Богомолец

Отдаю скакалку отцу, быстро направляюсь к нашим пацанам, сгребаю их своими длинными руками, и мы, как всегда, становимся в сплочëнный круг. В глазах Шефнера немного светлеет, когда он видит наше традиционное единение. — Выкладываемся на все двести. Показываем наш бокс, не навязываем, а просто выигрываем шаг за шагом. Не подводим старую школу, тренер нас не просто так гонял — он вкладывал в нас по куску от себя и учил будущих чемпионов. Не верим в удачу, верим в свои навыки, используем всё! Помним: я смотрю и всё вижу. Пиздюлин, помимо тренерских, хватит на всех! — рычу я внутрь круга и не вижу, как Шефнер улыбается, ибо повторяю все его слова за много лет. — Все помнят знак? Если услышите короткий свист, пробиваете боковым справа. Если длинный — апперкотом. Просто на верочку. — Смотри, чтобы не отпиздили тебя! — парни заводятся. Наша команда молодая и борзая, но при этом воспитанная в ежовых рукавицах и без расслабона, кто бы что не думал. Тренер — зверь. В хорошем смысле слова. Австралийцы, Гарик и Серёга — в категории полусредний вес, жилистые и неутомимые. Денчик, как и я, — в среднем. Агрессор с жёстким ударом, целью которого было наработать опыт, набивая эти удары в родном клубе и на выездах с упорством мула. Не ища лёгких противников, выходя в заведомо проигрышные спарринги, Денис воспитывал себя сам: силу воли, характер, перемалывал неудачи, запоминал физику боя. Шефнер всегда велел запоминать язык тела, чтобы предугадывать удар за подготовкой ноги и плеч. Учил нас думать и быстро просчитывать. Ден был не особо усидчив в техникуме, спорт его реально спас от улицы. Широкоскулый, нагловатого вида пацан отрицал казахские корни в роду, но взрывной упрямый нрав играл как по нотам. Я понял, что мне не страшно ни за одного из своих одноклубников. Они были готовы морально и физически. — Так, не забирай хлеб у тренера! — Шефнер отвешивает мне подзатыльник, заставляет всех поднять головы. — У каждого сейчас есть шанс выиграть и есть возможность продуть по очкам. Нельзя пропустить прямой в голову! Постоянно двигаться! Защищаться и атаковать. Мы ничего никому не доказываем, мы учимся и учим соперников. А противники — достойные, не менее трудолюбивые, чем вы. Но таких, как вы, у них ещё не было и этим нужно пользоваться. Ни в одном центре обучения так не смогут подготовить тренера, как во время долгой работы с упрямцами вроде нас. А мне уже удалось потренировать группу старшеклассников, и я со стороны увидел и испытал, как было с нами нелегко. Серому и Гарику чуть бы побольше тренировочных боёв на брата. Помню, как Шефнер нас в Абхазию возил к своему давнему приятелю, вот мы там оторвались. Реакция, молчаливость и подвижность этих бойцов была на высоте. Разогрели мы их до самых высоких температур, даже сцепились пару раз. Отхватили от обоих тренеров, причём там особо не сортировали, кто свой, кто чужой. И плёткой, что называется, и ремнём! Первыми на ринг выходят Игорь и австралиец. Начинать всегда нелегко, и ответственность за заданную планку высока. Оба бойца не особо опытные, но видно, что рвутся себя испытать. Уроженец острова Йорк трансконтинентальной страны Джесаи Омнио — абориген без примесей европейских кровей. Очень лёгкий и подвижный австралиец начинает улыбаться, а Гарик, наоборот, серьёзен и сосредоточен до кончиков лопоухих ушей, а ему бы как раз расслабиться. Я вижу, в каком месте он сам себе подсковал мышцы. Переглядываемся с тренером, но поздно. Ребята уже ударились перчатками и рефери даёт команду «бокс». С удовольствием смотрю, какая потрясная работа ног у Джесаи. Он неутомим и ритмичен, Игорь даже сначала уступает своё пространство и даёт потеснить к канатам, чтобы прицениться и рассмотреть. Вся элита бессовестно болеет за иностранца. Я, Шефнер, отец и пацаны всеми мыслями поддерживаем Гарика. Первые три раунда по очкам берёт Джесаи. Заслуженно. Шефнер сжимает губы в тонкую полоску. Надо признать, Австралия приехала не в бирюльки играть. Игорь досадует, он чувствует, что не дотягивает, но сейчас нужно собраться, пока усталость не взяла верх. Четвёртый раунд — родная землица под ногами дала сил. Болельщики попритихли, а австралиец пропустил хорошо прицеленный джеб. Пятый раунд Джесаи себя берëг и восстанавливался, уходя в оборону. Но Игоря этим было не обмануть, он зауважал своего соперника с первых минут боя. Гленн Блоссом раздражает своей скучающей физиономией. Иногда я вижу, что он даже не следит за происходящим на ринге, словно это не то зрелище, которое достойно внимания сколопендры. Это высокомерие уродует лица других хищников. Ясно, чей бой они так хотят посмаковать глазами и жвалами. Людишки сейчас для них, как муравьи на земле. Абсурдно, но насекомые мнят себя жрецами на вершине Мира. Корина, напротив, следит пристально, чем вызывает удивление даже у Шефнера. А во взгляде Павла читается самцовое, звериное желание тоже выйти на ринг, чтобы всех победить. Кроме того, неожиданно внимательно смотрят Чёрный Скорпион и его женщина. Их глаза ловят каждое движение Игоря. Это очень мудрое решение, поскольку так можно просчитать и мою технику — у нас общий тренер. Джесаи и Гарик выстояли двенадцать раундов достойно. Удивительно, но судьи согласились с ничьёй. А вот австралиец Серёги оказался в разы спокойнее и осторожнее, вроде он из другого муравейника, где жизнь текла намного размереннее. Вот Серый и рванул с места, засуетился, забывая много тренерских советов, решил взять скоростью и темпераментом, зафинтил. Шефнер нахмурился, но останавливать не стал — пусть набьёт шишки и поймёт, почему бокс — это спорт не только для развития мышц и координации, но и силы духа, и ума. Закрутился Сергей и пропустил хорошую такую атаку, по глазам было видно, когда очухался и выскочил из нокдауна — обидно до чёртиков! Не зря я хотел побоксировать с Оливером. Это был бы достойный жëсткий спарринг по всем правилам. Австралийские спортсмены наших ребят многому сегодня научили, лишний раз подтвердив слова Шефа, что бой заканчивается не с поражением противника, а когда ты ещё несколько раз провёл его в своей голове. Теперь Серый будет с ума сходить от необходимости взять реванш! Очередь Дена накормить зрителей экстремальным боксом, который сам уважаю. Я стоял напротив этого упрямого парня не один раз. Помню, каким сырым распиздяем он пришёл к Шефнеру. Ден драчуном не был, но предпочтения обозначил сразу. Бои на средней дистанции, когда противника можно достать и рукой, согнутой в локте без шага вперёд. Когда находишься не под угрозой удара, а под ударом. Старый добротный бесфинтовый бокс без захватов, толчков и возни на ринге. Хорошему бою подкармливать зрелищность не надо. Араба зовут Хамза, фамилию хрен повторишь с этими приставками. Когда я говорю, что он вертлявый, как будто на шарнирах, то нисколько не приукрашиваю. Боец дёргает руками, носится вдоль канатов, пританцовывает, как афроамериканский рэпер. Ден, напротив, спокоен, смотрит на длину рук, на неутомимость ног, понимает, какой бой ему будут навязывать с самой первой минуты. Что ж, они оба левши, а значит, преимуществ и недостатков поровну. У обоих в опасности печень и хорошая школа за спиной. Но что-то в Хамзе мне не нравится. Вглядываюсь в эти лëгкие прыжки, точно ринг для него батут. Он быстрый, не сбивая дыхалку, может менять темп. Денчик начал следовать за вертлявым соперником, опережающими шагами отсекая его от свободного пространства, где Хамза мог прыгать из стороны в сторону. Павличенко тоже не застаивался, его вес позволял активно включать ноги, пробивая в скачке, словно падая на араба. Первые два раунда прошли пристрельно, но уже было понятно, что измотать беготнёй по рингу Дена не получится. Хамза подхватил его темп слишком послушно. Я уже трижды переглянулся с отцом и тренером. Но Шефнер был слишком далеко, чтобы обсудить. — Что думаешь про араба? — спросил я батю. — Что-то тут нечисто. — Отец смотрит пристально, и на скулах гуляют под кожей камни желваков. — Слишком суетной, сил в ногах немеряно, и он даже не боится потратить их в первых прицельных раундах. Так можно выкладываться, если есть уверенность в себе или чёткие указания. — Под Дена он вряд ли ляжет. Не та публика вокруг, — меня передёргивает. Кору всё происходящее устраивает, глаза Паучихи горят — Павличенко явно зарабатывает очки в зачёт. Жук в поле моего зрения не попадает, вероятно, в зале его уже нет. Внезапно для меня не остаётся ни одной живой души, кроме тонкой фигуры в светлом. Славка сменил белоснежную рубашку на кремовую, словно сделал перемену блюд, дабы хищникам вокруг не приелось. Он выглядит невыносимо спокойным, глядя на довольно жестокие бои так, будто делает одолжение, присутствуя там, где ему не хочется. Всё вокруг Славы впитывает невозмутимость и сияние. Странно, но так же умиротворён Джибэйд, точно подсасывает от Комарика очищенный кислород. Слава как жертва не выглядит, хотя я знаю, на что он пошёл, чтобы быть рядом со мной в этом зале. «Даже если ты на расстоянии взгляда, и дотянуться можно только криком, я вижу, что ты жив, и разум тебя не покинул!» Вот что шепнул мне Слава после завтрака, когда мы случайно столкнулись плечами, проходя мимо. Как бы мне хотелось, чтобы он пропитался моим запахом. Видимо, мысли электризуют воздух, потому что желание доносится до адресата — Славка чуть склоняет голову в мою сторону, дрогает уголком большого чувственного рта. Джибэйд, ощутив эту реакцию, тут же что-то шепчет молодому человеку, и, как мне кажется, касается его пальцев. Как меня вымораживает, что арабский упырь может так просто это сделать, а я лишь вытачиваю глазами силуэт, даже от этой малости получая мощнейший седативный эффект. Руки дрожат, как будто уже касаются суховатой тёплой кожи, гладят поджарое тело особой лепки. Для Славки выбирали самую прочную глину, я знаю, ведь чтобы хранить в себе столько света, нужно быть не просто сосудом. Влезть бы сейчас в его голову… Узнать, что он сделает в следующий момент, и удержать от какого-то рокового решения. Славка не считает, что приносит себя в жертву. Он знает, что последует за Филом по всем кругам ада. Вот только самые страшные, оказывается, находятся на земле, а не под ней. Усадьба Паучихи вдруг превратилась в настоящую Преисподнюю, и сюда ужасным образом попали люди. Все иностранцы, наверное, прекрасно понимают, какие чудовища их хозяева. Журналистов и бойцов из клуба Филатова нужно срочно вывозить. Находясь в самом центре потоков важной информации, Слава узнал, что пресса и боксёры Шефнера нужны для первого дня, чтобы выстелить для Шаталовой Красную дорожку в мир большого спорта и спонсоров благотворительного фонда. После первого дня боёв людей планируется вывезти из Бернгардовки — это немного успокаивает. И тут же накрывает совершенно безумной мыслью: пусть именно сейчас по Усадьбе жахнут системой залпового огня, чтобы… не осталось никого из не-людей. Славка чуть запрокидывает голову, сглатывает горечь. Только перед концом всего успеть бы дотянуться до Фила, не рукой, так глазами, и уйти в небытие. Славка невероятным усилием воли источает живительную силу спокойствия. Джибэйд сжимает его в руке, как священные чётки. Вот только зачем? Животной страсти от араба не исходит, как и голода хищника. Бояться нужно не насилия, а нечто иного, что не объяснить словами. Страх и боль ты испытываешь, и хоть полностью приготовиться к ним нельзя, их знаешь. А вот Чёрный Скорпион делает из всего живого марионеток, сначала парализуя, лишая прав и воли, а потом творит с покорными телами, что хочет. Слава помнит, что значит испытывать подобную безысходность и беспомощность, когда не в силах помочь важному для тебя существу, выбиваешься из сил, перетираешь себя в новое волшебное зелье — плоть и кровь вперемешку с молитвой, поишь собой и не видишь надежды в затухающих глазах. Но сейчас Славка отчётливо понимает, для чего он здесь. Не добровольная жертва, а тот самый глоток воздуха или антидот в роковой вспышке ярости, которая может безвозвратно выключить в Филиппе всё человеческое. И вдруг в этой стремнине мыслей, меняющей русло рек, взгляд, словно обжигающая жаром ладонь по щеке, спине, пояснице… И немой посыл: необходим! Славка не смог удержать улыбку, легонько выдыхая напряжение. Господи, ведь ты создал нас для чего-то?! Неужели для того, чтобы мы жили и погибли в один день? Слава вспомнил про бабочек-однодневок. Их единственный день — это и есть вся жизнь. Издали брачные игры однодневок похожи на рой летящего разноцветного снега над водой, вблизи — на танец. Самки вспархивают вверх, зависают на несколько секунд в ожидании самцов и плавно планируют вниз, затем все элементы танца повторяются заново. Они не тратят время на еду, их органы наполнены воздухом. Им нужно возродиться снова, а не думать об ужасах небытия. Часть самцов умирает прямо в воздухе после брачного танца. А вот самочкам нужно сохранить энергию и силу разлететься вдоль реки и продолжить жизнь для нового, такого короткого витка. — Призрачно всё в этом мире бушующем, есть только миг, за него и держись… — бесконтрольно шепчут губы. Скорпион рядом с наслаждением прикрывает глаза: как же прекрасно тоскует этот Слави́к, его бамбуковая трость и титановая игла. Вытрясти душу из трёх охранников, дежурящих ночью, много времени не занимает. Паху по-настоящему боятся. Честно признались, что разик обошли периметр и затупили в телефоны, иногда поглядывая на мониторы. Процедив, что этот месяц они отработали бесплатно, Жук сам решает посмотреть записи камер на быстрой перемотке. — Вот же опасная сука! Из той же партии, что и моя… — Паха дважды пересматривает танец Сумаи перед Лорой, наслаждаясь змеящимися изгибами шоколадного тела, текучестью мускулов львицы под тонкой кожей. Дальше дрочки фантазии не идут — своих хищниц хватает, на которых уже выработалось противоядие. После того как Королева Скорпионов ушла, Ларису словно заморозило. Скорчилась как подросток на скамье, обхватила худыми руками поджатые к подбородку колени и замерла. Зрачков в огромных пустых глазах почти не осталось. — Скольким мужикам ты бошки пооткусывала? — рычит Паха и хватается за пах. — Только от этого кончаешь? Куда ж ты делась, убогая? Когда в объектив второй камеры в шестом часу утра попадает кот, Паха резко садится, скрипнув креслом. Зверюга, не спеша, шёл по слабо освещённому коридору. Жука перекашивает: ну почему в Усадьбе все разгуливают вальяжно, как у себя дома? Кот не торопливо трусил, а именно шёл, чуть приопустив усатую морду. Павел щурится: зверь что-то пёр в зубах. Мыша словил, что ли, и нёс своей сокамернице ранний завтрак? Жук перематывает первую запись на пять утра и впивается глазами в монитор. Кота кто-то впустил в камеру, а потом в бокс к Ларисе. И если обалдуи-охранники этого не делали, то в Усадьбе завелась крыса. В этот момент все экраны погасли. — Что за фак?! — Павел оборачивается к застывшим у стенки мужикам. — Павел Сергеевич… Просадка электричества видно… Щëлкнуло, погасло, а потом опять свет дали. Ну, мы пока систему наблюдения запускали, минуты три прошло. — Три минуты?! Да за это время можно зайти, трахнуть бабу и выйти! — Паха растирает покрасневшее лицо. — Нас развели, как кроликов. После трёхминутной блокады эфира кот уже сидел в пустом боксе напыженной буханкой. Жук медленно поднимается, подходит к старшему смены, одной рукой крепко берёт за ворот форменной рубашки, а второй наносит сильный удар в нос. Брызгает кровь, человек глухо стонет. — Если не хочешь, чтобы я повторил, говори, как эта скотина попала в камеру? — охранник мотает головой, булькая и давясь кровью в горле, пытаясь дотянуться до лица. — Уëбки… Кто мог, помимо вас, впустить кота?! Или он сам лапами открыл магнитные замки, или кто-то мне чего-то не договорил! — Паха со звериным рëвом бьёт второй раз, почти вкручивая кулак в окровавленное лицо. Противно хрустнуло. Жук слишком глубоко в ярости, чтобы рассчитывать силу. — В прошлую смену… я свой магнитный ключ потерял! — мямлит один из небитых и сжимается. — Ты же написал, что сломал? — Павел оборачивается, выпуская старшего. Тот сползает по стене, трясясь и мыча. — Ну и что мне с тобой сделать, человечек? Провинившийся охранник в такую ситуацию ещё не попадал. Он не видел, чтобы Абрамов впадал в ярость и калечил людей. Испугало всё: и сила, и беспощадный взгляд, и полное доминирование. — Я сделаю всё, Хозяин! Не бей! — вырывается на свободу трусливо и по-быдлячьи. Павел недобро усмехается: — Так как же ты будешь понимать, что я серьёзен, если не бить? — Я вижу, понимаю… — моргает охранник. Он долговяз и достаточно силён, чтобы постоять за себя, но животный страх пеленает душной тряпкой. Человек почти ощущает ломающий кости лица удар, на секунду погружается в воображаемую мозгом боль… Он весь пропотел, сжался, и теперь, моля взглядом и заплетаясь языком, охранник теряет всю силу и превосходство Человека. Жуку нравится. Он тыкает окровавленными костяшками пальцев в скулу мужика, словно метит куском мяса на охоте. — Давай рыси, носом землю рой, но найди свой магнитный пропуск. А этого умойте и осмотрите. На территории дежурят врачи — не подохнет. Помни: чел пострадал из-за тебя! Павел вытирает кровь с кулака о рубашку провинившегося и уходит из пультовой. Животной натуре не хватает этой разрядки, хочется выплеснуть гнев на новую жертву. Внезапно он оскаливается: по коридору куда-то в жилую часть шмыгает знакомый полосатый ком. — Вернулся, скотик! — рычит Жук, поводя шеей. — Что-то мне подсказывает, что ты здесь не просто так. А значит, я спущу с тебя драную шкуру. Павел хватает рукоятку от швабры из подсобки и со скоростью локомотива срывается с места за котом по коридору, даже не думая, как грохочут его шаги-прыжки. Мурсак знает, что его заметил именно тот, кто был страшнее многих тварей в этой Усадьбе, и припускает, прижав уши, к чёрному входу, но дверь оказывается закрытой. Развернувшись резко, что когти заскользили по напольному покрытию, кот мчит назад, но из коридора обжигает волной ярости. Боковая дверь распахивается неожиданно. Это были самые простецкие гостевые для хостов, прислуги и самих же охранников. — Кот, это из-за тебя весь шум? — в проёме яркого света замирает белоснежное создание. Животное прижимает уши и шипит, но альбинос делает шаг в сторону, предлагая убежище. — Залетай! Позже разберёмся. Кот шмыгает между длинных ног в полупрозрачных светлых штанах. Потом появляется взбешённый Жук с рукоятью швабры. — П…Па…ша? — побледнеть сильнее у Моли бы не вышло. — Ты чего здесь? Ты ко мне?.. — на его лице отражается не сияние, а жалкая улыбка, Жук мгновенно остывает и тормозит от такого откровенно глупого вопрошающего взгляда. — Не до тебя, Моль! Кот не пробегал? — Кот? — парень хлопает белыми, словно напудренными ресницами, заливается краской от того, что типа страшно затупил. — Ну, та наглая морда, что постоянно моталась по территории и с Ларис… — Павел осекается, вызверивается снова, — короче, долго объяснять, Моль! Увидишь здорового полосатого кошака — скажи! Жук опускает палку, и она стукает об пол. Павел видит, как вздрагивает впечатлительный пидорок и с его крылышек осыпается пыльца-пудра. Когда Жук уходит, Моль медленно оседает на пол. Когда он родился, злой волшебник украл все краски из его жизни. Моль так думал, и парню было легче принимать себя. Зачарованным. Пацаны во дворе называли уродом и привидением. Моли по жизни не дали ни одного друга. Он не был плохим человеком, но альбиноса точно отнесло течением на обочину. Моль много читал и знал, хорошо учился, но и это не помогло обрести уверенность в жизни. Люди вокруг смотрели то с любопытством, то с осторожностью, словно могли заразиться его бесцветностью. Родители, кстати, имея нужные пигменты, были такими же блеклыми. Они жили очень скромно и давали довольно строгое воспитание. Моль мог только хорошо учиться, а то, что происходило вне школы, погружало мальчика в отчаяние. Он не нравился одноклассникам и случайным знакомым. Моль норовили раздеть, обсмеять, унизить. Он убегал, глотая слезы. И постепенно находил более взрослых друзей. У дядей к субтильному тонкому парню с синдромом жертвы были другие интересы. Он смущался, он был покорным и слабым, смотрел в рот, ловил любое доброе слово или ласку, просился под руку. Узнав, кто он по своей сути, Моль думал, что умрёт в ту же секунду. Сердце остановится, закончится воздух вокруг. Родители подавлено молчали. Моль забился в шкаф. Солнце, казалось, начало сильнее обжигать кожу. Обороты вызывали приступы панических атак, сильное раздражение на чувствительной коже, которую парень расчёсывал до ран, впадал в странное состояние, похожее на транс аутиста, и уходил всё глубже в себя. Там он и открыл двери, ведущие от боли к острому приступу, похожему на удовольствие. Моль не различил, что первый сексуальный опыт был чистой воды насилием. С этим человеком парень держался на плаву два года, ушёл из дома, собрав все горькие упрёки. Потом потерял сознание — любовник перестарался. Моль очнулся в психоневрологическом диспансере. Парню объяснили, как его использовали. Он прикусил губу: даже прекрасно это понимая, Моль не хотел оставаться один. Подлечив раны телесные, зализав раны душевные, парень снова начал искать Хозяина. Глуша в себе человека и глубже всаживая булавку в грудь, пришпиливая себя к позорному столбу. Вид ссадин и синяков добавляли цвет ненавистной ему кожи. Перенести боль и унижения помогали разноцветные пилюльки. На препараты его подсадил очередной «друг». Жизни добавили неестественных цветов, помимо тех, что распускались по телу. Это помогало сжимать мир до размера насекомого. Без препаратов мир людей отторгался, как инородная ткань. Моль наказывал себя, не подозревая, что каждое микронасилие над ним, обесцвечивало ещё больше. Обесценивало. Он пробовал красить волосы, покрывал тело тональным кремом, вставлял линзы — но изнутри проступала невидимость, незначимость как состояние души. Родители, опасаясь, что безнравственный образ жизни сына выдаст их позорный страшный секрет, просто уехали и замели следы. Моль перенëс и это предательство, постепенно забывая данное ему имя. Осталось бледное погоняло, первое, что приходило всем на ум при виде парня. Ярких красивых людей Моль сторонился, не верил, что найдёт среди кого-то из них понимания или сочувствия. Парень почти совсем исчезал, растворялся в шумной разноцветной тусовке, пока не подлетал к очередному огню. Кот подходит, как Сатана к святому причастию со вздыбленной холкой, урчащий и скалящий зубы, неожиданно хватает когтистой лапой, рассекая бледно-розовую кожу предплечья. Боль и кровь отрезвляют как пощёчина. Моль вскидывается и разжимает ладонь: цветная пилюля должна была помочь ему восстановить равновесие и вернуться в зал, где проводились бои. Сейчас она падает на пол со стуком Пашиной палки для битья. Да и сама боль впервые оказывается несладкой злой тëткой. — Ах ты тварь неблагодарная! Павел бы тебе хребет переломил и шкуру с ещё живого спустил! Я тебя спас, а ты нападаешь! — кот шипит сильнее и страшнее, сверкая полнолуниями диких зрачков, замахивается снова. Моль вдруг в этой смоле видит тонущего себя, ему вдруг дают последний шанс понять, что завтра уже можно не выплыть. Ведь Абрамов чем потяжелее вполне дотянется и до затылка Моли. Парень выдыхает, потом накрывает ладонью голову совершенно неглупого кота, приглаживает, чешет за ухом. Зверь приглушает гнев, и хотя хвост всё ещё заметает на полу чьи-то разбитые ненастоящие мечты, в бесцветном парне наконец-то появляется искра. — Побудь пока у меня, кот. Пусть Павел Сергеевич успокоится. — Зверь смотрит пристально и мрачно. Практически матом. Моль даже улыбнулся. — Кстати, ты мне ничего не должен. Открою окно, отдохнёшь — сигай в сад. И мне, пожалуй, тоже пора спасаться. В восьмом раунде движения Дена стали тяжелее, он прилично пропотел и выверял каждый удар, чтобы не тратить энергию вхолостую. Хамза едва ли растерял хоть толику стремительности, его скачки и уклонения остались такими же лëгкими, как в первых раундах. Ошибки быть не могло: против Павличенко выставили оборотня. Не отбитого хищника, но и не тлю. Меня накрывает темнотой: неужели так хотелось унизить человеческое достоинство нормального трудолюбивого пацана? В какой-то момент я ловлю на себе мрачный взгляд. Это смотрит Шаталова, без сомнения, и она догадалась о нечестной игре. Кардинальский цвет жилета точно выгорает изнутри, я вижу проступающие коричневые пропалины. Женщина встаёт, выхватывая недоумение, как оливку из мартини, прикусывая губу, идёт к Джибэйду. Глядя сквозь скорпиона, она сцеживает ядовитую улыбку почтенному букмекеру рядом с арабом, говорящему на десяти языках: — Я хочу изменить ставку, Али. Прими! — Но… Бой почти закончен, хабиба, — вмешивается раис, чтобы хоть немного стать видимым. Паучиха чуть вскидывает подбородок. — Почти — не считается. Пока бой идёт, у меня есть право. — Всё же очевидно? Не надо глупо терять большие деньги. — Большие деньги? Их — нет. Ведь все поставили на вашу блоху, уважаемый Джибэйд! — шипит Корина. — Хочу её раздавить. Увеличиваю первоначальную ставку в десять раз — на Павличенко. Метр Али вскидывает кустистые брови и оглаживает бороду, боясь взглянуть на скорпиона рядом. — Если ставка сыграет… Вы сорвёте банк, Корина Игоревна. Если нет… Женщина надменно усмехается: потерь всегда много, но унижать себя она не позволит никому. — Ставка принята, хабиба, — Джибэйд любит её такой разрушительно гневной. По губам Славы скользит улыбка. — Чему радуешься, сопляк? — Шаталова едва не замахивается. — Любуюсь вами, — просто произносит парень. — И ещё: Фил очень зол. Гнев может быть праведным. Скорпион приподнимает тонкую бровь, а Паучиха уносится, пришпилив досаду каблуком. Я не позволю блохам насмехаться над людьми. Ни Ден, ни Шефнер не заслужили такого обращения и публичного поражения. У Павличенко только мама, он ей посвящает каждую победу. За её терпение и любовь он ей обещал, что станет однажды чемпионом. И если станется — я подвинусь. Сейчас я вижу, как Ден вырос, как прибавил мастерства, как он работает не только конечностями, но и головой. Он замедляет скачки блохи, навязывая свой темп, и теперь Хамза без укусов скоростью показывает посредственный уровень. Я прилипаю глазами к вертлявой блохе. Как будет действовать Ден, знаю — один тренер обучал. Кроме того, из десяти ударов Павличенко атакует так, как сделал бы я, поэтому мне проще прогнозировать следующую комбинацию. Я ищу брешь в обороне араба, смотрю за положением головы, локтей. Нет, у него есть не только скорость ног, руки тоже неутомимые. В них нет силы кувалды, но Ден досадно пропускает тычки в голову, а блоха набирает очки в зачëт. Хамза с издëвкой делает из боя танец. Павличенко сосредоточен, несмотря на укусы араба, даже выкрики из зала его не отвлекают. Когда в очередной раз Ден садится в углу, Шефнер не даёт советов, лишь треплет за плечо, охлаждает шею и протягивает воду. — Пролетаю по очкам! — цедит Павличенко сквозь капу, наш старик кивает. — Это всего лишь десятый раунд! Упрямый парень чуть младше меня очень устал, а соперник уже скачет по рингу под хлопки зрителей. Слышу, как потрескивают волосы в причёске Шаталовой, как горит пол под ногами арабов. Понятие «спортивная честь» отливается из чего подешевле… Ден неожиданно агрессивно теснит Хамзу в его же угол, бой становится плотным, словно наш парень решил всё поставить на этот раунд. И он прав! Я жду… жду, когда блоха откроется хотя бы на секунду. Из себе подобных боксировал только с отцом, но блох с ним не сравнится. Против богомола у Дена шансов было бы в разы меньше. Я вижу, как опасно ныряет араб, он продолжает играть, отрабатывая ставки. Павличенко злится на себя, прямо вижу, как шепчет: «Чуть бы быстрее! Резче! Чуть бы левее! Дотянусь!» Разогретых зрителей колбасит — а это ещё не бой фаворитов! Простой питерский парень смог привлечь внимание упрямством и выносливостью. Двенадцать секунд до конца раунда. Я вижу, как дёргается мышца на левой ноге Дена, слышу, как звонко капает пот, срываясь с виска. Хамза ни разу не вытер лба. Шесть, пять, четыре, три… Ден пробивает джеб левой, боковой правой… снова правой… левой… левой… Молниеносно. Вот оно! Мой длинный свист лезвием чиркает густой воздух, выпуская выдох. Ден делает охуенный подрез даже без обменного финта, ныряя из-под руки Хамзы, вложив остатки сил, сжимая руку в кулак на подлёте к челюсти. Я слышу, как хрустнули пальцы в перчатке Павличенко от напряжения. Ору: — Краса-а-ава! — И бегу к рингу. Мне даже не надо видеть, что блоха отправлен в глубокий нокдаун, падает, подлетает как ошпаренный и плывёт… Его кружит по рингу, как муху с оторванным крылом. Рефери пытается придержать Хамзу, но он по-дурному взмахивает руками и попадает в судью. Рефери спокойно завершает счёт. Спросите, есть ли разница между нокаутом и нокдауном? Зачастую — это финальный панч, оправиться от которого очень непросто даже при наличии конского здоровья. Твой мозг сотрясается в черепушке, успевая отключиться и перезагрузиться. Бокс — это жестокий спорт. Во всеобщем кураже я вижу кровавый след её помады… Острый взгляд Чёрного Скорпиона водит по коже, едва надрезая. В меня летят несколько дротиков со стороны британских шершней. Кривится рот Эмбера. А Ден часто хлопает ресницами, всё ещё не осознавая победу. — Чуть не проморгал, Денчик! — Прыгаю в ринг на канвас и обнимаю первым. Как же я горд! Он меня не подвёл! А я — его!