Богомолец

Паха раздевается у порога, небрежно швырнув штаны и футболку на кресло. Горячий, пропитавшийся гневом и мускусом, бросается на широкую постель. Корина, полусидя в холмах подушек, глубоко затягивается, вокруг неё витает сладковатый аромат марихуаны, от которого ломит дёсны. Павел тянется пальцами, она отдаёт косячок, позволяя навалиться на себя. — Я не звала, зачем припёрся? — устало цедит женщина, он бодает круглой головой в плечо, потирается, словно собирает позолоту кожи. — Звала же… Опять ничего не жрала и удалбываешься на голодный желудок. Вот скрутит язва, будешь давиться варёной курицей. — С каких это пор, Пашечка, ты стал такой переживательный? — он вязнет в черешневых глазах Паучихи. Всё плывёт. Жук, насчитав их с десяток, жадно впивается в маленький рот. Под её острыми ногтями остаются ошмётки его кожи. Она прокусывает ему губу. Кора до сих пор не даёт себе отчёт, насколько глубоко она может упасть с Абрамовым, насколько ненавидит его, насколько в нём нуждается. — Я убью тебя! — стонет она, томясь до самого первого толчка. — Да похуй! — Он каждый раз хочет её размазать по чёрным шёлковым простыням. Сегодня она даже пахнет женщиной и вздрагивает по-иному. Беззащитно, что ли… Павла накрывает с головой. Кора отдаётся редко. Она выгибается податливо, Абрамов нападает и доводит до оргазма бесцеремонно и быстро. Всегда рассматривая, как лицо Корины искажает сладострастная судорога и закатываются глаза, узнаёт Хозяйку и сейчас. Шаталова оживает, как от дозы, уже не кажется куклой, и тут уже рука Павла сжимает тонкое горло, подводя к черте. — Красивая ты, когда заёбанная. — Абрамов разваливается морской звездой, которую хорошо приложило волной о камень. Кора заползает Жуку под мышку, плавая в космических морях бескостной медузой. Он обнимает на сомнительных правах сильного. — Что будем делать с Филатовой? — Не грузи меня… — сыто протягивает женщина, всё ещё отлавливая звёзды под веками, освещая свою тьму. — Скажем Богомолу, что его мать отказалась покидать бокс? — Как хочешь. У меня есть и другие рычаги воздействия на Фила: Комарик сам прилетел и на всё согласился. Лора теперь только твоя проблема. У Павла играют желваки на скулах. — Что это значит? Даёшь мне «зелёный свет»? Она, пошатываясь, сползает с разорённой похотью постели и, махнув рукой, исчезает в ванной. Торопливо смывает с кожи приторную вонь самца, обнимает себя руками, ведь воде это не под силу. Мозг подсовывает воспоминания о другом, в чей пот и выделения измазаться с головы до ног так хочется. Чьи касания отданы другому! Пальцы цепляют соски, гладят грудь, на боках и бёдрах оставляют следы, и её трясёт в очередном приходе, пока судорожные остатки возбуждения не собраны между разведённых ног маленьким фиолетовым вибратором. Теперь всё. Жук смотрит в потолок, остывает, облизывая немного солёные губы. Ему не хватило слабости Шаталовой на пару минут, жалобного сглатывания под грубой сильной ладонью, когда она кончала полупридушенная и оглушённая. Перед глазами появляется другая грациозная и тонкая фигурка с большими зелёными глазами. На Лору у Павла не встаёт, и он не пытается искушаться одомашненной хищницей. Своей стервы хватает за глаза. В момент пленения Лоры других вариантов выхода из ситуации Абрамов не видел. Сейчас он понимает, что совершил крайне досадную ошибку. Хозяйка, поглощённая другими заботами, богомолиху справедливо сбросила на Павла. — Потом не ори на меня… Коринка. Мало на нас «глухарей»… — Сон прилёг рядом на подушку, манит мягкими ресницами. Шаталова уже мостится на плечо. — За что на тебя орать? — Она зевает. — Завтра напомни… В кожу болезненно впивается забытая в маленькой мочке серьга. Но Павлу не хочется двигаться. Паучиха часто пришпиливает его, а тело умеет терпеть. Весь следующий день проходит в суете. На кровожадные раздумья у Павла не остаётся времени. Корина ведёт себя холодно, остужает кровь и голову, чтобы не дать и намёка слабины перед гостями. Она знает про их силу, высокомерие и жестокость. Связь с Жуком её марает, но отказаться от этой безумной подзарядки Шаталова не может. Павел чувствует, где будет его место в зале, но сейчас старается об этом не думать и не злиться. Ноги о себя он вытирать не позволит, и любой гость захрустит хитином, если ненароком наступить. Гости начали съезжаться к полуночи, выбрав для прилёта поздние вечерние и ночные рейсы, чтобы не привлекать излишнего внимания. Нечасто настолько дорогие тачки тестировали дороги Бернгардовки. Джибэйд Эхаб прибыл первым. Расселять отряды телохранителей было негде и в них не было необходимости — гостей предупредили заранее, оповестив об уровне защищённости усадьбы. Но Жук чувствует, что эти хищники не боятся. С раисом Джибэйдом из салона вишнёвого Майбаха дорогой смолой вытекает ещё пять мужчин и женщина. Собственно, два бойца и три секунданта. Один сильно выделяется на фоне остальных ростом и цветом кожи, он даже не делает попытку оглядеться, куда его доставил господин. Сахиб рано перестал задавать лишние вопросы, умалчивая не только любопытство, но и своё невежественное прошлое. Парень родился в порту Джебель-Али в тридцати пяти километрах от роскоши центра Дубая и никогда и не помышлял, что судьба именно ему выдаст счастливый билет в жизнь. Чернокожий мальчишка, рослый не по годам и пластичный, как дикий кот, на драки не нарывался, умело уходил от кулаков и самодельных ножей. Он знал, кем работала мать, но стыда не испытывал. Красивая женщина себя в обиду не давала, а на презрительное «потаскуха зинджи» — не просто «не давала», а мстила со всей неистовостью когда-то подневольного народа. Капелька дурмана на кончике медоточивого языка — и ты уже нанизан на взгляд прекрасных, оправленных сурьмой глаз. И всё глубже увязая в патоке страсти, идёшь за звенящей браслетами на тонких лодыжках богиней трущоб в тихое логово. Сумая двигается в легчайшем танце обольщения, и ты, очарованный, не слышишь шороха маленьких ног, бегущих за вами до самого ложа. Ощутив укол, успеешь послушать тягучий неведомый напев под стук своих зубов, подавишься опухшим, темнеющим во рту языком и потянешься рукой смять усмешку на полных губах. Женщина становится хищником для тебя лишь на мгновение, всё делают мужские руки. В таких местах дети рано взрослеют. Глаза и руки мальчишек забирают твоё время и кошелёк. Сумая растит пятерых вместе с сыном, им просто было некуда идти. Она учит их, что бедность — это состояние души, а не жизни. Она не разрешает красть у всех подряд и гоняет мальчишек в школу. Сумая похожа иногда на мать, когда, наклоняясь во сне над ними, вдыхая их первый мускусный запах, целует, едва касаясь, горячие головы. Они скоро вырастут совсем… Из трущоб вырываются один раз. И оглядываться нельзя. Даже если кажется, что обрываются связи — Сумая отдала сына. Тонкие ноздри дрогнули, почувствовав, что пора отрывать от себя кусок, клешню, а может, и жало. Джибэйд Эхаб сказал, что её сын сможет стать бойцом мирового уровня. Но его нельзя звать назад под предлогом повидаться с мамой. Алмаз забирают гранить для чужих глаз. Сумая теряла много, поэтому тоже сделала шаг. — Забирай обоих скорпионов, раис. — Тёмная плеть руки скользнула вдоль лица. — Я умею убивать не хуже твоих телохранителей. Сын — последнее, что держит на земле портовую шлюху, которая была королевой. Джибэйд знал, что под тонкой струящейся тканью абайи грациозное тело плясуньи на углях и стёклах, узнал жгучие глаза, что раньше манили из прорезей никаба. Сумая и Сахиб стали одними из ценнейших находок, что раис подобрал на дороге под ногами. Мужем Сумаи и отцом Сахиба был тот, кто разводил миражи в пустыне и пировал во время чумы, ломая людей как спички, но потерял в одночасье вместе с жизнью. Правая рука шейха с леопардом на поводке… Сумая вовремя сбежала от сладкой жизни с ребёнком под сердцем. И не пожалела. Внутренний хиджаб она сохранила и выносила сына с помощью Всевышнего и своей уверенности. Сахиб всегда знал, что страшна не бедность, а скудоумие. И знал, насколько сильна мать. Она и разработала его необычную технику боя, похожую на хитрый, смертельно опасный танец. Джибэйд отдал ей ключи от своей безопасности, и никто до последнего не был уверен, кто эта женщина в свите раиса — любовница или опытный мамлюк. Джибэйд не помнил, чтобы его мать умела так вести себя. Сумая на любом стуле сидела, как на троне. Многие знали, чем не так давно чёрная красотка зарабатывала на хлеб, но для всех мужчин она оставалась загадкой. Покрыв волосы и плечи, она не доказывала, что равноправна с мужчинами в клане скорпионов — Сумая вела себя, как их общая мать и королева, даже не оголив запястья. Это предназначение каждой женщины, как она считала. Свобода не обременяется завистью, а женщине глупо доказывать мужчине, что она не хуже него носит штаны или курит сигару. Сумая прекрасно стреляла, но когда делал выстрел Джибэйд, она уже не притрагивалась к оружию. Территория мужчин — пир и война, и только женщина всегда знает, когда ему напомнить сменить рубашку или взять зонт. Можно высказать мнение, но не быть уверенным, а Сумая, говоря, всё взвешивала заранее; ни одно слово ни летело в котёл пустых предположений. Если вы знали её мнение, это означало, что за каждое сказанное слово в нём она отвечала, будь вы раис Джибэйд или, скажем, слуга, подающий кофе раису Джибэйду. Раис не щадил Сахиба, развивая его как бойца — Сумая считала поражения сына с улыбкой, а победы принимала как должное. — Господин мой, не ищите противников с громким именем. То, что громко гремит, внутри зачастую пустое и слабое. Развития не будет, если не испытывать сопротивления. И тогда можно потерять себя. Джибэйд внимательно посмотрел на женщину. — Ищите ему противников среди подобных. Сильнее мы становимся в противостоянии с сильнейшим. Вы сильны, но многим — как отец, и даже Бог, а Богу верят, а не боятся. Кора невольно скрещивает руки. Раис знает, как вывести Чёрную вдову из себя. Привести в её дом шлюху, на которую сам надел вуаль безупречности, и пропустить вперёд. Джибэйд задерживается, приветствуя американского магната Кларка Ньюмана. Американцы прибыли на пятнадцать минут позже, чтобы арабская группа собрала все мины и крестьян с кольями на дороге. Сумая протягивает Коре руку, делая первый ход на поле другой хищницы: — Ассаляму 'алейкум. Как ваши дела, госпожа Шаталова? Прекрасный дом и такое тихое место вокруг. Ещё немного, и можно решить, что вам нравится единение с природой. Корина вынимает самую нежную улыбку, натягивая её на ядовитый оскал. — Вы всё-таки выбрались в Россию, Сумая-ханум? Ва-алейкум ас-салям. Да, кустов здесь много, и, чудится, каждый норовит зацепить край ваших тёмных одежд. — Белое для мужчин — им надо быть на виду. Женщину выбеливать ни к чему. — Сливовый взгляд более не задерживает госпожу Шаталову, выделив идеально вымеренную дозу вежливого внимания. Кору разносит на атомы, но сегодня и она подготовилась. Легчайший шифоновый комбинезон с глубоким вырезом и пышной отделкой воланами по лифу смотрится дорого и просто, и тоненькая маленькая женщина словно выпрыгивает из цветочного бутона. Ткань струится вдоль тела, скрадывая точёный силуэт, и она видит, как ласкают коньячные очи раиса, и загораются в прищуренных щёлках век жёлтые волчьи глаза американца. Менять наряды Паучиха собирается часто. Ей есть перед кем блистать. Сумаю она силится за женщину не считать, но тёмная жемчужина с Востока уже забирает кислород усадьбы Чёрной вдовы. Джибэйд — игрок во всём, он привёз противника и Коре. Жук стоит на почтительном расстоянии. Корина впервые кажется почти недосягаемой, и Павел злится. Он ненавидит её в этом фиалковом газовом одеянии, с подобранным в высокую причёску обычно тяжёлым каре. Кого она пытается обмануть?! Этих хищников или себя, опять примеривая бабочкины крылья. Баба с арабской стороны выглядела бы роскошно и в дерюге, и в шелках при любом освещении, столько достоинства и спокойствия светится в её глазах. Кора же сама себя гасит. Сейчас Хозяйка держится на высоте. Жук усмехается — Корина не хочет проиграть Матери скорпионов. Вот только… не поздно ли Шаталова начала ценить достоинство. Арабский боец выглядит опасно. Жук всего оценивает блуждающим взглядом: интересно, есть ли у него слабые стороны. У Богомола их полно, и первая… Глаза Джибэйда замирают, потом подёргиваются туманом, губы шепчут так явно: «А вот и моё». Из беседки делает шаг Слава в белом, и с ним двое хостов в нарядах цвета серого металлика, и тоненькие комарихи в серебристом шифоне, словно сама Хозяйка сплела для них паутину. «Чтобы всем было понятно, в ком увяз этот эскорт!» — Абрамов склабится. Моль смотрится аппетитно, через прозрачную газовую рубашку алеют пуговки сосков, блядь, а взгляд восторженный, как у ребёнка, которого наконец-то пустили на праздник. Комарихи тут же порхнули к американцу, он ловит их за талии и притягивает к себе. Раис тянет руку к Славе. Тот чуть приоткрывает рот, убирает с лица длинную прядь волос и подходит, к ним тут же тёмной тенью скользит вся группа арабов. «Окружают добычу, — Павлу до корчей вспоминаются все хозяйкины «Не трожь!», — что в нём находят? Идеальную жертву? Или…» Корина обнимает себя за плечи. «Бля, только не сейчас! Будь сукой, не проигрывай ни одной секунды!» — Жук в три огромных шага сокращает расстояние. — Хозяйка, веди всех в дом. Пусть пожрут с дороги и расползаются по комнатам. — Тебя забыла спросить. — Кора клацает зубами, как от озноба, но мгновенно собирается. — Мне сообщили, что через час приедут англичане. Сэр Ричард Кроуби и рой высокомерия. Помни, меня нужно позвать не сразу, как машина с гостями подъедет — пусть потопчутся в пороге. С Кроуби у меня случились разногласия по поводу сроков мероприятия, и я жду извинений. — Как скажешь. Могу ему сразу вломить, а потом тебя позвать! Кора шипит, а у Павла отлегло — вот на такую хозяйку и встаёт. Нечего тут капустницу в фиалках изображать! Вспомнив мотыльков, Павел поискал глазами Моль. Интересно, кому скормят этого радостного дурачка? В доме у альбиноса и его дружка-мулата в обязанностях развлекать гостей беседой, разносить напитки, присматривать за тарелками, но из-за усталости и духоты едят мало, в основном фрукты, а то и вовсе ничего. Мы ждали приехавших в зале для приёмов. Кора уверена, что знает толк в этикете — фуршет и обстановка — всё по высшему разряду, что бы я не думал о неуместности мероприятия. Я бы так не плевал на режим, ради покрасоваться перед чужими. Надо сохранять интригу, а не высыпать карты веером на платок. Но тут всё воняет показухой. Хозяйка, громя представления о босоногой синеглазой девочке России, вводит со двора две группы, отец и Шефнер сразу занимаются делом — анализировать потенциальных противников. Всего насчитывают четверых: двое с арабской стороны, двое американцев. Главный козырь арабов очень заметный, я сколько не осматривал гостей, всякий раз натыкался на него. Высокий, темнокожий, подвижный, но не нервно-задорный, как второй парень, без росписи татуировок и с нечитаемым взглядом. Тяжело с таким противником и наладить зрительный контакт, и держать атмосферу на равных. Второй арабский боец — человек, я научился это видеть. У людей больше блоков в поведении в незнакомых компаниях. Они хуже различают запахи и звуки, их зрение менее острое, а значит, и в пространстве люди ориентируются не так хорошо, как мы. Ладно, поглядим в спарринге. Но вряд ли против меня поставят человека. А вот афроамериканец оправдывает половину шаблонов о боксёрах заокеанского континента. Он, правда, не давит собой открыто и нахально, не смотрит свысока и не нарывается. В принципе, выглядит внушительно и уверенно. Наблюдает за мной и арабом аккуратно не перегибая. Вот это-то и необычно. Но усмешка всё же добирается до плотно сжатых губ, когда Корина вдруг подходит ко мне и берёт под руку. В ахере даже канапе на подносах. Но меня коробит именно эта ухмылка. На Славку стараюсь не смотреть. За непроницаемым стеклом глаз я вроде есть, но медленно заканчиваюсь — никто не должен догадываться об этом. Если бы моё сердце включили на громкую связь, то я бы спалился. Оно пропускает удары и замирает, когда смуглая рука в перстнях проводит по длинной, неестественно прямой Славкиной спине. Мой комарик стал выше и, казалось, больше сгибаться не собирается, испускает странное сияние на фоне всех белоснежных одежд. Отвечает что-то арабу, не уходит из-под ласкающей руки, но и не ведёт себя податливо или жеманно. Один раз наши взгляды соприкоснулись. Было больно: и ему, и мне — я почувствовал, как нас отрывает друг от друга. С кровью, с мясом. Натягиваются тонкие нервы. Откусить арабу руку было бы абсолютной деградацией, но хотелось поступить именно так. Я держусь ради всех нас. А ещё вижу, как колбасит Абрамова. Кора совершает много изнуряющих его весьма посредственную выдержку выпадов: игра её сложна, хоть и груба. Неженская игра. Я достаточно хорошо рассмотрел Шаталову за эти недели уже под другим углом: не просто стерворождённая, а изломанная в самом начале пути. Кто-то оправляется и не идёт по пути своих мучителей, а Корина не смогла — она заглушала и заглушает свои страдания чужими криками. И выходит не по-королевски, а словно рубят топором палача. Её холодные, как лёд, пальцы меня трезвят. У другой бы девчонки согрел дыханием. Ладно, акт милосердия и несусветная дурь… Усмешка американца усаживается на губах поудобнее. Рука Шаталовой в сгибе моего плеча вздрагивает, когда я накрываю её горячей ладонью. Терпит минуту, потом выдёргивает, словно ожог невыносимо жесток. И даже такой слабости Паучиха себе позволить не может. Сумая чуть придвигается к Джибэйду, кусая губу. — Он невероятно хорош. Опасно хорош. И говорю тебе, мой господин, никто из его клуба не видел Его Настоящего. — Только не говори мне, что Сахиб ему… — Только Всевышнему известно всё наперёд, — женщина чуть склоняется. — Не нам. Мой сын очень силён, равных ему я видела единицы. — Не проигрывай Богомолу даже мыслями. Корина не зря потратила год на поиски перспективного клуба и бойца, на которого можно поставить всё. — Именно, раис. Этот парень сейчас в жёстком ошейнике. Но это не покорность. Он ждёт. Когда терять будет нечего. Это будет страшно. Джибэйд выглаживает Славкин позвонок. Арабская речь Комарову непонятна, но он безошибочно смотрит в мою сторону и чуть вздёргивает подбородок. — Смотри, Сумая, ищи трещины в его броне. Сахиб должен победить. — На всё воля Аллаха, мой господин. Если Сахиб проявит слабину, мои глаза и советы ему не помогут. После таких слов и такого взгляда Джибэйд обычно замолкает, Сумая не признаёт полумер. Она уже готовит сына к этому поединку, вне зависимости от будущей жеребьёвки. Американский нокаутёр, явно перебравший планку среднего веса, самый опытный и взрослый боец в зале. Сумая почти физически ощущает его силу. Темнокожий американец, известно, умеет комбинировать стили боксирования и очень жаден в прокачке навыков. Ему нужны достойные противники, чтобы выпустить внутреннего зверя, мудрого, расчётливого и кровавого. В Сумае Эмбер Конда Роуд безошибочно увидел не женщину, а тренера, и интерес к плавным изгибам под одеждами пропал, не успев вспыхнуть. А вот к тонкой хищнице, леденеющей в фиалковом шифоне, прирастает намертво. Его уже трижды одёргивает Хозяин. Кларк Ньюман краснеть за своего бойца не собирается, но у него самого планы разоружить и раздеть эту прекрасную суку. Наконец-то Шаталова выходит встречать австралийцев, Ньюман успевает её ангажировать, дав Комарихам немного позависать у столика с десертами. Мозгов там совсем не много, но американец эскортом доволен. Девочки прошли хорошую школу паучихи, вышколены и приучены улыбаться, даже когда больно и страшно. Их Хозяйка — опасный монстр, несмотря на ангельский вид. Чтобы её хотеть и получать, надо быть намного сильнее. Поэтому Ньюман всё чаще смотрит на меня, щуря по-звериному пристальные глаза. Не зря является тарантулом из семейства пауков-волков. Сумая перестаёт напевать арабу, и в какой-то момент он от меня отворачивается и спрашивает Славу. Ответить Комаров не успевает: прибыли те, кого с особым опасением ждал Шефнер. Британская группа. Рыжие надменные шершни. Шаталова, очевидно, заработала первые очки, потому что сияет как аметист. Англичане приехали с австралийцами и привезли бойцов для ребят клуба Шефнера. Сэр Ричард Кроуби явно что-то задумал, именно поэтому сначала принял команду Гленна Блоссома в своём родовом замке. Ему не удалось убедить госпожу Шаталову перенести запланированные бои, и австралийцы месяц тренировались в Британии. Кроуби и не собирался этого скрывать. И если с клубами Ньюмана и Джибэйда он уже проводил соревнования, то Корина Шаталова ворвалась в этот мужской мир, вышибив дверь с ноги. Будучи консервативным во многих вопросах, как любой англичанин, сэр Кроуби не верил, что под управлением самки успешный клуб может существовать, не говоря уже о развитии, но факты говорят о другом. За короткий срок Питерский клуб подал несколько заявок и поучаствовал в ряде престижных соревнований, весомо подняв рейтинг каждого профессионального бойца и любителей. А сейчас Шаталова замахивается на заключение контрактов с другими клубами и поиск интересных спарринг-партнёров за рубежом. Шершень очень хочет приструнить эту красивую умную выскочку, поставить её в угол плести там своё макраме и не лезть в мир сильных мужчин. Блоссом согласился со старым другом. Элитные бойцы их клубов давно перестали быть любителями. Интересы Эхаба и Ньюмана были очевидны, а британец в Россию не стремился — играть на своей территории привычнее. Сэр Кроуби звонил хитрому Скорпиону не один раз, но Джибэйд никогда не говорит с ним по душам и тем более не собирается играть по европейским правилам. Бойцы со стороны Англии и Австралии, похоже, неплохо сошлись за период совместных тренировок. Они стоят общей группой, переговариваются и обсуждают соперников, точно договорились во всём идти вместе и до конца. Такой расклад можно назвать здоровыми товарищескими отношениями, если опустить тот факт, какие деньги крутятся в ставках. И хозяева этих клубов не уступят друг другу и ломаной монетки. На меня они смотрят одинаковыми глазами, словно на булавку насаживают. И хрен разбери, кто из них кто, не даром почти треть населения Австралии — британцы. Нет, англичане все с рыжиной в шевелюре и кожей, выбеленной туманами Альбиона, которая идёт пятнами из-за любого нервяка или напряжения. Австралийцы отличаются более коренастым телосложением и золотистым загаром. Но по энергетике все шестеро — из одной кладки… Корина подводит глав клубов к арабу. По высокомерному выражению лица британца видно, что ему не по нраву тот факт, что Эхаб считается самым уважаемым гостем. Но на подлёте рыжий наскоро просчитывает миллионы и баррели нефти и решает всё же подсдуть спесь. Напоминает поведение чопорной леди, которая на приёме после шести позволяет себе на одно пирожное больше. Ну, или по-русски: один раз — не пидарас. Ко мне подходит отец, когда я почти полностью стаскиваю с подноса какие-то слоёные вкусняшки и добираю ещё всякого на тарелку — отнести маме. Коту прихватываю пару кусочков балыка и буженины. Пусть ощутит себя на минутку аристократом. — Она любит вот ту ерунду, — отец показывает на вазочку с орешками в солёной карамели. Я беру и её и двигаюсь на выход. Корина делает большие глаза, но посмотрев на циферблат своих новых часиков стоимостью три хуевых горы денег… не рискует преградить мне дорогу. — Вернёшься, надо поговорить, сын! — произносит мне в спину отец. Шефнер уже рядом с ним. Мама не спит: богомолы ведут ночной образ жизни. Кот сидит в укоризненной позе ожидания: видимо, естественные потребности уже переполнили чашу терпения. Следом за мной входит Цербер, берёт последнюю щепотку сладко-солёных орешков и закидывает в рот. Большую часть лакомства я загодя высыпал в одно из углублений мудрёной банкетной тарелки. Жук сначала выпускает кота, а потом приоткрывает оконце, чтобы я передал маме угощение. Она почти улыбается, как довольный ребёнок, и начинает потихоньку есть, выбирая тонкими пальцами самое несочетаемое. На взятку зверюга даже не глядит, не спеша, чтобы не расплескать активы, семенит по коридору, нашипев на кого-то. Мне лень глядеть на кого — думаю, за дело. — Она не беременная случайно? — Павел кивает на маму и прислоняется к двери. — Хотя нет. Папаша твой пока ещё ходит с головой. На мгновение я опять вижу всё в зелёно-розовом, но при маме пикироваться не хочется. Поэтому смотрю на Павла хмуро и отворачиваюсь. — Видел, каких зверей сюда привезли по твою душу, Богомол? Это тебе не людишек в ринг вколачивать. Тут смотри, чтобы тобой не перекусили. Американец — бывший боец без правил, с полным набором тяжеловесных ударов. Араб — тот ещё танцор обманок, с ним надо быть начеку каждую секунду. Британский шершень… а вот про него я хуй тебе расскажу. Пусть сюрприз будет — тебе точно понравится. — Думаешь, что сказал мне что-то особенное? Отец и Шефнер через полчаса расскажут мне в десять раз больше. Но знаешь что, Абрамов… меня бы не испугал спарринг «вслепую», когда я бы ничего о противнике не знал. Павел чуть не сплёвывает, а мать, словив напряжение снаружи своей стеклянной камеры, прижимается лбом к перегородке. Я соединяю наши ладони… каждый палец… через стекло, успокаиваю взглядом. Её нехорошо сузившийся зрачок опять возвращается в нормальное состояние. — Мама, ты будешь свободна. Другой цели и стимула победить у меня нет. — А твоя жизнь? И жизнь твоей тощезадой подстилки? — Жук чуть сжимает кулаки. — Подстилка — это ты для Корины, а Слава сильнее меня, чтоб ты знал, — усмехнувшись, я выхожу из маминой тюрьмы.