Богомолец

Разбудил меня отец. Взглядом. Настолько тяжёлым, что я резко дёргаюсь на постели. Отец сидит на самом краю. Я молча обнимаю его до хруста костлявого тела. — Фил, маме совсем невмоготу… там. Я на любую сделку пойду, лишь бы её отпустили. — Я чувствую. Что? Чего я не знаю?! — Спускаю с постели ноги. — Есть то, что невозможно забыть. Ещё до встречи со мной маму поймали энтомологи. Они кормили, изучали, подсовывали самцов для спаривания, а Лора… понимаешь… она всем отъедала головы, не подпускала к себе. Почти озверела, почти дошла до точки невозврата. Но тут один горе-порнограф опрокинул террариум… Она убежала, забилась под шкаф и вылезла лишь поздно ночью. Отец говорил, а меня всего било током. Понимал, насколько повезло родиться в моей семье. У Лоры же по понятным причинам была лишь мать, мрачная, молчаливая, ненавидящая весь мир людей и ущемившая в правах себя в нём. Лариса после семи лет была практически предоставлена самой себе. Мать готовила, одевала, давала денег на проезд и всякие школьные запросы, но дальше этого материнский инстинкт не забрёл. Видимо, с ней обходились так же, если другой модели «семья» женщина не практиковала. Лора чувствовала, что в их семье не всё так просто, но детским умом решила: всё из-за того, что бросил отец. А мама, как в кино, любила лишь одного мужчину и осталась с разбитым окаменевшим сердцем. Лора рано стала самостоятельной. Мама появлялась дома лишь вечером. На выходных, приготовив, постирав и прибрав квартиру, мать уходила в свою комнату без телевизора и телефона. Лоре туда заходить запрещалось, только позвать на чай или за помощью по урокам. Но девочка мечтала, что будет умницей, не расстроит маму и обязательно встретит принца, который станет настоящим мужчиной в их семье. Мать пристально смотрела за Ларисой во время еды. Она почти не спрашивала про школу, но задавала странные неловкие вопросы: нравятся ли мальчики, о чём дочь думает, глядя на них, как реагирует на касания. Лора смущалась: в пятнадцать лет в голове одна романтика, а первый мальчик, к которому тянутся глаза и сердце, очень часто оказывается «не тем». Ларисе немного повезло, а однокласснице — нет. Она стала свидетельницей довольно некрасивой сцены. Парень, которого Лора выбрала предметом первой робкой любви, поигрался и выставил ту, другую девочку, потаскушкой. Представила, что она, наивная дурочка, могла бы стоять там, осыпаемая смешками и сальными взглядами, и внутри щёлкнуло. Резко. Болюче. По всем позвонкам, как по кнопкам, и хрустнуло в районе поясницы. Хорошо, стояла далеко, в стороне у кабинок для переодевания, не поддерживая травлю. Обратилась в богомола, очнулась в ворохе своей одежды. Из раздевалок всех выгнал обозлённый физрук. Подростки в старших классах всегда ведут себя вызывающе. Двери захлопнул, хорошо не замкнул, видимо, оставил для уборщицы. Старушка белую, как смерть, голую девчонку и нашла. Хотела понестись к завучу, но Лора вцепилась в застиранный синий халат. Шептала, молила, говорила, что никто не обидел, спазм был сильный от месячных до полуобморока. Уборщица взялась за сердце, обозвала малахольной, одела худющую девчонку и утащила в подсобку поить чаем с мёдом. Вот тогда Лора и поймала себя на том, как рот наполнился тягучей слюной при виде бьющейся о стекло большой чёрной мухи… Страх сменился гневом за разбитые мечты. Домой Лора влетела задыхаясь. Мама возилась на кухне, на дикий взгляд и последовавшую истерику она отреагировала почти как чужая: — Не сходи с ума! Да мы — уроды. Насекомые. Научись с этим жить. Если себя не примешь, одна дорога — в петлю! Ну или как решишь свести счёты с жизнью. Я пойму и приму. Надеялась, что тебя этот кошмар стороной обойдёт. Надеялась… — мама судорожно глотнула, села, разом постаревшая и поломанная, глядя в пол сухими тёмными глазами. — Прости! Лора ушла с подступающей тошнотой. Начался период самоуничтожения: голодовки, прогулы уроков, нервные срывы и агрессивное поведение. Она могла заорать на задевшего её в толпе человека, кинуться с кулаками, даже не соизмеряя рост и силу. Бешеный характер Фила, помноженный надвое, — вот какой стала девочка в своей агонии. Лора не могла смотреть на себя в зеркала. Шарахалась от витрин. Отражаясь в глазах людей, она испытывала ужас: видела себя тощей глазастой тварью. Убежать от себя было невозможно, убить себя — страшно, хотя психика постепенно ломалась. В какой-то момент она посмотрела на несгибаемую мать, идущую с работы, и замерла. Лора остановила своё падение: мама справилась, её тоже вряд ли кто-то жалел. — Как ты смогла, мам?! — девчонка стояла на пороге квартиры, её трясло. — Зайди в дом! Или мне проорать на всю лестничную клетку? — Мать стиснула зубы и затолкала дочь в полусумрак прихожей. — Мне было страшно. И… я больше всех ненавидела себя. Почему меня сделали чудищем?.. а кто-то гулял с парнями и радовался первому поцелую. — Где мой отец?! Я не дура, я прочла о богомолах всё! — Лариса вцепилась в широкие худые материнские плечи. В глазах женщины лязгнула челюстями тьма. — Нет… Нет, мам… — Я не помню, Лорик… Может, и хорошо, что забыла. Если совершила нечто кошмарное… А может, он смог удрать… У меня появилась ты. И с того времени я не задыхалась в постоянном одиночестве. Лоре было шестнадцать, маме сорок пять, они напились как ровесницы и наконец-то обнялись. Схлынула обгладывающая терпение тоска, продавился в горло горький ком, вперёд, прокусив губу, выступило смирение. Лора начала привыкать к себе такой. Влад нашёл Ларису, бредущей по теневой части парка в одежде явно с чужого плеча. Ужасный спортивный костюм с пузырями на коленях и пятнами на олимпийке болтался на худенькой фигурке. В глазах растворялась блекнущая точка зрачка. Эти большие зелёные, чуть навыкате глаза были отрешёнными и пустыми. Лора дёргалась в сторону от любого резкого звука или движения в её сторону. Влад подобрался осторожно, издал звук, понятный только его биовиду, и она вскинулась. Отреагировала, хищно двинув сильной нижней челюстью. Влад протянул руку, улыбнувшись, вкладывая в жест и выражение лица доброжелательность. — Не может… быть, — хрипло шепнула девушка. — Я не одна… такая? — Не одна! — Черноволосый худой парень сделал ещё один шаг. — Я с тобой. Если хочешь, то навсегда. — Не противно? Так жить? — На земле есть твари и похуже нас. Я Влад Филатов. — Ло. Лариса Анпилогова. Я растираю лицо ладонями. Мать нужно вытаскивать из банки, пока дело не закончилось сумасшествием или потерей навыков человеческого поведения. В ней сильно отчаяние и погружение в ситуацию. Она превращается в богомола слишком стремительно. Отец не просто переживает, он испытывает ужас потерять любимую женщину безвозвратно. Абрамов застывает как броневик перед заслоном противотанковых ежей, только рычание клокочет в горле. В кабинете Коры сидит Слава. — Хозяйка, это что за дерьмо?! Что этот блаженный библиотекарь тут забыл? — Жук в три шага оказывается рядом с ненавистным комаром. Парень поворачивается, и Абрамов опять замирает. Что-то в бледном аристократическом лице безвозвратно поменялось. Взгляд стал прямым и равнодушным. Слава перестал сутулиться и теперь абсолютно выше Павла на полголовы. — Осмелина хапнул, насекомыш? — Абрамов хочет сжать тонкое плечо, но Корина ударяет ручкой о стол так яростно, что на дорогом палисандре остаётся вмятина. — Он на контракте. Наш особый гость желает видеть его в эскорте, — Шаталова скрипит зубами. — И это значит, что мы и волос на этой голове не тронем. Поэтому уймись, бешеный пёс, он чужая добыча. И это его выбор. — Да пошёл на хуй твой особый гость, Хозяйка! Я должен терпеть этого голубую соску, а ты — платить бабосы?! — Он будет получать из других источников, в долларах, — Корина гадко усмехается. — Славочка же всё прекрасно понимает, да? Для чего он особому гостю, как придётся отрабатывать денежки. Мальчик подписал внятный договор, согласно которому состроить целку не получится. Добровольное согласие и полное сотрудничество. От нас нужно немного — присмотреть. Абрамов насаживает комарика на свой особый взгляд, едва держа себя в руках. Слава выглядит так, словно отрастил яйца или… окончательно поставил на себе крест. Те, кто приедут в усадьбу Шаталовой, не просто тузы инсектомира. Они и в мире людей полновесные лидеры и хищники. Славика не просто съедят, а сожрут заживо и никому ничего за это не будет. Но, похоже, перспектива парня не пугает. — А батюшка с матушкой тебя благословили на членослужение, дивное чадо? Или заявятся сюда с полицией, молитвой, крестом и жалом наперевес? — Павел скрещивает руки на груди. — У Корины Игоревны нет ко мне вопросов, — Слава приподнимает подбородок, это выходит даже не высокомерно, а презрительно. — Но отвечу: я давно вне опеки вышеназванных лиц. Если полиция и найдёт здесь какие-то нарушения, это не мои проблемы, не так ли? Ответственность за мероприятие лежит на организаторах, я представитель сферы услуг и развлечений — персонал. — Пиздец! — Павел скалится, почти облизывается. — Тебя выебал супермен, а геройская сперма захватила твои мозги? Прям жду посмотреть на реакцию Богомола, когда твою сферу услуг пустят в дело. Слава суёт руки в карманы. На крупных кистях бьются венки. Плечи расслабленно откидываются назад. Губы манко приоткрываются. Сказать, что Абрамов охуел, — это ничего не сказать: или Комарик все эти годы делал из хищников идиотов, или он сбрендил, как мамаша Богомола, взаперти. Абрамов врывается на кухню, адски хочется бифштекс с кровью и подливой из томатов. Но шеф-повар перестроил меню под спортсменов. От куриной грудки, котлет и постного тушёного мяса глаза отводятся сами собой. Всё, конечно, приготовлено вкусно, но скучно. Павел любит сочно-жирно-пряно и острости уважает. Наверняка, когда приедут высокие гости, придётся жрать овсянку, трюфели, улиток, жаб, севрюжью икру и мраморную говядину. Солянки и рассольника днём с огнём не увидишь, как и свежего ароматного бифштекса по-татарски. На кухне киснет над тарелкой с супом Моль. Рука Павла падает на его шею, сжимает. Парень сглатывает и откладывает ложку. Слава глаза никому не мозолит, до приезда гостей убирается из поля зрения из усадьбы. Но Жука корёжит нещадно. Ему необходимо издеваться всласть каждую минуту и плевать, что Корина взбесится. Коней на переправе не меняют. И другого такого ёбнутого Абрамова ей встретить не светит. Павел громит в спортзале инвентарь. Парни из клуба Фила косятся с недоумением. Тренер пару раз подходил с разговором ко мне. Что я мог сказать? В спарринге с Жуком не стоял и о его бешеной силе мог точно так же судить, лишь глядя со стороны. Походы к Шаталовой тренеру тоже ничего не дали. Хозяйка елейно улыбалась, скаля зубки, и обещала, что всё будет на достойном уровне. Постоянно нахмуренные брови Шефнера беспокоили её не больше, чем нимфоманство комарих. Кроме того, тренер наблюдает, как меня тренирует почерневший от переживаний отец, изредка давая ему советы, думая, что я не узнаю. — Фил, что к чертям собачьим тут творится?! — Тренер, я настраиваюсь на особых противников. Должны же сыграть ставки и окупиться ожидания. Отец выносит из подсобки две кувалды с длинной и короткой рукоятью, потом выкатывает большую автомобильную покрышку. Шефнер качает головой, он уважает острые молотки, а не зубодробительные агрессивные выбросы. У меня другая цель — я не знаю, когда мой мозг отключится, поэтому должен быть уверен в своей физической силе. Танцевать я умею, но теперь приходится колоть дрова. Кора мне такую тренировку предоставить отказалась, пришлось обеспечить кувалдами разного веса и тремя покрышками. На одной, слабо накаченной, я прыгаю, тренируя смену ног и свою и так нечеловеческую координацию. На плотной шине скакать легче, но, когда поверхность норовит вывернуться из-под ног, начинаешь невольно превышать свой предел. Шефнер сейчас смотрит на меня и не узнаёт, он может только догадываться, какие чудовищные резервы я сдерживал всё это время. Мне было откровенно пофиг. Основные тренировки я провожу ночью, отсыпаясь во второй половине дня. Утром много бегаю, плаваю, морально поддерживая отца. Дни отщёлкиваются как костяшки на счётах. Вот и сейчас, молотя покрышку во фронтальной и боевой стойках, меняю лишь расположение стоп, расслабляюсь на замахе и вкладываю максимальное усилие в удар. Тяжёлая покрышка начинает отрываться от покрытия, а Шефнер темнеет лицом. — Влад, Фил на препаратах? — Отец мне рассказал об этом чуть позже. — Это серьёзное нарушение, Шаталова должна понимать, что сюда приедут не дураки. — Нет, он чист, — отец смотрит прямо в глаза, усталый, высохший, словно костенеющий. — Фил не проиграет никому — он так решил. — Почти не сомневаюсь… — Шефнер прищуривает глаза. — Он стал страшной машиной. Я не видел его пять месяцев, но думал, что он поддерживал спортивную форму и тренировал в Бернгардовке подростков… Но сейчас мои глаза не верят, что за полтора месяца можно было так прокачаться по всем показателям. Если я поверю вам, что допинга нет, то… Влад, твой сын настоящий монстр, и из-за его атак вполне могут пострадать соперники. — От любого удара в голову мозг получает множество микроразрывов, — отец растирает собственные предплечья, руки немеют от нервов и нагрузок. — Не только Фил опасен на ринге. Любой агрессивный свормер, теряющий голову от запаха крови, буквально вколачивает противника в ринг. Но Фил не силовик, он по-прежнему ударник. И ваш лучший ученик. Надеюсь, сын сможет вернуться в спорт после… — Влад! То, что я вижу, наводит меня на очень невесёлые мысли. Твой сын готовится не просто к сложному и тяжёлому поединку, а к борьбе не на жизнь, а на смерть. Вы определённо знаете больше, чем говорите. Я подвергаю своих ребят опасности? Влад странно двигает челюстью, так и я всегда делаю, когда гнев начинает просыпаться. Артур Денисович отшатывается, это выходит интуитивно, но взрослые мужики словно уже обменялись ударами. — Влад, ты раньше боксировал? Это в крови любого богомола, человеку не понять… Отец не раз выдерживал любительские спарринги со мной. Я скопировал по шпане и усовершенствовал много его уклонов. Обнимаю сзади отца за плечи, чуть резче, чем хотелось. Но он должен был вздрогнуть и разогнать импульс по мышцам. — Денисыч, бросай допросы! Я разогрелся! Бать, идём поработаем над таймингом. Отец смотрит мне в глаза. «Навести мать, срочно!» — не было бы посторонних людей в спортзале, он бы, наверное, вскрикнул как раненый. Сам дёрнул мне застёжки на перчатках… И я понёсся в дальнюю часть усадьбы, обгоняя ветер. По дороге ловлю приход, манкий запах забивает ноздри, густит слюну во рту, но времени искать Славку нет. Я чувствую, что он скоро появится в усадьбе. Упрямец под стать мне, может, даже в чём-то сильнее, обещал, что будет рядом. Я думаю о нём каждый день как о глотке свободы. Мы урвали одну ночь осознания, что любим, что хотим быть вместе, даже вопреки инстинктам хищника и жертвы. Остаётся верить, что могущество Шаталовой однажды исчерпает лимит, и она сама запутается в своей паутине. Вдруг накрыло понимание, что мне есть ради чего жить. Моя семья и Славка — дорогие и любимые люди, без которых я уже не представляю своей жизни. Отец Григорий, яркая оса — его женщина, и другие удивительные создания, которых мне суждено было встретить. Я сильно захотел прожить как можно дольше в этом мире. Раз родился здесь наперекор здравому смыслу по невероятной задумке природы — значит, для чего-то. Мимо мелькает Жук, настолько погружённый в свои тёмные думы, что даже по привычке не отслеживает меня глазами. Около боксов скучает охранник, что он за насекомое, я никогда не пытался разобраться, но напоминает обычного ленивого старожилу, которые сидят в будках КП на какой-нибудь стройке. Меня все знают в лицо, поэтому пропускают. По хорошо освещённой лестнице я сбегаю в подвал. Едва заметив меня, мама резко льнёт к стеклу, жутковато и медленно поворачивая голову набок. В её исхудавшем лице всё явнее проступают черты богомола, в глазах зрачок почти неразличим. Свобода и для мамы не просто слово. Её состояние ухудшается с каждым днём и, думаю, это своеобразная защита организма. Она глубоко погружается в себя, забирается в хитин насекомого, не в силах принять и пережить неволю по-человечески. Батя не зря за неё переживает. Она убила слишком много претендентов на спаривание. По сути, она два месяца сидела в одном аквариуме с самцами, каждому из которых могла отдаться, если бы перемкнуло. Инстинктивно. Для продолжения рода. Мамины плечи дрогаются, она начинает гладить ладонями стекло, впиваясь в меня пустым взглядом. Я проваливаюсь в него. Вдруг она делает движение челюстями. — Мам… Ты не одна. Я рядом. Отец рядом. Мы тебя вытащим. Не дай себя сломать! Сзади придвигается горячее большое тело. С Абрамовым тоже творится странное. Наверное, мы все пропустили особое полнолуние. Жук ждёт моего гнева, у него сжимаются кулаки. Если бы я сорвался, он ответил бы. Мы дошли до какой-то опасной черты. Все в этой усадьбе. Каждый своей дорогой. Если бы не Корина со своим сучьим и тонким чутьём, вошедшая в помещение, мы бы набросились друг на друга. — Мать вашу, разошлись! — рычит Паучиха, крылья хрупкого носа трепещут, глаза заливает чернота. — Паха, ты крышей поехал?! Сейчас, когда вся охрана на тебе. Мы ждём приезда первых гостей, а вы тут, бля, махач устраиваете?! Паучиха не станет бабочкой, даже если ей вживить крылья и обсыпать пыльцой. Вся провинциальная глубинка, что изживалась из её крови столько лет, выпирается во всей неприглядности. Кривит кровавый рот. Госпожа превращается в хабалку, орущую от незнания иного способа пообщаться. Павел осекается, скалится, признав ту Коринку, которую хотела половина хулиганов средней школы. Шаталову начинает трясти. — Дайте матери кота или книгу, выпустите погулять под конвоем… — я не узнаю своего голоса в издаваемом бессильном скрежете. — Если она тронется рассудком, я вас убью. Корина отступает, а я вжимаюсь лбом в стекло, ловя в глазах Лоры отблески разума. Мама никогда не казалась мне такой беззащитной. И одновременно я вижу создание, теряющее человечность. Словно она балансирует из последних сил на краю сознания, а может, уже и не старается, просто существует, прислушиваясь к ощущению этого мира и себя в нём. Но когда мама смотрит на меня, что-то, видимо, переключается в её голове. Она силится вспомнить, кто этот высокий чернявый парень с острым пристальным взглядом. Моя отчаянная просьба принести маме кота была воспринята Шаталовой как форменный бред. Кошки и собаки, да все животные, реагируют на нас одинаково враждебно. Проходя мимо шипящего котяры или ощерившегося пса, я всегда ощущаю себя чудовищем, натянувшим человеческую кожу. Дружелюбные звери начинают бросаться, хотя я-то понимаю, что это не нападение, а яростная защита. Вид у меня, наверное, ужасный, потому что Абрамов сразу выходит и скоро возвращается с сумкой, из которой вытряхивает крупного полосатого кота, явно дворового, судя по чистоте и состоянию шерсти. Зверь не из породы шутливых, не успевает слизать с шерсти запах огромной ручищи Жука, как его зашвыривают в бокс к маме. Она приседает на корточки, впившись взглядом в кота. Мурлыка выгибается аркой, став больше и пышнее, издаёт странный не кошачий звук, от которого, подозреваю, ссались многие псы… и вдруг смиреет. Мама тянется к коту, проводит по голове, треплет холку, чешет за ухом, зверь не спеша обтирается о Лору и бросает на нас уничижающий взгляд. Мама по-детски всхлипывает, сгребает кота и прижимает к себе. Я даже слышу звук, как с животины сыпятся на пол блохи и клещи. Кот даже не рыпается с рук, только ширятся зрачки и прижимаются уши. Шаталова пожимает плечами и смотрит на меня. Моя идиотская просьба неожиданно отсрочивает мамино безумие. Лора перестает двигаться как на шарнирах, в её глазах появляется интерес. А уличный, отвыкший от человеческого тепла кот неожиданно становится незримой нитью, связавшей маму с реальностью. Кошак ведёт себя примерно, просто магия какая-то творится. Он, словно страж, оберегает теперь хрупкое мамино равновесие. Она его тискает, отдаёт со своей тарелки чуть ли не лучшие кусочки. Но Кот до умопомрачения вежлив — толкает лапой мамину руку. Мол, сначала ест дама, а бродяга подъест остатки. Зверю полагается миска молока утром, трёхразовая прогулка по саду и ужин с барской кухни. Лариса тревожится. Мне невыносимо видеть этот бессильный детский страх в маминых глазах. Но кот всякий раз возвращается, его пропускают охрана, приживалки, спортсмены, даже Жук и Шаталова открывают ему двери. Любая попытка приласкать усатую морду стоит старательно располосованных когтями конечностей. Терпит Кот только притязания Комарих и Моли. Животные всегда добры к дурачкам и дурочкам. Альбинос от кота приходит в отчаянный восторг, словно тот был зачарованным принцем, а хост хочет его расколдовать. Хотя я бы на месте зверя от бабочки, жрущей шерсть, держался подальше. Ко мне и отцу кот испытывает уважение как младший офицер. На почесон не напрашивается, но может посидеть рядом, пожмуриться на нас и послушать тихие разговоры. Потом кот уходит к Ларисе. Складывается впечатление, что зверь её связной в реальном мире. Позывной «Кот». Жук часто грозится его удавить, на что кошак презрительно показывает клык и брезгливо трясёт лапой. Корину зверь старается обходить десятой дорогой со вздыбленной холкой и нервно фыркая. Последняя неделя перед приездом гостей закончилась моей встречей со Славой. Он прошёл мимо в компании Комарих, висящих на нём, как медали за отвагу. Я просил его не влезать в паучье логово, но этот упрямец всё равно что-то затеял. Сердце в моей груди ждут новые испытания. Я и так еле сдерживаюсь из-за матери, теперь нужно ощущать повсюду тонкий запах Славкиной кожи, напарываться на спокойный взгляд. Откуда у него столько сил? В первую нашу встречу я посчитал его таким слабым и забитым, что невольно взял шефство. Жук, становясь свидетелем наших безмолвных переглядушек, скалится. — Скоро твоего Славика будут пользовать во все доступные места очень богатые дяденьки. Я и не думал, что он такая шлюха, а то давно бы… Жук не договаривает. Слава равнодушно отводит взгляд, словно слова Павла рассыпаются, не долетая до него и не задевая. Если злиться на того, кто тянет из тебя гнев, — уже признать своё поражение и почти проиграть. Абрамов злится, Славка смотрит сквозь него, не ведя даже бровью. Жук звереет от этого неожиданно красивого и спокойного лица, сжимает кулаки и начинает вымещать злобу на всех и всём. Но больше всего ему нравится отыгрывать казни на покорном бесцветном хосте. Заталкивая его в душ или в свою комнату, Жук отрывается по полной. Трахает жёстко и больно, с удовольствием слушая всхлипы и по-бабьи тонкие стоны. Оставляет синяки, сжимая и щипая прозрачную кожу, за что потом получает порции истерик от Хозяйки. Когда острый болезненный оргазм подступает к обоим, и Моль начинает биться в приходе, Павел придушивает свою игрушку, почти выбивая остатки воздуха сильными толчками. Потом полуживого, задыхающегося, жалкого, мокрого от пота парня Жук ставит под душ как щенка, моет и сам обтирает полотенцем. Корина за поломку хоста обещала кару «чёрной вдовы». Моль же испытывает панический страх и безумное влечение к Павлу и всякий раз, когда тяжёлая горячая ладонь сжимает его шею, альбинос уже не ощущает в себе ни одной кости. — Обязательно вести себя как скот? — Корина осматривает лиловые кровоподтёки на шее Моли. — Я последний раз предупреждаю: не портить эскорт засосами и синяками. — Не лезь ко мне, Хозяйка! Этой сучке нравится, тогда зачем мне сдерживаться? — С каких пор ты так увлёкся мужскими задницами? — Шаталова кривит рот. — А на них пол не подписан, значит, и разницы нет. Корина не дура, она понимает, что главный жучиный раздражитель совершенно недоступен для физического унижения. Поэтому Жук вымещает ярость на Моли. Я наивно мечтаю, чтобы метеоритный дождь в понедельник стёр Бернгардовку вместе с нами с лица земли. Что-то тёмное во мне, перемкнувшее, перегоревшее ждёт момента вырваться наружу. Поэтому лучше лежать вперемешку с камнями в руинах, чем отразиться ужасом в глазах отца и мамы. Она же… обязательно станет прежней. Обязательно… Ночь удивительно тиха. Без ветра, без мелодичной, высверливающей трескотни сверчков, без уханья сов и взрывов собачьего лая, словно все звуки замерли в ожидании главной партии. После оглушающе жаркого дня все в усадьбе мгновенно уснули. Это последняя спокойная ночь. Я навещаю маму под прицелом глаз молчаливого Жука и выпускаю кота. Лора, как обычно, осматривает меня, ощупывает взглядом и умиротворённо ложится спать. Её состояние настораживает, но уже не пугает. — Что будет с нами после мероприятия? — спрашиваю я прямо в чёрные мрачные глаза Павла. — Спроси у своей Хозяйки, какие у неё мысли по этому поводу. — Если надеетесь нас незаметно прикончить — не выйдет. Если родители пострадают, меня больше ничто не сможет сдержать. Поэтому последнее предложение простое, — кот разваливается у моих ног, смачно вылизывая меховые яйца и демонстрируя полное равнодушие к потрескиванию электрических разрядов в накаляющейся атмосфере, — отпустите родителей, и я по вашим правилам доиграю шоу до конца. Они, дорожа мной, не пойдут доносить, да и куда им идти, если у Шаталовой всё куплено. Я на контракте, соскочить сразу не выйдет. А родителям — дайте уехать. Абрамов лишь криво усмехается. Проходя по коридору, останавливаюсь у одной неплотно закрытой двери. За ней манит тепло постели, тонкий знакомый запах, язык вспоминает вкус поцелуя. В доме, где враг безумно мал, можно не запираться. Славка спит на животе, раскидав длинные конечности, словно обнимает и склеивает весь мой разваливающийся мир. Горит зеленоватый ночник, а я смотрю на линию длинной спины и хочу просто лечь рядом и обнять. Провести ещё одну ночь, надышаться покоем… — Любуешься? Ну-ну. Зайди и трахни, пока ещё твоё. Жук проходит мимо меня, едва сдержавшись, чтобы не подфутболить Кота. Я замечаю, что с подушки поднимается Славкина голова. Шелестит тихий выдох: — Фил? «Тебе показалось».