Богомолец

Что знала Сумая времён первого оборота? За деньги не купишь душевный покой, от себя не убежишь на край света и, надев красивые одежды, можно спрятать шрамы, но крик и кровь всё равно просочатся наружу, в глазах отразится первобытное, звериное. Сумая сначала считала себя чудовищем, а потом признала богиней. Попробовав на вкус изнанку страха, отразившись в расширенном, а потом в суженом зрачке, избитая отчимом, девчонка стояла с прямой спиной. Сумая теперь не шла по земле, а скользила, учила приёмы ближнего боя, привыкала к своей лёгкости. И поняла: сильнее не станешь со слабым противником, это расслабит, а не закалит, и в конечном итоге обрушит на колени. Она искала не хозяина, а эталон силы. Сколько Сумая видела божков… Они думали, что были могущественны, когда свысока смотрели на её чуть опущенную голову. Сумая знала, что смирение — это мудрость, а не покорность. Смирение — это внутреннее равновесие с собой и окружающим миром, тогда и тело движется легко, не обдираясь о подозрения, что в этой женщине живёт страшная природа. Первым, кого убила Сумая, был отчим, лентяй и бабник, которому в какой-то момент понравилось бить женщин. Жену, мать, приёмную дочь. Ему нравилось, как они слабы, как закон и правила страны охраняют его самцовость. Поломанная устоями общества мать Сумаи боялась огласки и смерти, а девчонка развенчала миф о слабости и безропотности. За убийство женщины не казнят и не платится дийя. Сумая обернула смирение в искусство давать своевременные советы. Направив красоту остриём вперёд, начала получать от мужчин то, что хотела. Под никабом она заточила внутреннего хищника, не давая воли и ему, утоляя всплески ярости и наказывая саму себя. Женщине не надо ничего никому доказывать. Её свет прикрывается тёмным из мудрости, чтобы сиять не перед осоловелой от похоти толпой, а перед единственным Богом. И любить так, чтобы лишнего не видели чужие глаза. Убив отчима, Сумая шла долго, кровь проступила, струилась по ноге, было больно. Она едва не наткнулась на троих дервишей. Они отдыхали в тени дерева и окликнули девчонку, которую словно не замечал никто. — Теперь ты можешь танцевать на стёклах, — хрипло произнёс один из них, почти слепой из-за глаукомы. — Кровь у тебя уже идёт и болью тебя не испугать. Она вскинула большие чёрные глаза. — Теперь ты можешь молчать, когда хочется закричать в голос, что тебе страшно, — произнёс второй со страшным шрамом, у когда-то разорванного рта. — Теперь ты сильнее любишь жизнь, потому что можешь не только дать её, но и отнять! — глухо сказал третий и поклонился ей, касаясь иссохшей рукой стоп Сумаи. И девчонка поклонилась дервишам. С тех пор она перестала натягивать мир, как вторую кожу и мимикрировать, Сумая примеривала его, как временное платье, не подшивала, не подкатывала, а украшала собой. Реальность менялась, время текло, Сумая не привыкала к миру, она жила в нём. Привычка — это путь покорных, временные цепи пострашнее настоящих оков. Что-то потянуло её в сторону нежилого крыла усадьбы. Сумая словно уловила давно потерянный запах силы. Под предлогом нужд, старых как мир, женщина покидает банкет. Когда рука Джибэйда ложится на спину светлого, как самый яркий рассвет, юноши, раис ведёт себя, как зачарованный. Сумаю его поведение тревожит, но сейчас разбирать подозрения на звенья Королева скорпионов не собирается — рано. Слава выглядит надёжной сетью, а не сладко-липкой патокой, в которой всеми ногами увязает раис. Окружённый недвусмысленным вниманием всесильного, этот мальчик поразительно холоден. От него не пахнет страхом, высокомерием или цинизмом порока. Сумая, лишь мельком заглянув в его глаза, увидела такой неистовый танец на стёклах, что усмехнулась. Тут было много скрытых бойцов, готовящихся нанести неожиданный удар. Женщина кивает сыну, чтобы он держался рядом с Господином, а сама, влекомая тончайшим зовом, покидает зал. Вот чем любила Сумая эти струящиеся одежды — из них легко можно было выскользнуть, и под ними нижнее бельё было необязательным. Чёрный скорпион изящно перебирается через ворох дорогой ткани и спешит утолить своё человеческое любопытство. Кот появляется, как нечистый перед пророком, горбатит спину и шипит. Сумая уважает, но не любит этих хитромудрых тварей в отличие от наивных людей, которые тянут проводников мира духов в свои дома. Дрогнув занесённой лапой, зверь вдруг нервно облизывается и трусит прочь, низко опустив голову, словно ловя все новые запахи и звуки. Сумая бежит по пустому коридору и ей кажется, что шорох хитиновых пластин оглушает со всех сторон. Тень у стены прячет Королеву, когда из боковой комнаты выходит Фил, а за ним огромный большеголовый Жук. Сумая невольно принимает боевую стойку. Вот от кого она пришла в настоящее омерзение — от телохранителя Паучихи. Никогда Сумая не подпустила бы к себе такого мужчину. В нём одновременно кипит адская смола и звенит пустота, он походит на чёрную дыру, которая готова поглотить и изломать. Фил сам не свой, но идёт, латая тысячи брешей благодаря своей поразительной силе духа. Жук источает жутчайшие миазмы, его взгляд втыкается в спину Фила подобно ножу. Сумая ждёт терпеливо, как львица в засаде, пока самцы покинут коридор, печатая каждый свой шаг. Не стесняясь наготы, обернувшаяся женщина входит в бокс и замирает напротив той, кого заперли в банке. Сумая задыхается от восторга и вжимается в прохладный пластик. Вот какого противника она искала всю жизнь. Спутника, собеседника, друга и врага. Лора смотрит в упор, и каждый мускул её лёгкого тонкого тела звенит от напряжения. Словно темнота надвигается и пытается проникнуть в неё. Лора даже скалится бесконтрольно и по-животному, как недавно кот. Сумая оглаживает силуэт пленницы через прозрачную преграду. — Как бы тебя заполучить, Аише? Дурачьё, они думают так тебя сломать и подчинить? Сумая чуть покачивает бёдрами, пританцовывая, сверкает гладкой кожей цвета кофейного зерна тёмной обжарки. Лора хватается за горло, точно воздух опять перестаёт поступать. — В моей пустыне много шёлка и зыбучего золотого песка… — напевает Королева, ловя эмоции зеленоглазой пленницы. — Мои объятия крепче самых лихих пут. Мои сказки, Аише, самые сладкие и жестокие. Нечего тебе прозябать в этой глуши. Ты, как и твой сын, давно выросла из своих оболочек и человеческой кожи. Я расскажу тебе, каким путём следует уйти от боли. Только последуй за мной! Сумая ощущает прилив горячей волны, похожей на оргазм, ахает, зардевшись лицом, и отступает. Вогнав в смятение Лору, потерявшую почву под ногами, Королева скорпионов быстро удаляется. Она не сомневается, что её запечатлели по меньшей мере три камеры, но богиня не боится шантажа. В мире Сумаи её желания оправданы и исполнимы, даже когда выглядят невозможными. Лора, содрогаясь, обнимает себя за плечи. Дальше отсиживаться в банке — преступление. Около вороха женской одежды сидит и ждёт угрюмый, нахохленный как филин кот. Он, не препятствуя, подпускает скорпиона к абайе. Сумая соскальзывает в дубайский шёлк, как в лучшие доспехи, прячет лицо под платком, поводит сильными плечами. У насекомых мало таких удовольствий, как влечение, или нежное прикосновение ткани к коже, или нежный запах розового мыла и белого мускуса… Кот прижимает уши, когда к нему тянется рука Королевы скорпионов. — Что, защитник, нам нравится одна и та же? Тогда береги её сильнее. Я намерена забрать Аише себе как моё по духу и предназначению. Хватит ей пачкаться о мужчин. Она и так родила Миру сына-бойца. Как женщина и мать она рассчиталась, теперь пора учиться жить в равновесии с Собой и не бояться всё потерять. Ты так не считаешь? Кот отворачивает усатую морду. — Высокомерие задыхается и начинает молить, когда яд попадает в кровь. Хотя тебе ли этого не знать… если живёшь в паучьем логове, — глаза в прорезях никаба сверкнули не слабее кошачьих. Раис смотрит на вернувшуюся Сумаю так, словно видит в первый раз. Хмурится и манит, нехотя убирая руку с поясницы Славы и переключая каналы связи. Тот, пользуясь моментом, просит разрешение отойти, Джибэйд кивает и следит глазами, куда двинется юноша. Сумая едва ли не пританцовывает, от неё исходит зазывный тягучий запах. — Ты счастлива так, словно говорила с Аллахом, и он тебя слушал. И возбуждена до неприличия, как портовая шлюха, которую купил король. — Говори, что хочешь, только не надо винить, — она становится собой во мгновение ока, — мой господин сам похож на беспозвоночное рядом с человечком, — Сумая бесцеремонно уходит от разговора и выхватывает глазами неподвижную фигуру Фила. Её интересует мужчина, говоривший с Богомолом, — биологический отец. Аише не могла выбрать недостойного спутника. Высокий, горбоносый и костлявый, он выглядит нескладно, но разгонись и разнеси в хлам его спокойствие… на свет явится ещё один сильнейший боец. Сын воплотил в себе обоих родителей и, похоже, утроил силы. Отец оборачивается, и мне не нравится неестественное движение его головы. Скрежещущее хитином, с призвуком гнева. Он смотрит на арабку из свиты Джибэйда. Я же замечаю, что рядом с важным гостем нет Славки. Не то чтобы мне становится хуже, чем есть, но лучше бы Комаров всегда стоял перед глазами. Горло стягивает петлёй, словно невидимая рука дёргает назад удила, и меня осаживают. Я здесь лишь товар для ставок, убойное мясо, но жил и желчи во мне больше. Придётся приложить немало нечеловеческих сил, прежде чем меня удастся зажарить. Шефнер трогает отца за плечо. — Кто все эти люди? — тренер явно решает пытать нас до конца, даже если его мир в корне поменяется. Его ребята сейчас стоят чуть в стороне, и к ним никто не проявляет интереса. Подходили ко мне, чтобы пожать руку, но не более. Шефнер знает, что я сильнейший боец клуба и среди собравшихся тут монстров соперников для Богомола раз-два и обчёлся… — Это не люди! — у меня сводит скулы, отец не останавливает ни жестом, ни взглядом. — Пусть парни не осторожничают на ринге. Придётся вспомнить, что такое бои без правил. — Мы спортсмены, а не гопники, Фил. И если увижу, что рефери молчит, то бой остановлю я. И тогда госпожа Шаталова сильно пожалеет… — Шеф… — я в этом конкретном мужике не ошибся ни разу, — не связывайся с этими нелюдями. Знаю, что говорю. Я, к несчастью, один из них. И тяну отца за рукав. — Мне пора спать, накрасовался до сблёва! Проходя мимо Шаталовой, я сухо без извинений сообщаю, что банкета мне хватило. Корину немного передёргивает, хотя ругаться со мной при всех она не решается. Но приструнить пса требуется: — Тогда иди прямо в комнату, а не шарахайся по территории. — Ребят из клуба тоже стоит отпустить. Странно, что Вы их даже не представили гостям! — Я стараюсь бить по болевым точкам. — Конечно, это ваше дело, но им сейчас очень неловко. Джибэйд улыбается и кивает, оставляя меня в недоумении. Приём мне осточертел, как и маски-лица вокруг. Мы с отцом отправляемся отдыхать. На моей кровати лежат майка, шорты, плеер и наушники. Никогда не подчинялся и не стоит начинать. Переодеваюсь, как пожарный на тестовых сборах, врубаю что-то самое стрёмное из всех подборок под стать своему настроению. Отменять вечернюю пробежку — это значит не проветрить как следует мозги перед сном. Время — три ночи. Вся усадьба будет спать до обеда. Завтра по плану: тренировки, взвешивания и жеребьёвка — никому здесь, кроме куражащейся Шаталовой, ненужная хуета. Невысокий и жилистый австралиец-муравей легко сделает высокомерного долговязого шершня, но ему наверняка будет дан приказ «лечь» в первых раундах, чтобы сыграли большие ставки хозяев, а Британия осталась Великой. И наплевать, что парень тренировался, как проклятый, держал вес и соблюдал режим. — Хай! Оливер Синклер, со мной немного говорить? — Я налетаю на австралийца и едва не сношу с ног, он легче, чем кажется на первый взгляд. — Мой плохой русский и плохое предчувствие. Но есть говорить сейчас, чтобы делать осторожность. — Говорить завтра! Сегодня пиздец как устал, Оливер, — я смотрю в карие глаза, — если делать осторожность, значит, не хрен было сюда ехать. Синклер неплохо улыбается: интересно было бы с ним смахнуться. С этими мыслями я надеваю наушники, болтающиеся на шее. Австралиец смотрит с восхищением, вот только меня его открытость совсем не подкупает. Я не знаю этих ребят, не видел в деле, завтра можно будет поглазеть на тренировках, вот только никто не дурак выкладывать козыри напоказ. Все сюрпризы будут предъявлены на ринге. Славка у беседки гладит кота. Усатая шкура сидит смирно и терпит. Мне хватает секунды, чтобы утянуть парня в темноту. — Не трогай! Не оставляй своего запаха, — Славка и сам прячет руки за спину. — Ты самый сильный там. Понимаешь? Уби… Победить тебя — это высшая мера признания для них! — я хочу вжаться в него, запечатать собой, но сейчас он спасает нас даже одним пристальным спокойным взглядом. — Ляжешь под скорпиона? — я скриплю зубами, он не опускает головы. — В каком-то смысле уже… Раиса не интересует просто постель. Природа его страсти тёмная, это вымораживает. Ему нужно и тело, и душу. — Славка смотрит в освещённый проём распахнутых дверей. — Мне пора идти. Тебе нельзя попасться ни на одну провокацию. — Тебе хорошо в белом, Комарик. Не испачкайся… — И ты… Я мчу на пробежку лишь после того, как провожаю его глазами до дверей. Мне становится легче, словно высосали часть загустевшей крови. Удивительно, но утро для всех наступает почти в одно и то же время. Из официального взвешивания никто шоу делать не собирается, скорее, это ритуал, дань уважения серьёзному виду спорта. Борьбы за титулы и пояса в Усадьбе не предполагается, но Корина пригласила фотокорреспондента, чтобы позже осветить событие в светских изданиях ограниченного тиража. А потом для широких масс слепить утку и привязать к этому очередной приступ своей филантропии. Шаталова с некоторых пор начала отчислять крупные суммы в благотворительные фонды. Жук усмехался, мол, замолить грехи не удастся, а Корина шипела, чтобы он заткнулся. Она ничего не замаливала — что жук может знать о плетении паутины?! — она предохранялась, хотя давно трахается без презерватива. Корина выглядит и ощущается, как перетянутая струна электрогитары, тронь — издаст звук, как свист хлыста, разбивающего драгоценный витраж. Павел едва держит себя в руках. Торжественный вечер заканчивается дерьмово. Шаталова ушаталась виски и незаметно выползает в сонный парк, чтобы поглотать приторно свежий воздух. Она мечтает сейчас, чтобы все розы и ночные фиалки были вырублены, мутит от нежных ароматов, запивать ими тяжёлое состояние невыносимо. Лицемеры! Самцы! Сильнейшие! Корина едва не подворачивает ногу на высоком каблуке. Да с хера ли бы сильнейшие?! Все хрустят одинаково, если раздавишь. Одно мерзкое пятно слизи на полу. Гадость! Гады! Шаталова неуклюже ходит по дорожке. Все ей навязывают правила, лезут в неё с ногами. Раис носится с этим мальчишкой, Фил то и дело касается Комара глазами. Корине самой хочется убить Славу, но перед этим завести на самый дальний круг ужаса, засесть в самой глубокой ране и наслаждаться его муками, оттягивая желанную смерть. И чтобы Богомол смотрел! Чтобы вены и жилы лопались от напряжения и бессилия! Корина наконец продышивается, проблёвывается яростью в кусты жасмина, его горьковатый головокружительный запах оказывается целительным. Женщина вытирает рот шифоновым рукавом. Сзади приближается большое жаркое тело. Корина глотком пробует порцию мускусного мужского смрада. Паше ходить за собой она запретила, но это и не он. Эмбер Конда Роуд, видимо, решил, что вскочит на подножку экспресса Наслаждение. Но Кора не комфортная электричка, а бешеный локомотив. Длинные руки обнимают, словно билет куплен. Шаталова хватку оценила, хрустнув тонкими костями, даёт понюхать обманчивую слабость, нежно поводит плечами, выпуская облако аромата. Потом резко дёргается, едва не выскользнув из своей одежды. Огромные антрацитовые глаза водяного клопа уже трахают и переваривают. Большие челюсти хищно двигаются. Но Корина лишь приподнимает подбородок. — Позовёшь переводчика? — спрашивает Эмбер с усмешкой, но Шаталова его язык знает в совершенстве. — Зачем кузнец? Кузнец нам не нужен! — ясно, что шутку из советского фильма американский водяной клоп не поймёт и не оценит. Эмбер чуть наклоняет голову. — Grasshopper? — глухо переспрашивает американец. — Забей, это сложно! — Кора ёжится. Сейчас она не отказалась бы от тепла и маленькой дозы. Но подпустить очередного самца к телу выглядит стрëмно. Шаталова качнулась, он почти схватил. — И проверь зрение, мужик — там в зале полно шлюх, — хрипло огрызается Кора. Жуки ничем не отличаются друг от друга! — Я выбрал самую дорогую… — Эмбер вжимается огромными губами в шею. Она скалится. — Не пизди, козлина! — по-русски хлëстко, но как же сверкнули пустые тёмные глаза самца. Интонацию презрения понимают на любом языке! Он хочет укусить до крови, Шаталова не умеет бояться. Вот только пьяное тело реагирует на первобытный призыв — низ живота сводит сладкой судорогой. Эмбер облизывает губищи, горло издаёт странный выдох-свист. Слюна у этого мужика наверняка ядовитая… Корина отодвигается. — Не сейчас… Победи! — Grasshopper? — американец жадно сглатывает. — Бесплатный совет. Если будешь недооценивать кузнечика, то съедят тебя. Абрамов тенью отстёгивается от тёмного угла портика и подходит к Хозяйке. Взглядом-бритвой чиркает по рукам и глотке Клопа. — Пора банкет сворачивать и расползаться по щелям, Корина Игоревна. Все уже зевают. Эмбер лапы суёт в карманы брюк, отчего полуэрегированный член обозначается сильнее. Шаталова отводит глаза и неожиданно твёрдым шагом идёт к гостям. Жук оборачивается на Клопа. — Одних яиц мало, чтобы она тебя выбрала, — произносит Павел. — Не понимаешь, речной аллигатор? Да где уж тебе. Американец передёргивает плечами, но молчит. Интересно, почему этот боец в запасе? Отвоевал своё или ждёт команды «фас»? Утром у Коры болит голова, словно изнутри прогрызают выход полчища термитов. Таблетка частично облегчает состояние, но Шаталова долго сидит перед зеркалом, примеривая макияж и улыбку. Ни одна не садится идеально, каждая кривится, перетекая в язвительную усмешку. Павел заглядывает без стука. Что он там такого у Шаталовой не разглядел в последний раз? Да и дело было из разряда «апокалипсис сегодня». Корина снимает с лица остатки невпитавшегося крема. Без обычного яркого макияжа Хозяйка выглядит даже мило — Абрамов прикусывает язык. Даже расстраивать не хочется, а придётся. — Говори! — она всей поверхностью кожи чувствует неприятности. — Мы проебали Лору. Исчезла. Испарилась. Я запустил к ней в камеру ебучего кота и пошёл за кофе. Вернулся. Нет бабы. Скотина яйца лижет, а Ларисы — нет. — Она оборотилась! Ты камеру не открывал?! — Нахуя? — не понимает Абрамов. — Кот там уже до ветру щемится. Может газом потравить? — Идиот… А Лора? — Шаталова нервно разрывает салфетку. То, о чём говорил Джибэйд… Никогда нельзя быть уверенным на сто процентов. Корина мучительно размышляет: если Лора сбрендила, то пусть скачет, куда хочет. Она, может, и не вспомнит о сыне, муже и мести за плен. Если Филатова сохранила остатки разумности и полетела в отделение полиции, то дурка ей обеспечена: Шаталова проводит официальные бои, пусть и не Лиги чемпионов, но в Усадьбе собрались уважаемые в мире спорта люди при поддержке Федерации бокса России. Или Лора своей правдой вскроет многовековую тайну инсектооборотней? Да не смешите! Шаталова улыбается хищно и довольно. — Пашенька уже от страха кирпичей наложил? Никто нас не разоблачит. Дура прежде всего подставит своего драгоценного сына. Кстати, не вздумай проболтаться Филу. К матери он пойдёт только вечером… А значит, первый бой по жеребьёвке пройдёт без сучка и задоринки. — Как скажешь. — Абрамов вдруг равнодушно подпёр косяк. На Богомола поставит лишь сама Кора, и, возможно, хитрый скорпион. Бои между человечками для разогрева публики даже неинтересно прогнозировать. Напороться на нокаут может любой независимо от цвета кожи. Павел уходит. В подземелье открывает камеру, где сидела Лора. Перед докладом Жук тщательно осматривал стеклянную тюрьму. Богомолихи там нет! Крупное насекомое трудно не заметить на белоснежном пластике. Она исчезла! Кот выходит, звеня королевскими достоинствами, не реагируя на шиканье и замах ноги. — Скажи честно, ты её сожрал? — Абрамов щурится. — Туда ей и дорога. Пиздуй отсюда, блохастый! Больше халявной жрачки не подадут! Узкие брюки со стрелками и жилет цвета «кардинал» делают Шаталову заметной, как каплю крови на белой сорочке. На смоляном каре волосок лежит к волоску, а яркие губы спаивает молчанием. Я почему-то подозреваю неладное. Корина сейчас не развлекается и даёт понять всем самцам вокруг, что начинается серьёзная игра. Честно, но я не считаю, что взвешивание на этом мероприятии необходимо. Шаталова меня удивила, заморачиваясь на правилах. После десяти лет в боксе в голове сложилась определëнная установка, даже философия. Усмехаюсь с «фило-», рядом напрягается араб-супервайзер. Лицо мужика известное, с обложек спортивных журналов, и он грамотно рассеивает сильных бойцов в официальной жеребьёвке этого дня, учитывает весовую категорию, длину рук, рост и, кажется, тяжесть яиц. Наши ребята проводят бои с двумя австралийцами и вертлявым арабом. Англичане уже пикируют глазами американца и уроженца Коста-Рики, которого волей судьбы занесло в Сидней. Насекомые смотрят на людишек свысока. В человеческом облике они очевидно выделяются и физически, и харизмой. Сквозь легкоранимую шкурку просачивается презрение. Слышится скрежет хитина, стрекотание и щёлканье жвал. Если бы человечки слышали эту какофонию звуков из своих фобий!.. Очень многие боятся ползучих и летающих гадов. Джибэйд зачем-то смотрит мне в глаза, словно это я должен что-то решить. С супервайзером он давно всё обсудил. Тут не вякнул никто: ни Кроуби, ни Блоссом. Бокс вообще дисциплинирует. И это не просто самый энергозатратный вид спорта. Боксёр, если претендует на заслуженного мастера, обязан быть одним из самых думающих людей в зале. Устроить для зрителей шоу, рискнув нарваться на «кувалду» соперника, или быть самим собой до самой развязки: собранным, принципиальным и отвечающим за каждый удар. Корина со мной поведение не обсуждала. Знала, что пошлю. Американские сценарии и шантаж не прокатят. Я либо дерусь, либо нет. Ложится в пятом раунде, якобы не сдержав якобы прицельный удар в голову, — смешно и неправдоподобно для тех, кто видел мой бокс. Мероприятие Шаталовой — это тренировочные международные бои. Где-то между строк — соревнования, кому править миром. У нас будет три дня. После первого люди покинут усадьбу, лишние глаза чудовищам не нужны. Тот из оборотней, кто победит в первом поединке, выбирает соперника на второй день. Это правило Усадьбы, и у самцов шевелится в штанах от предвкушения. Мой первый противник — высокомерный англичанин, краплëный золотом веснушек, костлявый и высокий. Арабу достаётся коренастый австралиец Оливер, и, хрен знает, почему меня это бесит. Самому тяжёлому из нас, проигнорировавшему взвешивание Конде, боксировать со вторым великобританским разящим шершнем. Со Стэнли Милтоном мы протягиваем руки одновременно. Весим почти одинаково, гипертрофированное самомнение у британца тянет на полкило больше. Он выше на четыре сантиметра, чтобы хоть по определению немного заслонить мне солнце. Водяной клоп и второй шершень вставляют друг другу глазами, начиная бой уже сейчас. Клоп давит с многотонной усмешкой, как спелую ягоду. Англичанин холодно и с достоинством выбирает место на широком скуластом лице, где будет первая сечка. Араб смотрит сквозь посеянного противника, и трудно понять, насколько он оскорблён или равнодушен, кого будет размазывать по рингу. На тренировках никто не выёбывается и не скрывает сил. Я вижу, как жестоко передëргивает людей. Шефнер выглядит спокойным, как танк в овечьем стаде. Даёт указания Гарику и Серëге. Ден Павличенко, самый опытный из нашего клуба, пристреливается к боксёрской груше. Вертлявый араб тоже левша, и бой обещает быть сложным и интересным. Я рассекаю воздух скакалкой. Отец с прохладным влажным полотенцем следит за сверхзвуковым темпом. Я наблюдаю за тремя нелюдьми в зале. Сахиб… Эмбер… Стэнли… Три очевидных монстра, победить которых придётся мне. Только полный идиот будет рассчитывать на быструю победу. Надо набирать очки, как потерпевшему. Не ляжет никто, а вот финтов будет, как в Дюссалей. На меня смотрит две трети зала: жгучий, как яд, интерес, оставляет невидимые тавра на коже. Меня метят поражением, унижением, уважением. Обостряется слух, как у всех оборотней здесь. Я улавливаю скрежет со всех сторон. Вон Паха рычит на ухо Корине Игоревне, что «наш так крут, что даже противно; что американский клоп отжарит австралийского муравья прямо на ринге; что охуевшие шершни даже не вынули члены из задниц австралийцев, а скорпиону просто расстелили Красную дорожку в финал». Раис переговаривается с Королевой Скорпионов, но, кажется, это не арабский, а первобытный инсектоязык, который я понимаю. Сплëвывает презрение тарантул Ньюман, а сэр Кроуби глушит звоном позолоченных крыльев. Мерзотно от Блоссома. Сколопендры, как крысы, способны просочиться в любую щель. А этот так просто слил своих бойцов, уже получив солидный куш. Отец толкает меня лапой в плечо. — Работаем, Фил. В этом зале полно чудищ… — И мы одни из них! — Шефнер с каменным лицом помогает мне с перчатками. — Фил, я переживаю за тебя. И хотел бы посмотреть… — Сегодняшнего боя хватит. Вам не понравится, обещаю, — выстреливаю ударами: отец стоит непоколебимой стеной. Шефнер бы начал отступать! — Влад, пусть Филипп думает сам. Любой совет может его сбить! — неожиданно выдаёт тренер. — Со стороны… Я не вижу у них слабых сторон, кроме отсутствия души. Отец кивает, я танцую на стёклах и чувствую сладковатый запах самок. Удивительно, но в нашем мире женщины пострашнее мужиков. Как там мама? Надо бы перед боем… — Просто посвяти ей победу! — резко цедит отец, взламывая мои каналы раздумий. Я киваю. После серии зубодробительных ударов супервайзер уже сомневается в длине моих рук. Теперь растяжка. Перекус. И отдых. Тренер сам положит нам в тарелки, что пожрать, поругавшись с шеф-поваром Корины. Потребует бананы, мёд и печёный картофель. Отец к еде не притронется, словно свято держит пост и кулаки за меня. Ни пуха ни пера… К чёрту! Перед душевой налетаю на Славку. Его кожа суховатая и ранит запахом медоноса, в глазах глубокая печаль звякает айсбергами в бокале, но и жидкость в нём, кажется, вот-вот застынет. Он как-то неловко крестит мою грудь в области сердца. — С Богом!