в один плотный ком перед взрывом. Приближение оргазма высушивает рот частыми выдохами, рука потеет на Славкином затылке, живот, шея — в мелком бисере влаги. Меня начинает трясти от мерных влажных звуков его губ, матерюсь от неизбежности такого полёта, зная, что улечу мозгами надолго. Слава, почувствовав, ускоряется языком по головке моего члена, которая словно оголилась нервами. Ору, и сердце будто обрывается, катится до горла и начинает исступлённо биться там, пока до упора жёстко врезаюсь в его глотку и кончаю… Кончаю… Он терпит, принимает мою дрожь, сжимая бёдра до ощутимой боли. А мне сладко. Пока не ощущаю, что из-за давления на корень языка, Славка давится спазмами. Вынырнули одновременно. Теперь выдохнуть и затащить на себя, обнюхать припухшие губы, бережно расцеловать рот. Комарик улыбался, смотрел, правда, взгляд был немного расфокусирован. Продолжать не торопился, мы и так немного ошалели. Я полагал, что мне потребуется чуть больше шагов до постели, но, оказалось, гормоны давно решили, чего хочет их инсектоноситель. Славка приходил в себя по глотку, словно трезвел, глаза аккуратными взмахами ресниц промаргивались. — Филипп, ты такой сильный и такой… нежный. — Вот уж не нежничал! — Гладил его по бедру, мне нравилось, как дыбились золотистые волоски. — У тебя волосы на груди не растут? — А надо? — не смущался, готовил шутку, но я нагло впечатал поцелуй, вжал Славку в себя. — Нет. Мне всего хватает, Комарик! — Улеглись поудобнее говорить, тискаться, целоваться. Но сон напористо отключил обоих. Душно в Питере. Хорошо, что Славка приехал, как почувствовал, что задыхаюсь. Завтра с утра позвоню Шаталовой и откажусь с ней работать. Прямо увидел, как её фарфоровая маска с улыбкой разбивается трещиной. Пусть жучара ест с её руки… В Питере много клубов, если не нужен Богомол — начну тренерствовать. В конце концов, в элитных школах нужны элитные физруки. Нет, зачем ждать до завтра, когда решил сегодня?

***

Павел ждёт её звонка, мрачно глядя в окно такси, чувствует, как выкипает яд внутри Коры. Она выплескивает в трубку первый истеричный хрип: — Приезжай немедленно! «Убей всех!» — звучит фоном. Она невероятно пьяна и обдолбана, в таком состоянии Хозяйка может сотворить неосторожную глупость. Питер — не её усадьба, где мусор убирают по щелчку, и каждый уголок парка контролируется. — Этот мудак… ненавижу… Эти два мудака… Ахр-р-р! — Она, видимо, затыкает себе рот бутылкой, пьёт как сапожник, шумно глотая и задыхаясь. Жук видел, как вульгарно это выглядит, как разрушается безупречный стойкий макияж драгоценной суки. Корина превращается в шалаву, сосущую из горла дешёвое пойло в подворотне, а потом берущую в рот члены у пятерых подряд. Шаталова бормочет адрес гостиницы, сбивается, грязно ругается, ходит, то и дело убирая сотовый от губ, не слыша ответов Павла, почти визжит. Абрамов не доезжает один квартал, как её разрывает истерикой в клочья. Вопли заглушает громкая кислотная музыка. Павел врывается в номер, отомкнув выданным на ресепшене магнитным ключом. Ему в след смотрят услужливо и испуганно. Из ванной комнаты выходит бледная как смерть моделька-комариха, синюшные губы трясутся, тушь безобразно размазана. — Она Милу выпила… Совсем… С катушек… Павел теснит девчонку, прорычав, что сами дуры виноваты. Не уследили за яростью Хозяйки! Ему бы на час раньше встрепенуться, прослушать, пробить по связи… Комариха, тихо поскуливая, сползает по стене на пол. Жук заглядывает за дверь — в ванной лежит вторая девка в нижнем прозрачном белье, в стеклянном взгляде мало живого, но на виске бьётся синяя жилка. Оклемается! Эти кровососки на редкость выносливые. — Вытащите её из воды. Чаю ей сладкого и регидрону, и пожрать чего-нибудь закажи! Мясо с кровью. Печёнку. Нормальной жрачки, а не ваших чипсов-суши! — мрачно цедит Павел и входит в пропахшую ненавистью и сексом гостиную. Корина запрыгивает на него, как обезьянка на пальму, обжимает ногами. На диване горячо трахаются двое парней. Верхний, темнокожий и скульптурно-поджарый, нещадно вбивается в тощего стонущего альбиноса с членом в бандаже. Мулат под изрядной дозой, потому что долбит как шахтёр в забое. Павел стискивает Кору до хруста, рассматривает безумие в черешневой черноте глаз. Перед его приходом Паучиха приняла не только кровь. — Развлекаешь себя пидораснёй? — У-у-у. — Она, воя и почти кусая, начинает его целовать. — Чего разнеслась?! Из-за Филатова и Комарика? Да пусть членами подавятся! Трахнет и сожрёт его. — Ннн… сожрёт! Он контракт не подпишет! Обещай! Обещай! Клянись! — хрипло кричит женщина, обхватывая лицо Абрамова ладонями, царапая ухо обломанным ногтём. — Богомол… должен быть у меня вот тут! — Она отдёргивает руку и тут же сжимает в кулак. С дивана в унисон застонали. Им обоим хотелось кончить, но это было возможно только с повеления Хозяйки. Павел машет мулату отбой, унося колотящуюся в приступе Корину в спальню. Эту железную суку колбасит от бессилия, и она готова спалить весь мир. Ей предпочли беспородного пацана. Павел грубо сдирает с Корины крохотное кожаное платье, мог бы — искромсал бы его на ремни. Она раскидывается под ним в ослепительной золотой наготе, призывно разводя ноги. Абрамов усмехается: когда баба так затачивается на другого самца, любой, кто сейчас её выебет, будет Филом Богомолом. Любой, но только не Жук. Павел, сопя, заворачивает Корину в одеяло, чтобы хоть немного согреть ледяные конечности. Паучиха не брыкается, чернота уходит из глаз вглубь прекрасного тела. — Как не вей кокон, бабочки из меня не выйдет. — Язык проходится по губам. — Ты чуть не убила одну из своих болонок. — Она принесла дурные вести. — Паучиха нежится в одеяле, чуть высвобождая плечи. — Ты же придумаешь, Пашуня, да? Как мне сломать Богомола? Абрамов закуривает, мало церемонясь при Хозяйке, она жадно втягивает тонкими ноздрями тяжёлый табачный дым дешёвой марки. Всему своё время! Корина всем корпусом налетела на настоящий риф. Филатова не купишь, не совратишь… Теперь уже совсем. Комаров, сладкий пидорок, прилетел и всё переговнял. Шаталова бы пару раз трахнулась с Филом и надела бы на него ошейник. Он стал бы неинтересен Госпоже, просто отрабатывал бы её благосклонность на ринге, вовремя ложась, неистово круша. А теперь у Корины вынули изо рта лакомый кусок. Проиграла мужика мужику… Разъярённая самка каракурта чуть не убила служанку, и опоздай Павел, двое гомиков тоже стали бы жертвами. — Чаю хочешь? — бросает он через плечо. Кора уже спит, свистя дышит через сжатые белоснежные зубы, так и оскаленные в досаде. Павел возвращается в гостиную. Парни, уже одетые, пьют что-то из чашек, Мила в одеяле стучит зубами о край фарфора, точно хочет откусить, без аппетита жуёт какой-то завертон. На огромном блюде полно таких подобий шавух. Вторая, Марта, кажется… наливает чашку для Жука, кладёт пять ложек сахара, зная вкусы Цербера, тот кивает, садится в кресло, развалив ноги. — Вам, голуби, плохо заплатили? Парни мотают головами одновременно. Альбинос хлопает белыми ресницами, точно хочет разреветься, но собирается. — Корина Игорев… Хозяйка нас… приобрела. Сказала, что забирает в усадьбу. — И у вас… клопы, возражений нет? — Жук недобро щурится. — Вас сожрут и выплюнут пожеванные крылья. Альбинос опускает глаза под тяжёлым взглядом. Мулат молчит. — Да посрать! — через две минуты тишины бросает Павел. — Ваш выбор, её воля. Ты, моль, попадайся мне пореже на глаза. А принц Персии у нас кто? Уж не священный ли скарабей? С дерьмом-то привычно дело иметь? — Павел дожимает до предела. — Слушайте, вы! — Мулат сжимает кулаки, но Жук двигается молниеносно. Его массивный кулак с хрустом бьёт хоста в лицо, укладывая назад на диван. Павел стряхивает кровь с костяшек пальцев. — «Вы» — это совсем не про нас, ребятки. Вы — быдло поменьше, я — покрупнее. Спросите у тёлок, какие у вас теперь права. А ты, навозник, прыгнешь на меня ещё раз — оторву голову. Марта суёт мулату полотенце, которое сразу же окрашивается алым. Комарихи соловеют от запаха и вида крови, лезут на хоста обнимать и слизывать в поцелуях быстро густеющую кровь. Павла передёргивает: все они — чудовища, с которыми люди никогда не уживутся. — Проспится Госпожа, пусть в усадьбу шибко не торопится. Богомолу и мне не надо звонить, и — не злиться. Два-три дня шопинга и культурно-массовых сборищ максимально у всех на виду. Потом ей всё объясню. Павел меняет гнев на милость, комарихи уже отвалились от парня и строят глазки Абрамову. Но Жуку похотливым мыслям мешает другая озабоченность. Болонки прекрасно знают слабости Павла, где вовремя подрасстегнуть и расслабить, где покивать или промолчать. Эта партия игрушек держится дольше всех. Шаталова, что ли, стала сентиментальной и устала привыкать к новой свите? Жук резко встаёт, нехорошо поводя шеей. Хищная мысль толкнулась в голову, потеснив усталость и досаду. Славик — не ахиллесова пята Филатова. Есть рычаг, который может притормозить Богомола на замахе, на него и надо давить. Ранним утром, пока Фил не навострил лыжи в Бернгардовку… Моль смотрит завороженно в наполняющиеся тьмой глаза Жука, выдавая весь свой мазохизм с головой. Жук чуть щурится — такой призыв, что член дёргается. Давно он не сжимал чьё-то горло до первого хрипа. С бабой так не разгуляться — хрупкая, можно нечаянно поломать… Альбинос судорожно облизывает губы, сморгнув наваждение, туманящее красноватые глаза. Павел скалится: в усадьбе попробуем, даст ли эта моль всё то, что обещает покорным взглядом. Такси долго ждать не пришлось. Водила, молодой узбек, сыпет шутками-прибаутками и не чует, что у Жука хреновый настрой. Щелчок жвалами внутри — до изморози по коже — приём проверенный, и позитив таксиста схлопывается как мыльный пузырь. Вот и нечего пиздеть — поезжай молча, смотри на дорогу, вспоминая «Людей в чёрном». Ночь тоже щерится диким зверем, не пытается убаюкать пассажира, напротив, корректирует детали плана. Павел чуть разваливается, совесть не беспокоит — давно беспрекословная, рудиментарная, бескровно отмирающая. Жук знает, насколько уязвимыми становятся люди, когда влюблены, когда привязаны к месту, времени или кому-то. Он бы точно не стал убиваться по потере друга или сбитой на дороге собаке — бог дал, бог взял. А над ним и ему подобными бог просто угарнул. Ну, типа, встал с бодуна, перебрав амброзии накануне, и сотворил невесть что, навешивая в придачу к набору болезней души и тела такой вот ужас. Покойница мать пряталась в своём домике, убирая школу по ночам, пекла тортики и пироги на заказ, шептала: «Не гневи, Павлуша, Господа. Видать, знатно мы нагрешили в прошлом, что сейчас пресмыкаемся!» Жука выворачивало наизнанку от ярости и негодования. Мало того, что родился в захолустье, так ещё и в бедной семье. Отец, молчаливый и мрачный, выпивал нечасто, но всегда с последствиями — вскрывалось тёмное нутро. После каждой такой попойки батя попадал в кутузку. В одну из пятнадцатисуточных отсидок нашёл себе другана, с которым и начал подворовывать в магазинах и складах. Друган был человеком «понимающим», грел руки на том, что отец мог оборачиваться. Он часто в дом заходил — нажать на батю, напомнить о «дружбе» и тайне Абрамовых. Маленький Павел волком смотрел на такого друга, давление чувствовал, как на себя самого. После очередного удачного грабежа стали жить получше: появилась новая домашняя техника, одежда, Пашке купили скутер. Но он понимал, что гладят против хитиновых пластин. Отец стал дёрганым, злым, начал поднимать руку на мать. Павла злила зависимость от кого-то, он нагло поговорил с отцом и крепко получил. Подростковая злость перекинулась на того, кто назвался «другом их семьи». Отец отправился на новое дело, тот мудак торопил, обещал крупный куш, перед тем как «завязать». Мать и Павел ждали неделю, потом заподозрили неладное. Пашка рванул в город по известному адресу, где ему и сказали соседи, что мужик спешно съехал с квартиры. Милиции рассказать было нечего: отец подрабатывал в Питере, кем — неизвестно. Поиски по ночлежкам, больницам и моргам ничего не дали. Мать тяжело переживала, её зарплаты едва хватало, чтобы не протянуть ноги. Пашке надо было доучиться и поступить. Хорошие вещи постепенно распродали. Однажды мама тихо умерла в постели, укрывшись с головой. Сердце остановилось, словно все страхи обрушились на неё и придавили. Павлу помогли в соцслужбах с похоронами и ПТУ. Он начал жить один, отвечая лишь за себя. Оказалось удобно. Находил забитых запуганных женщин постарше, которые обслуживали его за само мужское присутствие в доме, но семью не заводил, к чужим липнущим детям не привязывался — затея совершенно ненужная. Сожительницы его всегда немного боялись — Абрамов чувствовал. Съезжал после первой истерики и разговора, мол, мы же семья. Понятие «семья» для него обесценилось давно. Все женщины сливались в один заёбанный жизнью образ. И вдруг Абрамов встретил Её. Молодую борзую суку, которая умело прятала хищную личину под кукольной маской. Коринка из параллельного класса, всегда твердившая, что будет моделью, как Наталья Водянова, изменилась. Стала другой. Добилась всего, вырвала счастливый билет, отгрызая чужие руки. Паучиха! Первая баба, которая выпила с Павлом на равных! Отношение к семье и сердечным привязанностям — в этом мнения Абрамова и Шаталовой сходились. Сладко трахнулись, подоминировали, раздавили — разошлись. Держали рядом только пришибленных и безумно зависимых. Такие не посмеют надавить или предать, тихо паразитируя на сочной плоти хозяев. У таких, если перемолоть на мясорубке, будет вкус говядины, а не насекомых и людей. Корина научила себя слушать и уважать, и каким-то искажённым умом дошла, как нужно себя вести с таким, как Жук. Вот и сейчас показала на минуту свою уязвимость и слабость… Филатов, значит? Неужто… залипла? Захотела простого бабьего счастья? А тут кусок вынули из хелицер. Филипп оказался из другого замеса. Для него любовь играла на скрипке, а не скребла мелом по доске до зубной боли. Фил… мог бы Коринку изменить? Да хрена с два. Начинает светать, когда бодрое такси подъезжает к Усадьбе. Жук, с мятой мордой, невыспавшийся и злой, платит опять улыбающемуся мужичку. Хочется втащить прямо в белые зубы позитиву и кровь растереть по губам. И не такие хотелки сжигать приходится — Жук знает им цену. Нормально припарковаться таксист не смог из-за двух огромных фирменных фур. Павел хищно ведёт глазами. Привезли оборудование для ринга! На три дня раньше срока. Шаталова будет пиздец, как довольна. Большое шоу не за горами, и подготовиться надо на двести процентов. Рабочие, как муравьи, разгружают фуры. Грёбанного инженера не видно. Жук двигается в сторону стройки, когда слышит мрачный голос Филатова: — Это вроде как оборудование для спортзала. На первый взгляд и по документам. Но я столько ходил на спарринги к сыну, что не узнать части ринга не могу. Кроме того, привезли несколько роскошных кресел, ряд электрических реклайнеров и несколько рядов красных слайдингов. Явно не кино смотреть. Говорю вам, Григорий. Она собирается оборудовать не просто спортзал, а площадку для зрелищ. — У вас талант совать свой нос в самую жопу, — цедит Павел, стремительно подходя к Владу и нанося сильный короткий удар в лицо. Филатов падает как подкошенный. Жук поднимает отлетевший телефон, подносит к уху. — Отбой, святоша. Инженеру немного показалось. Сам он где? Да вот и я удивляюсь, почему не дома в тёплой жене. Я, кажется, тебя просил спрятать сынка. Знаешь, сейчас где он? С Богомолом в Питере жахается. Пидор сраный! Получите все по полной! — угроза эхом проносится по территории. Жук волоком тянет длинное нескладное тело в подвал. Там у Паучихи есть два пластиковых бокса с вентиляцией. Главное, не позабыть её включить… Влада Павел бросает на вмонтированную в стену скамью. Шмонает на предмет второго телефона, рации, ножа и того, что сойдёт за оружие. Оглушённый Филатов вскоре приходит в себя, ощупывает разбитое лицо и с трудом садится. На него через стекло, не моргая, смотрит Жук, крутит сотовым и кривит рот. Влад опускает голову: он попал в ловушку по неосторожности, уверенный, что Цербер Чёрной вдовы в отъезде. И отца Григория подставил, и… мужчина дёргается, стекленея взглядом. Но Жук уже звонит по его телефону, без лишних эмоций на потемневшем от недосыпа лице. Влад голоса не слышит, но по движению губ и адскому блеску глаз понимает весь ужас случившегося. — Лора Филатова? Пра-а-астите, что в такую рань беспокою. Это Павел из Усадьбы. Тут небольшое несчастье произошло, на ногу вашего супруга упало тяжёлое оборудование. Не переживайте, просто размозжение мягких тканей. Обработали, перевязали. Но за руль ему нельзя. Вам бы самой подъехать его забрать. Сможете? Нет, так я и сам могу чуть позже. О, отлично! Жду. — Жук сплёвывает холодную учтивость на пол и уходит из подвала. Влад заметался в своей камере, едва борясь с головокружением. Тревога бьётся слабой пичугой: ударит и её? А потом? Что этой мрази придёт в дурную башку? Падальщик возьмёт верх над естественным врагом в природе. Над женщиной… Жук Ларису бить не стал, хотя не отказал себе в наглости обшарить тяжёлым взглядом точеную, грациозную фигуру, лишь подчёркнутую спортивным костюмом. Волосы — простым узлом на затылке, большие зелёные глаза без макияжа — чуть навыкате, но с французским шармом, маленький курносый нос… Мать Фила выглядит как долговязая девчонка, если не знать, кто сидит внутри лёгкого тела. — Здравствуйте! Где Влад? Как он? — резкая, угловатая из-за волнения, Лариса забыла осторожность в наспех оставленной квартире. Жук не выдаёт задуманного ухмылкой. Эти суки-хищницы все как на подбор — в его вкусе. Но бояться, сосать и уважать самцов должны все бабы! Глаза Лоры становятся ещё больше, когда Павел без слов с полминуты распыляет ей в лицо газ из доработанного по спецзаказу баллончика «Контроль». Мало ли на кого нарвёшься при разборках? Лариса оседает в грубых больших руках, Жук едва её ощущает. Тростинка, правда, внутри титановый стержень. Подержал, обнюхал чистую кожу без капли парфюма. Нет, на неё не встаёт. Не понятно, почему: с виду живая и слабая баба, как все бабы. Засадить бы ей по самые гланды за все откушенные после спаривания головы. Но эта и без физического насилия будет сломана! Тащит богомолиху во второй бокс, внимательно следя, чтобы не пришла в сознание и не обернулась. Владу показывает жену как трофей, грузит в бокс напротив — пусть смотрят глаза в глаза и мучительно переваривают, во что вляпались. Потом набирает Корину. Паучиха с кем-то уже болтает. Жук на третьей попытке плюёт. Скоро всё узнает. Есть ещё один перец, голос которого хочет услышать Павел, посмаковать досаду и тревогу, подёргать за нервы. Вырванный из рук полюбовничка Фил отвечает не сразу: — Кто это? Говорите! — Доброе утро. — Доброе оно было бы часа через три. — Я ж не виноват, что ты полночи по говну ездил. — Абрамов? Вы охуели мне звонить? — Фил прокашливается, что-то говорит Комарику. Его Жук ощущает рядом с богомолом, отчего жестоко передёргивает. — Ты, сучонок, я слышал, Хозяйке отказал в неуважительной форме. Так вот. Контракт ты подпишешь уже сегодня. Мотивацию сейчас пришлю по фото. Если пизданёшь кому — пеняй на себя. Шутить я перестал лет пятнадцать назад. Смекаешь? Смотри снимочек и выбрасывай тело из постели. Перед Кориной Игоревной предстанешь в парадном костюме и чистых трусах, чтобы дерьмом даже не пахло. Повинишься, руку поцелуешь, туфли оближешь. Слышу по дыханию, убить меня хочешь? Поживём — увидим, Фил. Давно Павел так не глумился над потерявшим контроль сильным противником, зная, что в ответ лишь лязгнут зубами и промолчат. Представилось посеревшее лицо Фила и белое, как мел, Славочки. Теперь утешай своего горе-актива, пытайся сказать, что всё будет хорошо. Нихуя хорошо не будет! Уже нет.