Богомолец

      От Денчика меня «оторвали», потянув за плечо. По хвату и бесцеремонности сразу стало понятно, кто действует. В мгновение ловлю себя на мысли, что пропусти удар этой сильной горячей лапы, то можно опасно «поплыть». И щадить меня не стали бы. Нервы и инстинкты ещё в полной боевой и отслеживают малейшие движения рядом, а Паха сейчас по-звериному неудовлетворённый. Ему не хватило крови и хруста костей — он не выглядел ценителем красивого спорта. Я научился читать изнанку подобных злости и досады: что-то явно пошло не так.        — Подойди к Хозяйке! — вышибала нынче — не Паха-гроза-дворов, а Павел-Сергеевич-приставленный-следить-за-порядком-в-Усадьбе. Вот только я не их быдло! Желание проучить быкоту на месте отложу на потом, надо узнать настоящую причину гнева Корины — что собираются спрятать за моим «непослушанием». Ох как хочется жёстко послать прямым в челюсть, а после не останавливаться… Паха нарвётся однажды. А сейчас нужно быть осторожнее: пока в доме Шаталовой находятся люди, нельзя провоцировать беспринципных хищников.        — Корина Игоревна хочет меня поблагодарить? — пристреливаюсь к Пахиному состоянию.       — За что это? Нет! — большеголовому Жуку намного тяжелее держать себя в руках, и вижу: что-то рвётся из него наружу, а может, и наоборот, с трудом удерживается внутри. Рядом возникает Шефнер — у нашего старика чуйка на потасовки почти сверхъестественная и талант в зародыше купировать любые очаги агрессии, которая у силовых спортсменов - явление особенно частое.       — Фил, в спорте главное — дисциплина.       — В спорте нет хозяев! — резко обрубаю я. — Тренер, то, что скажу — очень серьёзно. Вам пора увозить ребят. Клубу есть чем гордиться: Денис — красавчик! Но на этом — всё!       Паха на пределе — бедняга привык, что мелкие сошки мочатся в штаны от одного его слова, ещё минута, и он схватит меня за шиворот, чтобы тащить к Шаталовой. «Чёрная вдова» в алом смотрится роскошно, и она победитель сегодняшнего дня. Но удача, хоть и греет карман, параллельно вызывает странный привкус. Я почти физически его ощущаю, прекрасно понимая, что именно продемонстрировал этим хозяевам жизни, встав на сторону человека и друга.       К Корине подхожу, выдержав минутную паузу самоуважения, но нужно поторопиться — Джибейд что-то тихо ей выговаривал, отчего спелые манкие губы женщины тонко улыбались, скорее, кривились. Я знал, что Чёрный Скорпион далеко не дурак. Он глаз с меня не сводил и, конечно, вычислил природу свиста. Но… не я первый начал нечестно играть.       — Обычно «свои» держаться «своих», — араб взглянул мне в глаза.       — Моё личное понятие о «своих» очевидно разнится с вашим. Деньгами не измеряется и, соответственно, не продаётся. Устроили гоу-гоу шоу для членистоногих, принизив способности человека? Бесчестие обесценивает любое соревнование. Если бы Хамза победил…       — Он бы победил, если бы, как это по-русски… рак, точнее, богомол с горы не свистнул, — у араба приятный акцент и грамотная речь. Может, поэтому вкрадчивый издевательский тон так выводит из себя. — Но что сделано, то сделано. Господин Филатов, вы выиграли этот раунд — признаю. И проиграли выгодное сотрудничество в будущем. Я не имею дел с букашиками, которые верят в честный раздел территории с людьми.       — Если вместо человека видеть лишь его поднятую ногу, пытающуюся раздавить, или тапку в руке, чтобы прихлопнуть, то действительно — так сосуществовать стрёмно. А вот если задуматься, что в мире места хватит всем…       — Юноша, вы сейчас рисуетесь в надежде произвести впечатление на кого? На меня? Вам кажется, что вы совершили Поступок и вас переполняет гордость. Но демонстрацию межвидовой разницы увидели все в зале: Хамза был лучше, быстрее, выносливее и технически точнее. Денис проигрывал по очкам, а мой боец не выложился даже наполовину. Это вы поступили нечестно, вычислив брешь в защите и свистнув.       — Выставлять против человека оборотня, не ограничив его настоящего потенциала — бесчестно, — глухо цежу я. — Если сделали это намеренно, то вы охренели! Мы не раскрываем своё существование. Или планируется выход из тени?       Джибейд осматривает меня как редкий экспонат, потом переводит взгляд на Кору, словно вопрошая, а точно ли я — такая ценная фигура в её размене? Шаталова кусает губу: она не собиралась разрывать партнёрские связи с арабами, но и глупо терять фаворита. Самцовый срач её раздражает, как в брачный период.       — Среди сильнейших каждый играет по своим правилам! — Корина скрипит зубами. — Так, уважаемый раис? Но сейчас не об этом. На правах сильнейшего я тоже демонстрирую своеволие. У нас изменение в расписании. Бой между Филом Филатовым и Стенли Милтоном состоится сегодня вечером — не завтра.       — На глазах у людей, на обзор телекамер?! — я уже готовлюсь резко возразить, но вспоминаю, что говорю с хищницей, и решаю выслушать её аргумент.       — Откажешься, и я, — Шаталова сцеживает с алых губ каждое слово, жаля наверняка, — поставлю в спарринг с шершнем Павличенко. Он показал себя как боец высокого класса и…       — Вы шутите? Тогда остановитесь. Потому что это подло даже для вас! — Если мы вскрываем карты, то стесняться мне некого. Скорпион, похоже, для Шаталовой не просто авторитет, а настоящий гуру.       Сзади стремительно подходит отец. Паха не успел его остановить, вернее, попытался, но челюсть бати нехорошо двинулась, как и правая рука.       — Фил, мама покинула усадьбу! Теперь и нам тут нечего делать.       — Конечно, Влад! Ничего не держит. Но я успела сделать твоему сыну предложение, от которого он не сможет отказаться из-за особого отношения к человечкам, — Корина елейно улыбается, беря всех Оскаров и Каннские ветви.       Мне противно оттого, как легко я попадаюсь в такие ловушки, влипаю в её паутину, и основательнее пут нет. Отец берёт меня за плечи, очевидно пытаясь напомнить, что наш вид сам по себе. Я понимаю и вижу его отчаяние, но таким меня воспитал именно он и Лора. «Мама покинула усадьбу»… Я бы на месте бати сначала выяснил детали, а потом выдыхал с облегчением.       — Куда вы дели мою мать? — глухо спрашиваю я.       Шаталова пожимает изящными плечами. Теперь она поменяла хват и держала меня за другие чувства. Выхолодило! Ей настолько наплевать, что пленница сбежала?! Да — там нет ничего человеческого. Впрочем, я себя и не обманываю. Во мне этого тоже мало. Но я хочу жить в мире с собой, а не постоянно срываться с места, боясь разоблачения. Мне есть с чем сравнивать и что терять.       — Итак? — Корина срезает с моего лица несколько отличных ремешков. — Твоё решение, Фил. Ты или Ден?       — Будьте вы прокляты… — наверное, я только сейчас понимаю весомость и целесообразность этой фразы.       — Поздно, малыш! Давно и безусловно. Проклята. — Шаталова поворачивается, цепляя под локоть Джибейда с той же бесцеремонностью, что и Павел, и увлекает его к западным гостям. Араб милостиво это ей позволяет. Хотя от меня не ускользает снисходительное выражение лица: мол, порезвись, девочка, на своей территории и дай мне обещанных зрелищ!       Отец ждал объяснений: я смог рассказать за пару минут. Влад темнеет лицом.       — Отец, это уже настоящее преступление. Это не бесячья блоха, а противник «А» класса. Ден в хорошей форме, но Хамза его измотал. Паучиха хочет пролить на ринге кровь. Человеческую кровь. Пресса снимет феноменальный по динамике и накалу бой фаворитов.       — Наглосаксы улетят в Европу, а нам жить тут, сын. Думаешь, аналитики не разберут бой по винтику? Они обнаружат аномальную физиологию, — отец прав, но и я рисковать Денисом не могу. — Шефнер с места не сдвинется, если узнает, что тут намечается. Да и ребята тоже.       — Главное, сейчас вывезти команду и часть гостей! Корина отыграла эту сцену, но это — чистый кураж: всем она так просто не рискнёт. Есть же и над нами Органы особого Контроля? Отец?       Батя мрачно кивает, вдогонку его жестоко передёргивает. Конечно, у Шаталовой всё схвачено и оплачено, однако и на её шкале борзометра есть предельное значение. Отец всегда уважал право моего выбора, но я знаю, что он не допустит опрометчивого поступка. Поддержит, но вовремя остановит.       — Покажи хороший честный бокс! И что ты прежде всего человек, Фил.       Паха чувствует, что Шаталова держит его на коротком поводке. Вроде Жук идёт рядом, не стесняя яиц, и в своих правах, но вокруг Корины отирается слишком много мужиков из другого мира. У них есть то, что Паха дать Шаталовой не может. Большие деньги, контакты за границей, развитие. Жук охранял микромир её Усадьбы. Это отчасти усмиряет, но не гасит вспышек ярости. Если не Паучиха убивала своих партнёров, это делал Паха. Счёт был открыт давно, и никто не помнил, чья жертва мучилась сильнее. Сейчас Абрамов хотел вернуть своё положение рядом с Ней. Из-за ревности и чёртовой досады? Да ну нах! Ревность вообще не то чувство: Корина никогда не была его и не станет. У неё ненависть и похоть каннибала ко всем мужикам планеты. Так она и живёт. Это и есть лучшая трапеза для Чёрной Вдовы. Новая паутина страшной летописи, в нитях которой вьётся ДНК последней жертвы и хранится 88 дней. Осознание «очень многих», «бесконечно многих». «Рука мертвеца» в покере — пара тузов и пара восьмёрок. Ну и, конечно, имя Зла всех времён — закодированное приветствие «Heil Hitler!», поскольку буква «H» стои́т в латинском алфавите восьмой. А ещё две дороги, замкнутые в петли Мёбиуса — в никуда. Символы переработки отходов… Любовь — в мусорку — это атавизм и слабое звено!       Паха давно подсел на самообразование. В школе учиться было нудно и лень, а сейчас не хотелось блекнуть хитином на фоне остальных её мужиков. В принципе нравилось ввернуть иногда умное словцо или познание, чтобы у гламурных комарих вырвалось тягучее «ва-а-ау». Тогда Абрамов становился на голову выше. Корина стаскивала тёмные очки на кончик носа и смотрела с неподдельным интересом: мол, навозники и читать умеют?       Сейчас Пахе хочется выплеснуть из себя кубометры клокочущего дерьма. Хоть самому на ринг просись! Накрахмаленный воротник на белой сорочке душит, чёрный костюм, сшитый по его меркам, внезапно стал тесным и неудобным. Ещё немного, и Жука перекроет! Корина повисает на арабе, неужели надеется вызвать эмоции у Филатова?! Да на хуй бы она сдалась Богомолу! Он сейчас непрошибаемый, совершенно закрытый, даже на своего пидорка не смотрит. Хорошо, Хозяйка его прихватила за яйца даже без Лариски. Мысль о сбежавшей Лоре вскипятила дерьмо градусов на пятьдесят. Павел почти рычит и выскакивает на залитую солнцем площадку перед бассейном. Вокруг на столах уже приготовлен обед-фуршет, в вёдрах с бутылками тает лëд, а обслуга заканчивает таскать из кухни угощения. Паха кривится, сбивает с ног узкие туфли, сдëргивает носки и садится, опустив ступни в воду. Удивительно, но в такую жару она оказывается прохладной. Абрамов поднимает голову, чтобы подтвердить догадку. На лежаке по правую руку лежит и похрапывыет, вольно расставив ноги, крупный ни хрена не знакомый мужик в мокрых шортах. Рядом стоят два ярких пластиковых ведра и валяются приспособы для уборки. Павел не спеша подходит к отдыхающему.       — Ну и чего мы тут безбрежно чи́лим, как в гостях? — рявкает Абрамов в блаженно спокойное скуластое лицо.       Лениво приоткрывается мутновато-зелёный глаз, слегка недовольный внезапным пробуждением:       — Виноват, Павел Сергеевич, чистил бассейн, жара и разморила, — мужик его возраста невозмутимо склабится, тут же зевает и сладко потягивается. Павел даже не находит сразу, что сказать.       — Эти места для отдыха гостей и других тут нет. Сделал дело — вали в крыло прислуги, — ворчит Абрамов. — Ведёте себя, как хозяева дома — распустились все!       — Да как скажете! — мужик поднимается с лежака. Паха проглатывает досаду сухим комком. Работяге параллельно уровню асфальта, как Абрамова колбасит. Высокий, большой, не здоровый, а именно большой, с крупными длинными пропорциональными конечностями, с бесячей усмешкой и симпатичным нагловатым лицом. Два белых штриха шрамов на верхней губе и три росчерка через левую бровь придают загорелой морде особое пиратское очарование. Что называется: с таким в охотку выпить и потом достойно подраться, если бы не одно «но»…       — Что-то, мужик, я тебя совсем не узнаю… — с подозрением произносит Паха.       — Павел Сергеич, запамятовали? Вы же сами меня и нанимали, — чистильщик бассейна даже бровью не ведёт в сторону обиды. Его не коробят абрамовское пренебрежение и наезды.       — Звать как?       — Лука Левкоев.       — Я бы только из-за имени тебя не нанял, мужик! — чистильщик разводит руками, подцепляет свой инвентарь. Павла коротит. — Говоришь, почистил бассейн? — Лука оборачивается.       — Ага, всё дерьмо вычистил и воду поменял! — подтверждает мужик и включает уже подключенный и заряженный пенный генератор. В бассейн начинает валить радужная упругая пена, Лука усмехается: — Когда набесятся ваши гости, пожалуй, почищу снова. Вы, конечно, можете меня уволить прямо сейчас. Но тогда презервативы со дна будете собирать сами, Павел Сергеевич.       — Вот бля… — дëрнувшийся Абрамов останавливается, из дома высыпаются полураздетые гости. Внутренний двор наполняетя музыкой и радостными воплями. Кто-то приступает к трапезе, кто-то сразу сигает в прохладу бассейна… Паха с ненавистью разряжает взглядом пару обойм в широкую костистую спину.       Корина выходит в закрытом купальнике и парео на бёдрах. Но настоящий фурор производит Сумая, облачив роскошное тело в синий буркини с принтом в виде Млечного пути из блёсток. Арабы-мужчины с удовольствием раздеваются до пляжных трусов и получают все доступные в текущем моменте удовольствия от жизни.       Павел относит Хозяйке тарелку с любимыми закусками и Бурбон. Он делает это на автомате, но замечает, какими взглядами его смеривают Тарантул и Шершень.       — С кем ты разговаривал? — спрашивает Корина, не по-королевски жадно набрасываясь на еду. Всегда лупит всё подряд, когда нервничает! Павел присаживается рядом и снимает пиджак. В своём шпионско-агентском дресс-коде он явно выделяется.       — Наш чистильщик бассейнов, как выяснилось, — Абрамов проводит ладонью по горячему лицу.       — То есть ты его раньше не видел? — Шаталова приподнимает бровь и угрожающе тихо шипит. — Что за бардак в Усадьбе, Пашенька?       — Я выясню! — он сдёргивает с подносика официанта ещё одну порцию алкоголя. — Много не пей. Жарко, пиздец!       — Много не пей, — передразнивает Корина. — Сильно не трахайся.       Ему хочется при всех взять за глотку эту красивую суку, встряхнуть и засосать, но сейчас надо провести небольшое расследование.       Сумая обрывает большую гроздь винограда. Ягоды крупные с тонкой танинной кожицей и изысканным винным вкусом. Мужчину с вёдрами и щёткой она выхватывает сразу — он на минуту затмевает всех самцов у бассейна. Она облизывает влажные губы, и касается его благосклонным взглядом, прочитать который может только сильный мужчина.       — Ого, вот это подарочная упаковка! — по-простому изумляется он, осматривая строгий мусульманский купальник, вероятно, надеясь, что восточная красотка по-русски ни бум-бум.       — Женщину нужно разгадывать каждый день и раздевать красиво, — неожиданно отвечает она.       — А если жарко?       — Это очень тонкая ткань, она дышит — почти живая.       Мужчина выше даже её высокого сына. Его шрамы, загорелая кожа, сильные руки в оплётке вен напоминают тех, кто любит грубовато и просто. А ещё едва уловимо от него веет опасностью, как редкой манкой приправой. Добавь её чуть больше, сожжëшь язык…       — Станцевать для тебя этой ночью? — взгляд Королевы Скорпионов становится глубже самой тёмной бездны.       — Если меня сегодня не уволят, — он скалится, словно прикладывает для этого все усилия, подмигивает и быстро направляется к дальнему крылу дома.       Она вонзает зубки в румяный персик. Второй взрыв её вкуса после Лоры — этот чистильщик. Шаталова явно коллекционер редких особей. Сын подходит сзади.       — Ты хочешь побыть слабой? — он касается губами её плеча. — Выбери достойного среди гостей, а не разбойников.       Сумая хмурится — Сахиба прислал Раис.       — Передай господину, что руки разбойников чище рук здешних гостей. Ошибок я не совершаю.       — Отдыхайте, мама! — глаза Сахиба смотрят сквозь женщину.       Охранник с «подправленным» носом курит за колонной. При виде Абрамова он чуть не ломает сигарету, так дëргается. Павел смеривает его презрительным взглядом.       — Не ссысь, Коля. Сегодня косметология бонусы не раздаëт. Мужика со щётками видел? Что за перец?       — Сергеич, ты чего? — хлопает глазами охранник. — Это ж Лука, что бассейны чистит. Да и в принципе на подхвате. Всё, что не скажешь — делает.       — Знаю, что чистит. Как давно? — Павел недоверчиво прищуривается.       — Месяцев пять… Может, четыре. Как сезон начался. С мая! Погоди, ты, что ли, не помнишь? Дали объявление, пришло трое спецов. Ты сам выбирал.       — Укуренный был?       — Да кто ж тебя проверял? — охранник разводит руками, Жук насупливается. — Ты потом просто на Луку показал, сказал, что имя у него ебанутое. Так только в детдоме называют.       — Толковый, говоришь, работяга? — придавливая каждым словом, переспрашивает Абрамов.       — Я-то что? Я ничего! Говорю как вижу! — настораживается Коля. — Если он вам нагрубил и ещё чего… А так им весь персонал доволен.       — Тёлки особенно…       — Какие тёлки? — окончательно тупит охранник, а Паха машет рукой.       — Ключ нашли?       — Угу, — Колян невольно тянется рукой к лицу. — Он у Катьки ночевал, там и посеял.       — Козëл! — буркает Паха. Он почему-то очень хотел услышать вариант, что чистильщик нашёл ключ в бассейне. Тогда можно было бы поговорить с Лукой в подсобке…       — Смотрите во все гляделки. По всему периметру! Тут полно иностранцев — головой отвечаете! Будет ситуация — зовите меня!       — Всё сделаем, Сергеич!       Бой был на восемнадцать часов. Это был тактический ход. Разница во времени между Питером и Англией невелика. А к вечеру активность шершней и богомолов заметно снижается… Нас с рыжим Стенли немного притушили, чтобы не шокировать людей. Хотя я настолько разнёсся, что на время суток было глубоко наплевать. Шефнер мне уже выписал затрещину, но это не успокоило. Нет, я был готов на двести процентов! Видел противника, нисколько на его счёт не заблуждаясь. Наблюдал за техникой на тренировке и брешей не нашёл. Артур Игоревич тоже. Мой отец отметил излишне самоуверенное спокойствие, даже флегматичность, но всё может вспыхнуть в любую секунду. Типичный грамотный панчер со стальной психикой и маской скучающего сноба — умеет всё и вовремя применяет. Шершни умны, свирепы, безжалостны и жалят жестоко. Отец и Шефнер молчали, советы были сейчас излишни. Никто не знал, что приготовили британцы.       Тренер отправил пацанов в Питер автобусом клуба ещё до начала пяти часов — навык выезжать на сборы по часовой готовности выручал команду не раз. Парни, конечно, дико и яростно протестовали, их желание посмотреть мой бой с Милтоном мог понять. Я бы на их месте и не так заартачился! Шефнер осадил попытку подорвать свой авторитет, отвесил люлей и дал обещание полного тайминга видео с разбором полётов и залётов. Ден, пошумев со всеми для порядка, подошёл ко мне настороженный, пожелал удачи и в каком-то резком порыве обнял:       — Ты — человечище, Фил! Понимаешь? Старший брат и… всегда был за совесть. Не за бабло! Не за авторитет! Не за награды! Ты по-другому не умеешь. Выложись по полной? Тут какая-то нездоровая тема творится. Чувствую! И будь осторожен. Британец на осу похож…       — На шершня! Эх, Денис! — я усмехаюсь и приобнимаю сотоварища. — Тебе помог не мой свист, а твои реакция и подготовка. Поэтому дуй домой и порадуй маму, что снова выиграл.       — Победи! Приезжие — каждый — хотят сразиться с тобой, это видно.       Оливер сам ко мне подошёл. Под прицелом камер журналистов его патрон Блоссом не решается помешать. На холёном лице Сколопендры ни один нерв не дёргается, но чёрные глаза обещают жестокое наказание. Хотя любые угрозы звучат неубедительно в свете боя Синклера с водяным клопом. Но я почему-то спокоен за Оливера. Муравей-бульдог тоже противник опасный. Весовые категории, правда, разные, здесь американец и мощнее, и более длиннорукий, но… в нашем мире никогда не знаешь, кто раньше вонзит жало или перекусит лапу. Оливер носит довольно широкую улыбку и лицемером не выглядит. На Мэнни Пакьяопохож… Вот с кем бы я посчитал за честь схлестнуться на ринге. Если присмотреться: на белом веснушчатом фейсе британца тоже проступают штопки и шрамики от сечек. Волоёбов сюда не привезли. Все — серьёзные нокаутёры, чьи победы дают им право смотреть на российского богомола свысока. Побоксируем и поглядим, кто ждёт лёгкой победы, а кому в копилку нужен крышесносный бой.       Оливер пожимает мне руку. И опять заговаривает на смешном ломаном русском, словно учил язык быстро и специально для поездки в Россию:       — Уметь смотреть на три удар перед. А? Стенли уметь ждать, считать бум-бум… — австралиец положил ладонь себе на область сердца. — Я с ним стоять… два раз. Быстро. Кажется, нет, но быстро. Бог знает кто. Веришь?       Этот австралийский Муравей призывает меня уповать на Божий промысел? Даже забавно. Что приводит таких, как мы, к Вере? И насколько она искренняя. Тоже хотим спастись и попасть в рай? Проходя все семь адских кругов здесь, на Земле, не отрабатываем ли мы грехи прошлых жизней? Рука низкорослого австралийца суховатая и небольшая, но крепость пожатия очевидна — муравьи, они такие по жизни.       — Свисток не буду! — Оливер скалится.       — Справлюсь! — огрызаюсь я. — Потом смахнёмся с тобой! Не соскочишь! Андестенд? — легонько тыкаю ему пальцем в солнечное сплетение, он кивает, и кажется в этот момент старше на целую жизнь.       Блоссом уже отрывисто призвает своего бойца, а я… хочу пробежаться и немного размяться. Времени остаётся часа три.       Шершень стоит в окружении своих с каким-то напитком в длинной руке. В мою сторону даже не смотрит. Наверное, так и выглядит абсолютная уверенность в своём превосходстве. Они даже чем-то похожи с сэром Ричардом Кроуби. Из одного Роя. Я прохожу мимо них без всяких намерений задеть, другого прохода к выходу нет.       — Excuse me, please! — передо мной выбрасывают руку, тормозя на разгоне. — I suggest taking a photo as a keepsake. На память, — сэр Кроуби даже повторяет причину, полагая, что мои познания инглиша так скудны, как и заграничные поездки. Тут же подскакивают репортёры, шипя спусками затворов. За нами следят с самого начала. Ну, шоу, так шоу! Я встаю между Кроуби и Стенли и обнимаю их за плечи. Думаю, рожи шершней получились на Оскара или что там в Британии дают? Журналисты в творческом экстазе от моей бесцеремонности расстреливают нас в упор. Потом я наглые лапы убираю и встаю по протоколу. У Стенли слегка краснеет шея — я его не просто задел. Ну… sorrян!       Отец догоняет у самых подсобок.       — Это позëрство было лишним, Фил.       — Так уж получилось, — я пожимаю плечами. — Чтобы на фото победителями не смотрелись.       — Ты должен быть серьёзным противником! — отец смотрит не моргая.       — Ага, с затычкой в заднице, как у породистого англичанина.       Отец нервничает и тревожится: опыта с такими бойцами у меня действительно не было. А Гугл просмотров со Стенли не выдаёт. Хотя нет, впечатляющая нарезка нокаутов была. И мои два любительских боя нашлись, но и в этих я сдерживался процентов на семьдесят-девяносто.       Пробежка меня развеяла, прыжки прогрели мышцы, мешок я отлупил с особенной яростью. Мама вырвалась или это очередная ловушка-премиум от Шаталовой? Бой с англичанином будет тем ещё шоу одного боксёра, который я хочу дополнить своей качественной жёсткой игрой. Где бы ещё так подфартило с сильным противником? Может, со временем я сам найду подобных мне в других российских клубах. Хочется стоять в честном и равном спарринге.       В зал входит Шаталова в купальнике и шифоновой пляжной накидке. Губительная красота обжигает нагретым лезвием опасной бритвы, но меня ей не обмануть.       — Что задумали, Корина Игоревна?       — Тебе надо победить! — она плотно сжимает губы. — Слишком меня выбесили эти гости. — Шаталова буравит взглядом группу наглосаксов, не скрывая, что мы их обсуждаем.       — Это какой-то новый метод эффективности бойца — два боя за день, а я не знал? — Корина лишь зубами скрипит — ей не до обмена колкостями, видно же.       — Я намеренно предаю огласке первый бой нашего вида. Его будут снимать, а значит, играть грязно не получится — только не на публике.       — Вы думаете, британцам это интересно? Милтон — противник, которому трюки не нужны.       — Он опытнее тебя, Фил!       — Не сомневаюсь, ему скормили много насекомых, вот только со мной он не боксировал.       — Ты и сам понимаешь — большинство поставит на Стенли! — Шаталова криво улыбается. — Бесит эта предвзятость.       — Меньше беситесь, — глухо советую я. — Британцы против меня выставили самого сильного бойца своего клуба. Знаете, что это значит?       Она кивает.       — Только Бог, если он есть, знает, с каким результатом закончится поединок.       Молчим. Корина взвешивает мои слова — они бесят её. Она бесконтрольно облизывается: я вижу дикое желание в её глазах. Шаталовой нравится давить и жрать мужиков.       — Я не обижусь, если поставите на Милтона, Корина Игоревна.       — Пожалуй, по классике потяну спички, — она опускает на глаза огромные чёрные очки.       Был как в вакууме, пока не проскальзываю между канатами на ринг и не сбрасываю с головы капюшон. Меня объявили быстро, словно выплюнули короткую характеристику и негромкие победы. Достижения Стенли расписывали минут пять. Я бодренько скачу по канвасу. Впервые выступаю на таком новейшем ринге. Это как надеть неношеную форму. И впервые — бой с тем, кто такой же «особенный». Вот только заблуждаться не надо — это не для моего взлëта, а для рубки бабла. Для Стенли канат приподнимает сам Кроуби. Долговязый и жилистый британец ожидаемо в чёрно-золотом.       Рефери, довольно взрослый араб, но при этом энергичный и подвижный, казалось, общается глазами с шершнем. А я вдруг совершенно по-новому осмотриваю зал вокруг. Когда вся моя жизнь успела схлопнуться до размера этой Усадьбы? Я не так уж плохо существовал. Родители работали, и мы не были затворниками, позволяя себе поездки к морю и походы в горы. Если не пропускать зов Луны, вспышки ярости и страха, то оборот брался под контроль. Но меня угораздило вляпаться, а дальше «добрые» друзья любезно упекли нас сюда под бочок настоящим хищникам. Тихое место — хорошее название для триллера. Но я к этому месту с успехом привыкал, обживал его и даже адаптировал под себя. Здесь, в Усадьбе, всё уже казалось на своих местах. Ещё немного, и начну метить территорию. Ещё бы… быть уверенным, что с мамой всё в порядке.       Ловлю себя на мысли, что сейчас, настраиваясь на бой, не призываю воспоминаний о Славке. Наверное, потому что от его присутствия уже не больно, а правильно. Он рядом, я даже знаю где… На расстоянии касания руки от раиса Джибейда. По ту сторону неволи Славе было некуда идти, как и мне здесь без него не было бы спокойно ни одной минуты. Мой Комарик принял единственно правильное решение для влюблённого человека. Разделить новый террариум со мной и вдвоём осваивать этот ад, исключить быть слабостью, удвоить силу. Комаров ловит мой взгляд и кивает. Араб рядом касается пальцем своего уха, и Слава, чуть наклонив голову к его плечу, шевелит губами. Джибейд приподнимает бровь, а дальше… мой взрослый мальчик справится. Впереди ждут двенадцать раундов с сильным опасным противником, вот что требует полной моей концентрации!       Первые три минуты мы со Стенли показываем энергичный танец в полном контакте. Британец сначала с темпом не соглашается, но я его раскручиваю. На агрессивный вид шаффла. Зрители то выдыхают с рёвом и стоном, то забывают вдохнуть. Судьи едва успевают считать очки, а нащëлкали мы их друг другу немало — не размениваясь на одиночные выстрелы, выдавая разом пулемётные серии ударов. Мы боксируем по правилам, просто не все ясно видят, как работаем руками и ногами. Золотой Стенли меняет темперамент на глазах. Его лишили удовольствия работать жалом, но кулаки британца отменные. Мы держим друг друга в напряжении, ища прореху в защите, но вот беда — никто проигрывать, словив нокаут, не собирается.       Мне даже интересно, как бы проходил бой, не крутись здесь на небольшом пятачке ринга такое солидное бабло? И если бы Стенли не был настолько высокомерен. Я заставил шершня изменить горделивой стойке, чуть вжать голову в плечи и поднять выше руки. Не бывает боксёров-флегматиков, все мы агрессивны, каждый хочет срубить противника точным нокаутом. Каждый нокаутëр должен помнить, что наносит своим ударом сотрясение мозга сражëнному бойцу. Поэтому, как говорил Шефнер, мы в ответе за каждое такое пробитие. Нужно сделать его максимально грамотным. Тренер не учил нас перед каждым выходом на ринг неистово желать победы или быть готовыми к досадному поражению. Шефнер постоянно повторял, что мы не должны нанести ни одного необдуманного удара противнику. Потому что бумерангом может вернуться грамотная или безграмотная ответка. Мы получаем тех противников по жизни, которых заслуживаем. Смешно, но в глазах Золотого Шершня отражается молодой и безбашенный я, почуявший свою силу. Тогда тренер сказал очередную правильность, которую я уложил на самую удобную полку, чтобы всегда можно было дотянуться: «Сильному противнику ты не проигрываешь, а даёшь послабление. Побеждая слабого, помогаешь ему расти».       Немного боксёров, осознавая своё превосходство, прекращают избиение на ринге и дают побеждённому по очкам устоять до финального гонга на ногах. Стенли явно не из таких. Не знаю, вложил в его голову это Кроуби, или его личность была таковой, но этот боец не видит ничего, кроме победы. Более того, он вышел на ринг победителем, словно сделал мне одолжение. Когда я оставил на его скуле первую красную метку, он расстегнул первую пуговку на жёстком английском воротнике. Шефнер следит не за нашими движениями, а за последующими за ними реакциями корпуса и головы. Ударов почти никто из людей в полной мере не различает. Я в этом уверен. Ещё знаю, что отец хорошо считает очки.       Моя личная победа состоит в том, что я сейчас сдвигаю тектонические плиты превосходства тех, кто проигрывать не привык, не хотел и платит не за это. Милтон провёл намного больше боёв с сильными противниками, но в какой-то момент победа потеряла яркий вкус и цвет, превратившись в повседневную работу. Сейчас Стенли оживает на глазах, звенит крыльями, злится, соскакивая с иглы гордыни, потому что до чёртиков не хочет верить — этот обычный Богомол из Рашки держится наравне с Шершнем уже десятый раунд.       Когда очередной раз приходится скакать в свой угол, напарываясь на презрительные взгляды британцев, я вижу отца:       — У Милтона больше точных попаданий.       — Я знаю, но тут люди. Мы и так явление в их глазах с такой скоростью. Но я не буду проявлять излишнюю агрессию и не позволю британцу опрокинуть меня на ринг. Разрыв в шесть очков? Я оформлю ничью.       — Два раунда!       — Он меня больше не коснётся, бать! Шеф! Два раунда в вашу честь! И во славу настоящей российской школы бокса. Ну… чутка по-богомольски! — я подмигиваю в подлезшую очень близко камеру.