Богомолец

***

— Ас-салям алейкум, раис Джибэйд! — Корина растягивается на диване как кошка, и отпивает прохладного морса. Сушняк делает тембр голоса сексуально хрипловатым и низким. — Беспокоитесь за организацию? Ну как же, вы — почётный гость! Этот Каирский чёрный скорпион так же щепетилен, как и разборчив. Первая опасная связь Шаталовой. Тогда она отдыхала в Египте и перебрала с насыщением. Опьяневшую от десерта паучиху подобрал прямо на улице роскошный лимузин. Джибэйда Эхаба в Хургаду привели неотложные дела, а дорогая кукла, едва стоявшая на ногах, притянула внимание мультимиллионера. Джибэйд внимательно рассмотрел находку и понял, что не ошибся с первой оценкой. Говорили на французском и русском — у араба были важные партнёры из этих стран. Корина оказалась «своей» по всем аспектам, даже разделяла страсть к боксу и боям без правил. Блистательная ненасытная хищница. Госпожа. Паучиха. Джибэйд признался ей не сразу. В его гостиной, пропитанной дорогими благовониями до тошноты у простых смертных, Шаталову накрыло расслабление. Изящно взять её за горло мужчине помог многолетний опыт в бизнесе. Поддел идеально отточенным когтем корочку с раны высокомерия, взял на понт, скормил постную прослойку слабины, чтобы Корина клюнула на наживку, поверила, что ей позволили «вести» в большой игре. Женщина очень хотела в общество нефтяных магнатов и европейских лордов-пэров, где ставки несоизмеримо выше тех, которые она до этого делала. А Бернгардовка — это даже не точка на карте, а пылинка с лапки комара. Пара прилётов араба в Питер подзатянули петлю. Для пятидесяти лет он выглядел великолепно даже без прикрас грима. Скорпион был доволен, облизывая свои полные чувственные губы. Корина хорошо дрессировала людей. С её помощью и влиянием для Джибэйда открылись многие двери и реализовались порочные страсти. Американские «партнёры» на горячее русское гостеприимство подтянулись махом. Их Джибэйд близко всё же не подпускал — опасны, некрасивы в ведении бизнеса, беспринципны, с абсолютно атрофированным благородством. Корину предупредил: с руки не покормишь — отхватят по локоть, посему вейся змейкой, нахваливай, восхищайся даже тупыми шутками. Шаталова училась старательно новым приёмам, ведь учителей класса люкс у неё ещё не было. Через год тарантул и сколопендра ссались от неё золотым дождём. Ради «мадам Корин» прятали поглубже гангстерские замашки и понемногу осваивали русский. — Подготовка почти закончена, уважаемый. — Это очень хорошо, хабиба, что у тебя всё получается, как задумано. Мой боец — мой козырь, я уверен. И всё же я хотел бы лично переговорить с рефери, которых ты пригласила. Это можно устроить? — Конечно, передам все их контакты. Ещё не поздно высказывать пожелания. Ваша неподкупная честность и репутация человека слова меня абсолютно успокаивают. Проверьте всё ещё раз намётанным глазом. Женщина льстит умно и красиво, но и открыто намекает, что ни минуты не дремала в облаках. Скорпион всё еще испытывает её и тщательно прицеливается, чтобы молниеносно впрыснуть дозу сладкого яда. А это пострашнее паучьих тенёт. — Но при этом я слышал, что американцы попытались надавить на тебя, чтобы перенести встречу. Это недопустимо, хабиба. Дай им понять, что нет времени выводить допинг из крови или отчаянно натаскивать своих бойцов на кровь… — Раис Джи… бэ-э-эйд! — Корина хрипловато тянет имя араба, сладко и медленно размыкая чуть залипшие губы, но мужчина на другом конце связи ясно слышит, как в меду хищно чвокают хелицеры. — Я никого не собираюсь ждать, моё время слишком дорого. Ставки и инвестиции сделаны. Приглашения высланы заранее, чтобы всё взвесить. А если кто-то не успел наточить свои клыки и кулаки, им будет засчитано техническое поражение. Вот только те, кто выбывают, замучаются потом восстанавливать своё право поесть из этой кормушки. — Умница! — Джибэйд едва касается губами мундштука, но это иллюзия, курит он тоже жадными глубокими тягами, отбирая у самого себя. Корина хорошо слушает, но забивку своего кальяна араб не доверяет никому. — Кто помогал тебе делать ставки, хабиба? — Никто, раис, — молниеносно отвечает женщина. — Я верила много и долго, пока не научилась фильтровать советы. Все мы живём для своего удовольствия, не так ли? Так откуда кому знать, чего на самом деле хочет Паучиха? Джибэйд, чуть помедлив, выпускает идеальное колечко дыма, щиплет пальцами тонкую переносицу. Опасно женщине так увлекаться боксом, появляется мужская хватка и скрытность. Ей, без сомнения, помогли, только кто? Ставки не просто грамотны, если сыграют — Корина сорвёт огромный куш. — Ты любишь рисковать, хабиба. Мне нравится. Шаг назад — тоже движение. — Как в боксе. Думающий боец, боец агрессивный, умело выстраивающий защиту — каждый планирует шаги. Что Джибэйд по-настоящему не любит, так это женщин в тяжёлом спорте. Но в мозгу бьётся и подсказывает, что в их животном Царстве другие правила. В мире насекомых Королев хватает… А ещё раис Джибэйд не любит обнажать даже запястье у своей слабости. Но тут жгучее желание опережает на круг расчёт и осторожность. У каждого в голове своя война. Он долго раскачивается с вопросом, но промолчать не может, чёрный скорпион любит играть открыто. — Скажи, хабиба, твой отчаянный племянник ещё не оставил парнишку с печальными глазами? Славу, кажется. Джибэйд слышит этот звук, похожий на зловещий стрекот или треск. Он ясно представляет, как искажается лицо Корины, перемалывающей вопрос. Она не может не заметить интерес Джибэя, вспыхнувший в смоле зрачков. Тогда решила, что показалось, но араб подарил Комарику коробку с восточными сладостями. Славка почти спрятался за Макса, хлопая светлыми ресницами, презент не схватил сразу, отказался. Джибэйд подошёл снова, когда ребята уходили с приёма раньше остальных. Максу опять поплохело после реабилитации, тошнило даже от запаха алкоголя. Святой Славичек его опекал, как сакральный скарабей навозный шарик. Кора давно бы извела родственничка, но нет же, послал инсектобог ангела спасения. Три раза вытаскивал за ноги Максима с того света. Даже академку в своём библиотечном из-за него брал. «Идиот блаженный! Ничтожество членососущее! Выпить до дна, оставить жалкую лягушачью шкурку и пару прозрачных крылышек!» — Хабиба, не смей… Холодный голос Джибэйда оставляет ожог на коже. Корину жестоко передёргивает. — Раис, почему?!.. Почему этот затраханный Славик? Лучшие женщины мира придут к тебе, едва помани… Араб откидывается на подушки своей тахты, выдыхает, чтобы унять нахлынувшее наэлектризовавшее возбуждение. — Хабиба, ты хорошая ученица. Но бесишься, словно Слави́к твоя главная проблема, а это не так. Не так! Все любовники одинаковы, и каждый имеет свою цену. Мой дед любил женщин, но умирал он в компании двух красивых мужчин: доктора и художника. За спиной плодили слухи, никто не допускал очевидной правды, что один продлевал жизнь, второй рисовал отголоски былого могущества. А женщин не оказалось рядом по самой банальной причине: тех, что любили его, старик пережил, а заводить новых молодых подружек — терять последние силы на ревность и потуги производить впечатление жеребца — увольте, силы ему нужны самому. Дед считал важным быть идеальным в глазах общества и таковым слыл, и лишь он сам знал, насколько жаден. Корина шипит от бессилия: — Нравоучаешь меня, раис Джибэйд? — Немного. — Араб нанизывает колечки дыма на её ярость. — Так вот, дед не метил в мудрецы, но сказал мне несколько небанальных вещей, которые я помню и передаю тем, кто мне нравится, хабиба. Ты же мне нравишься? Корина, обескураженная вопросом, притихает. Она расплескалась, хотя обещала себе быть сильной. — Ты правильно молчишь, девочка. Мне нравится. Кивни, если хочешь знать немного больше, чем все мои компаньоны. — Джибэйду не нужна видеосвязь, чтобы увидеть этот кивок, он хищно улыбается. — Не позволяй женщине работать, не допускай, чтобы твой враг начал задумываться, не раскрывай имени того, кто может на тебя повлиять, не занимай дважды у одного человека, не показывай никому лицо своей ярости. Ведь когда ты в бешенстве, значит, не контролируешь ситуацию, а это недопустимо, хабиба. Я смогу посадить тебя на трон и буду смотреть, как ты посылаешь на смерть войска одним лишь пальчиком. Ярость тебе к лицу, Кора, ты умеешь её носить по-мужски. А теперь о Слави́к… Я хочу его на дыбу за своё влечение. Это идеальная жертва! Не смей покушаться на мою добычу, хабиба, иначе… — голос чёрного скорпиона грубеет, становится хриплым, рычащим. — Я поняла… Трахни и сожри его, Джибэйд, — сладко щёлкают паучьи хелицеры. — Никто не поймёт, что это была твоя сучья слабость. — Тогда сделай так, чтобы на этот раз мне не помешали, Кора! А потом… можешь оценить эту услугу. Хочу посмотреть, чему ты у меня научилась, — араб отбрасывает мундштук на подушки и резко встаёт, — когда я услышу твою цену! — Про трон, Джибэйд… — Паучиха облизывает губы. — О чём это ты говоришь? — Моя доверенная в России. Ты хорошо ведёшь дела, но мне нужно убедиться ещё раз. — Достаточно ли я мерзкая тварь? — Корина выпивает залпом целый стакан, внутри всё выгорает от ярости. Проверки! Проверки! Проверки! Сколько ещё её будут проверять?! — Наоборот, сейчас для меня ты слишком прекрасна. Корина прикусывает губу и встаёт, движения резко теряют плавность и грацию, теперь о неё можно порезаться. — Я буду вашим представителем в России, раис. Джибэйд удовлетворённо кивает. Цветные воспоминания накатились, словно в молодости, когда он подсел на «марки» диэтиламид d-лизергиновой кислоты. Джи взобрался бы на Эверест и помочился бы сверху на этот грёбаный мир, но… Именно дед тогда выдернул за волосы, не дав улететь безвозвратно. И спустя несколько лет после смерти старика, он увидел такую же силу в глазах худенького паренька, стоящего рядом с племянником-наркоманом Коры. Тонкий, странный, не жалеющий себя из-за отчаянной первой влюблённости и веры, что может спасти. Сла… ви́к… Сла… ва… Сла… бость… Корина несколько раз перемеривает шагами новенький спортзал. Запах резинового покрытия и кожи немного раздражает, но всё успели установить раньше срока, и теперь можно вентилировать и проветривать. Скоро тут будут витать ароматы повкуснее: ярости, мускуса, пота, отчаяния, пряности первой капли пущенной крови в шлейфе дорогого парфюма. Она старалась прежде всего для себя! К шоу всё готово! Монотонные глухие звуки крушат мозг на особой волне. Корина нарочно, стуча каблуками, входит в тренировочный зал. Фил атакует мешок барабанными ударами, словно выбивает из него дух. Выражение лица Филатова, застыв непроницаемой маской в день подписания контракта, больше не меняется, только сильнее бьётся вена на виске. Корина приваливается плечом к дверному косяку… Хор-р-рош! Фил Контракт с совестью и честью. Сначала я хотел позвонить в полицию, потом вспомнил о пропавших в Усадьбе пацанах. Мне нужно туда, официально, видеть самому, хоть немного контролировать ситуацию или хотя бы отслеживать. Славка сидит рядом, опустив плечи и уголки рта. Ещё час назад, такие обезоруживающе счастливые, мы каменели от новостей. — Фил? — Я думаю… — Я знаю. Не надо думать мимо меня. Поднимаю на него глаза, словив рукой за затылок, тяну на себя в поцелуй. Безвкусный и болючий. — Родители у Жука. В Усадьбе Шаталовой. Меня вынуждают подписать контракт с клубом. — Ты не один… — Славка резко тянется за штанами, но осекается под моим взглядом. — Они сумасшедшие?! Так нельзя, не девяностые! Держать в заложниках людей им не позволят! Отец поможет… — Людей. Ты правильно сказал, Слав. Только мы не совсем люди, не забыл? А свои, там, в Управляющем Улье, уже куплены Хозяйкой. Иначе бы она не питалась так безнаказанно. Славка тянется и крепко обнимает. Да, он не был готов, не хотел такого поворота, решившись всё круто поменять в своей жизни. Я ощущаю его тревогу за меня, оценив силу. Славка не слабак, сейчас он не жалеет меня, не успокаивает, просто погреть пытается. Потому что я леденею с каждой минутой. Славу нельзя брать с собой во всё это. Мне совсем не останется места для обороны и для финтов. Если ему тоже начнут угрожать, не знаю, насколько хватит Богомола. — Мы справимся. Дай мне время тоже подумать? — Славка легко касается моих крепко сжатых губ. — Они не посмеют навредить твоим родителям, слышишь? Нужно понять, для чего Шаталова так неистово тебя заполучила… Он просит потерпеть, шепчет на ухо, продолжая обнимать. Хороший, добрый, нужный. Славка собирает ошмётки лопнувшей надежды и теперь клеит эти крохи в броню. Для меня. Возвращает, реанимирует по глоточку, по поцелую. Я беру за плечи, отстраняю. Не резко, не раздражённо, прошу сказать «прощай», но он поджимает губы, вспыхивает. — Я ни на шаг не отойду, Фил! — Нечего тебе там делать! — теперь мой залп отчаяния, больше похожий на хрип. — Расскажи Григорию. Он должен знать, что мы в Усадьбе. — Фил? Почему ты один, где остальные? Я не оборачиваюсь на голос Хозяйки, позволяя себе огрызаться через намордник — хотя бы так. — Обеденный перерыв. — Разбиваю слова ударами и вмазываю их в кожаную поверхность мешка. — А ты почему не отдыхаешь? — она смотрит в спину, как я начинаю усложнять работу ног, прыгая и раскачиваясь вокруг снаряда. — Не хочу! — со свистом выдыхаю. Помогая зубами, снимаю перчатки, теперь скачу со скакалкой, потом в душ, потом видно будет… Звук хлёсткий, свистящий, почти не видно, что сверхбыстро лупит по резиновому покрытию. Всё изнашивается, но не ярость… Несколько раз нарезая круги вокруг Усадьбы, я видел Григория, он наблюдал за мной. Я чувствовал тревогу и поддержку на расстоянии. Славка не приходит. У меня во рту пересыхает, когда думаю о нём и о родителях. К ним меня пускают без проблем. Вот только я чернею, как головешка, не в силах долго смотреть, как их держат… в банке. Я и сам ощущаю себя в банке или наколотым на длинную иглу, с которой, как не трепыхайся, не сорвёшься не покалечившись. Мама влипает ладонями в стеклянную стену, отец тоже подходит. Я ненавижу это стекло. Один раз даже ударил кулаком. Жук тут же подлетел, рыча, что прикроет лавочку посещений, если буду психовать. Я прихожу и сажусь на выделенные пятнадцать минут, и мы говорим глазами. Отец мрачен, а вот мама меня беспокоит. Видимо, что-то из её прошлого остаётся для меня за кадром. Мама переживает заточение как-то по-особому. У неё глаза с каждым днём становятся всё более стеклянными, внешне женщина, она смотрит как насекомое и голову поворачивает так же. Маме на работу в дендрарий я отзвонился, а с тренировками пацанов и Семёновым договаривался отец Григорий. Это мне Славка пообещал, после того как… Я, кажется, сказал «прощай». — Сам в это веришь? — Комаров упрямо поджал губы. — Ты больше не один. Ну и кто после этого Комарик? После очередного свидания, когда внутри у меня всё сворачивается в чудовищную пружину, я сгребаю Паху за грудки. — Хорошо подумал? — Большеголовый опасно ведёт плечами. — Зачем вам оба?! Отпустите женщину. Ей там больше нельзя! — не знаю, рвётся ли наружу тошнота или ярость… — Я тут ничего не решаю, — хищник скалится. — Иди к Хозяйке, Филатов. Корина кусает губы, молчит, смотрит сквозь меня, словно взвешивает каждую мысль, обещает подумать. На спарринге я срываюсь на всю голову, как отбитый. Давно такого не было, чтобы контроль схлопнулся, как мыльный пузырь. Прилетает Серёге Березину, поздно я собираюсь. Не помню, на каком ударе срывает планку. Закричал Гарик Старков, Шефнер рванул с криком «брейк» и надеждой, что я его слышу… Голубые Серёгины глаза совсем белеют, каскад бешеных ударов он отражает, потом пропускает хук, кросс и падает на колено. Его собой закрывает Гарик. — Фил, ты охуел?! Озверина нажрался?! — Богомол! В голову шибает, прикручивает напор… — Бля. — Я присаживаюсь перед оглушённым Серёгой. — Дружище, прости… — Что с тобой? — тренер мнёт плечо до синяков, я почти не ощущаю трения. — Сам не свой. Дома что? Я помогаю товарищу по клубу подняться, чувство вины горчит, как крепкий кофе, бьётся пульсом в горле, в виске. Ненавижу себя за то, что пропускаю удар, хотя и знаю — противник любит жить не по правилам. Тренер закуривает в моём присутствии, чего себе никогда не позволял при своих подопечных. Морщится от крепости сигарет или от того, что произошло на его глазах. — Фил, все мы не понаслышке знаем твою силу, — выдыхает Шефнер, словно продавливает наболевший ком сожалений. — Но ты смог стать бойцом грамотным, думающим, не тратящим силу на то, чтобы раздавить соперника только напором. Ты не нокаутёр, ты виртуозный и ловкий спортсмен, с особой постановой боя. Отличной от основных стилей. Я уж точно таких боксёров на своём веку не встречал. То, каким ты был больше десяти лет назад, я вспоминать не хочу. Пацан, бля, едва оформившийся, полный дикой злой ярости. Я учил, обтёсывал, объяснял… Нельзя было тебя упустить, понимаешь? Соблазн велик, ведь когда сила есть — ума не надо. Помнишь? — Тренер гасит бычок, едва не растирая его пальцами в труху. — Но сейчас ты выпустил демонов пострашнее подросткового бума. Что происходит? Что ты знаешь, о чём думаешь? Ты словно на автомате эту неделю. — Думаю, сюда везут настоящих монстров, чтобы натаскать на живых файтерах. На нас. Шефнер подходит ко мне почти вплотную. — Ты, Филатов, американских фильмов насмотрелся? «Ага, которые «Люди в чёрном», — плетётся ядовитым плющом по языку, но я молчу. — Артур Денисович, а вы остряк! — На остывающую голову набрасываю капюшон олимпийки, а руки сую в карманы. — Мы видели имена приглашённых бойцов и их охуенную результативность. Эти панчерыдолжны быть не просто на слуху, они должны с верхних строчек рейтингов не опускаться. А вы их знаете? Я тут пару видео с записью их боёв у Шаталовой попросил. Она сделала большие красивые непонимающие глаза и отправила в зал. Мы не готовы к тому, с кем столкнёмся на ринге, Шеф. От слова совсем. Подписались на бои вслепую. — Фил, я не проспект, чтобы так просто чужими показателями запугиваться. Но увидел и понимаю, что Шаталова замутила нездоровую движуху. И бабки тут закручены нехилые. Шефнер — хороший правильный мужик, вкладывает душу в работу. Сколько отбитых пацанов через спорт вернул к нормальной жизни и на пинках — в ПТУ. И жена у него Маруся — ему под стать, сдобная такая, как и её пирожки, красивая и простая. Таскает мужу обеды и нам перепадает немало: и на праздники, и на днюхи. Печёт она прямо из воздуха, даже простые начинки из капусты и картохи выходят бомбическими. Сын тренера погиб рано — больная тема. Маруся после потери долго и тяжело отходила. А Денисыч, тогда почерневший, на тренировки приходил, и мы не расспрашивали ничего — видели, как всё внутри мужика крошилось, когда он смотрел на чужих и живых пацанов. Я сейчас из молодой шкуры вырос, сбросил её. А помню, как сейчас, сколько он и отец в нервную складчину бились со мной. Усмиряли нрав. Шефнер — в тренажёрке, батя — дома, стоя напротив, «лапами» сдерживая мои бешеные удары. Тогда мой стакан был наполовину пуст, я не верил, что могу полноценно жить в этом мире. Вот только Шеф не знал, кто затесался в его команду. А отец знал, он ходил на тренировки, спарринги и соревнования, наблюдал за мной и моими противниками, цепко подмечая, где я откровенно палился. Боксёры каты с виртуальным противником не показывали. Отец мне говорил, я слушал, так и научился чувствовать силу соперника напротив и соизмерять свою. Чтобы никому из зрителей и в голову не закралось, что мои атаки слишком необычны. Животное отличается от человеческого, а реакция тем более — включается интуиция с пол-оборота, видишь, даже как расширяются поры кожи файтера напротив, как дрожат мускулы лица, дёргаются нервы. Ловишь любое движение глаз, нет, движение мысли в глазах. Всегда интересно вставать в спарринг с кем-то чужим. Он приносит свою ярость, свой стиль, свой запах. И вдруг после первого раунда перед гонгом, на третьей минуте, видишь его как мошку на ладони. Второй, третий, четвёртый раунд — играешь как кошка с мышью, даже стыдно иногда было за себя. На пятом раунде, получив мысленно оплеуху от Шефнера, выходишь на честный бой, отключив часть своих инстинктов, даже пропустив пару «банок», чтобы болельщики поорали… Эх… Сейчас настрой не тот, ибо настройщик не я сам, а Хозяйка. — Если и дальше так будешь продолжать и не слушать меня, то… — Шефнер смотрит пристально, — я отстраню тебя от боёв, Фил. У меня под наглую улыбку перекраивается лицо. — Вы ещё не поняли, тренер? Тут вы ничего не решаете. Всё куплено и оплачено. Контракты подписаны. Наверное, говорить правду в лицо — это всё равно что бить наотмашь. Артур Денисович бледнеет, потом сминает вторую сигарету. Он, конечно, чувствует подставу, как опытный и честный боец, но до последнего не верит: «нешто так можно-то» в бывшем совке. Всё-таки он хороший мужик, такие люди не должны переставать верить в справедливость и Деда Мороза до самой старости. Я протягиваю Шефнеру руку, он смотрит на неё, словно она уже стала лапой-пилой богомола. — Благодарю за всё, что вы для меня сделали, Шеф.

***

Всегда считал, что женщина, сидящая за рулём навороченного «гелика» или за таким вот огромным тяжёлым столом, смотрится нелепо. Корина меня расстреливает глазами, а Жук из кресла у окна с удовольствием считает падающие на пол гильзы. — Что за заявления, Филатов? — Шаталова приподнимается с места, она даже давит по-мужски. Где нахваталась? Кто её дрессировал? — А вы хотите, чтобы человек увидел, как развлекается ваша гнусная элита? Шефнер, по-вашему, дурак и не срастит, что бойцы малость не того поля ягоды? Пусть проведёт с ребятами бои и валит домой в Северную столицу. И обеспечьте им хоть одну победу, это лучшие бойцы клуба. Корина садится ломать «Паркер», теперь она смотрит на Павла. — И что ты предлагаешь, Богомол? Кого тебе подать секундантом, если Господь Бог немного занят? — Отец или мать подойдут. Зачем держать обоих. И вообще, сколько вы это планируете делать? У матери подруги хватятся и… — Нет у неё подруг! — выплёвывает Корина ядом, кажется, что стол дымится. Нет, потому что и у неё не было этих подруг! Паучиху утомляет и бесит наличие таких проблем. Держать пленников в боксе бесконечно она не может. — Планируется уничтожить род Филатовых после шоу? — Я скрещиваю руки на груди. — Не делаете долгосрочных планов? Что ж… если почувствую, что моим родным угрожает реальная опасность, то защищать вас придётся от меня. Жук подходит сбоку, дыша немного тяжело. Он хочет мне вмазать, даже больше — может. Я подписался под всем, под любыми манипуляциями. Мне составили особенный контракт. Это произошло, когда при мне отключили подачу кислорода в боксы. Родители тут же оборотились, я мог лишь рычать и смотреть, как два хрупких маленьких создания застыли на скамейках. Тогда была сорвана первая печать. Павел ударил в челюсть, я не почувствовал боли. Меня «убедили» бы в чём угодно, даже если бы поставили раком, я бы уже не ощутил, что ебут. Корина видела это отмирание естественных тревог, понимала всю необратимость, но назад пути не предполагалось. Абрамов следил за мной, как привязанный. В спаррингах с нашими я не стоял, просто тренировались в одном зале. Ребята прятали взгляды, я даже есть с ними не ходил, чтобы не было необходимости говорить. Шаталова бесилась, я менялся. Как-то она просто залезла мне в трусы, сжала тонкими пальцами член и велела обнять. Как я это сделал, ей не понравилось. Павел успел отнять, иначе бы придушил и не понял, что сделал. Абрамов ударил в ухо — что-то ощутимо оборвалось внутри. Корина меня хотела, как всех, кого подминала под себя. Но дошло до неё быстро — Фил стал опасен. Я и сам это чувствовал. Мне не хватало опоры, не хватало отдушины, надоел сиренево-розовый оттенок в глазах. Я почти не различал зелёный, ночь была туманнее и светлее, огонь и свечение — резче и ярче. Если такова она, жизнь в розовом цвете, так ебать я хотел такие мечты… Ночью задыхаясь, вылетаю в сад, мокрый и полуголый. Охранники привыкли ко мне за две недели, даже один раз отмахнулись электрошокером. К родителям было не попасть, я наматываю десять кругов по асфальтированной дороге по всему периметру, пока не остываю. Рядом звенят комары, рот наполняется слюной автоматически. Глупые служанки Госпожи или?!.. Я отступаю во мрак резной беседки, меня обнимают знакомо и до стона. Славка исступленно целует, не произнося ни слова; я отвечаю, понимая, что это сон, какой-то нереальный морок. Никто бы не подпустил ко мне Комарова и на пушечный выстрел. Как меня не ёбнул сердечный приступ, видимо, все инсектоангелы потрудились сверхурочно. Очнулся, когда меня пёр на себе Павел. До измятой бессонницами постели, на которой уже успели сменить простыни. — Сука, ну ты и проблемный! — хрипит Большеголовый, вяжет мне руки, когда я отпихиваю большое тело, крутит головой. — Вроде не долбишься, а ведёшь себя, как нарик чумной. Кора отпустит твоего отца. Если думаешь о матери, прекращай загонять, и приходи в себя. Я с трудом фокусирую воспалённый взгляд, слежу, как Павел ходит по моей келье, будто что-то ищет. — Комара твоего пришибу, если ещё раз сунется, так и передай! Не сон?! Не сон… Абрамов матерится и хлопает дверью. То, куда я проваливаюсь до утра, не имеет научного названия, но впервые за долгое время отдыхаю физически.